арод бурно приветствовал вокняжение Владимира Мономаха. Всем — ремесленным людям, молодшим купцам, селянам, рядовичам, закупам, смердам и холопам — казалось, что вот сейчас и пришёл настоящий народный князь. И на первых порах, когда уменьшили резы, когда запретили продавать в рабство за недоимки, когда вздохнули с облегчением все низы, а приспешники Мономаха называли эти законы смердолюбием, так оно и было. Но были и другие дела, которые народ, если про них и знал, не мог бы осудить однозначно.

В один из первых дней после вокняжения, объезжая свои новые владения, а по-иному говоря, вспоминая старое, — ведь в молодости он уже жил в Киеве, в годы правления отца, и помогал ему в сем трудном деле, — Владимир Мономах заглянул в Печерский монастырь.

Избавленные от грозящего народного бунта и погрома монахи встретили нового киевского князя поклонами. Его предшественник и двухродный брат Святополк Изяславич часто баловал монастырь дарами. Отправляясь куда-либо, всякий раз принимал благословение от монастырского игумена, а возвращаясь, тоже заглядывал в Печерскую лавру и благодарил Бога за окончание трудного пути. В день своей кончины он хотел стоять Пасхальную литургию именно здесь, да не успел.

Искони княжеская власть на Руси была опорой монастырям и храмам. Именно князья закладывали храмы, помогали монахам дарами и наделяли их угодьями. Редко кто из бояр и ещё реже знатных купцов мог расщедриться на такое, а простой люд мало и неохотно вносил свою лепту: Ибо сильны ещё были тёмные языческие привычки. Церковь нещадно обличала их, боролась с душой народа, как с деревянными идолами, но много ещё должно было утечь воды, чтобы простой люд совсем забыл о памяти предков. Русскую душу не поймут ни греки, ни латиняне, ни иудеи — даже князья и то не спешили совсем отрываться от земли.

Владимир Всеволодович показал себя обычным князем-гостем — принял благословение игумена, помолился перед мощами святого Антония Печерского и его ученика Феодосия. Передал монастырю дары и трапезовал вместе с монахами, благо не миновали ещё все пасхальные празднества. А после, беседуя с игуменом, поинтересовался летописанием.

   — Слышал я, будто князь Святополк Изяславич наказал здешним монахам сотворить повесть, откуда есть пошла земля Русская?

   — Истинно так, сын мой, — кивал головой игумен, важный, словно боярин. Он и был боярского рода и даже приходился кем-то по женской линии покойному Путяте Вышатичу — Брат наш, Нестор, сей труд пишет уж тринадесять годов без малого.

   — Желал бы я побеседовать с сим учёным мужем.

Игумен выказал согласие и поднялся, чтобы проводить князя в келью летописца.

Нестор только-только приступил к работе. Он дорисовал красную заглавную буквицу, дождался, покуда высохнет краска, и взялся за перо, чтобы описать мятеж киян и послание к Мономаху в Переяславль. Прежде было некогда — то Пасха, то ждали мятежа и погромов, то встречали нового князя и служили благодарственные молебны. Нестор уже прописал, как Мономах въехал в Киев во главе своих дружин, когда дверь в маленькую келью отворилась и вошёл сам князь. Невысокий, широкоплечий, в ярких одеждах, живой и порывистый в движениях несмотря на лета — недавно исполнилось шестьдесят, а по виду моложе, — новый киевский князь заполнил собой тесную келью и, загородив оконце, словно источал свет — так ярки были его корзно, охабень и дорогой пояс, расшитые золотом и серебром. Рядом с облачённым в тёмную рясу худощавым, отрешённым Нестором он казался ещё моложе и живее.

   — Здрав будь, брат Нестор, — первым молвил Владимир.

   — И тебе поздорову, княже, — степенно ответил монах.

   — Чего ж я тебя не видал при въезде в лавру?

   — Выходил я, княже, — кивнул Нестор, — да только скоро ушёл. Труд мой, — он глянул на разложенные листы, — к суете не расположен. Книги, как и летописание, должны твориться в тиши и покое, дабы душу ничто не отвлекало от общения с Богом.

   — И ты уже тринадцать лет сей труд пишешь? Позволишь ли взглянуть на твоё творение?

   — Сие творение не моё, — вздохнул Нестор. — Сие есть погодная запись всего, что свершилось на Руси. А дела, большие и малые, о коих я пишу, творят суть люди с Божьей помощью — князья, бояре, воеводы, чёрный люд. Я же, недостойный, лишь на пергамент переношу запись об их делах.

Владимир Всеволодович прошёл к столу, присел, вглядываясь в исписанные уставным письмом листы. Он любил читать, и читал с удовольствием. Нестор, радуясь, что нашёл наконец читателя — ибо книги пишутся для того, чтобы их читали, — сам отыскал начальные листы и подкладывал их один за другим для удобства. Сухие, цветом и на ощупь ставшие схожими с пергаментом руки его слегка дрожали от волнения.

Мономах одни листы пробегал беглым взглядом, выхватывая лишь отдельные имена, другие просматривал со всем тщанием. Дела давно минувших дней не волновали его — события последних лет были ближе и потому значительнее. Слишком много всего приключилось за последние двадцать-тридцать лет. Эти-то строки он просматривал с куда большим тщанием. А потом вдруг оторвался от чтения и взглянул на Нестора.

— Сей труд я забираю с собой, — сказал Владимир. — Дабы, и тебя не отвлекая, и сам не отвлекаясь, в тиши и спокойствии прочесть. После вынесу своё суждение.

Нестор хотел было возразить, что труд его не завершён, что не принято забирать летопись из монастыря, где ей и место, но промолчал, не смея спорить с новым киевским князем. За тринадцать лет бытности летописцем Нестор успел многое узнать и понять: всякая власть от Бога и всякая власть стремится сполна оправдать сие утверждение.

Забрав летопись, Владимир Мономах воротился в Киев, где надолго погрузился в чтение. Труд Несторов был велик — с самых первых годов, ещё до Рюрика, начинал он своё повествование, перечисляя, каким обычаем жили славяне до прихода варягов из-за моря и каковыми были до воссияния над ними света христианства. Далее шли деяния первых князей — Олега, Игоря, Ольги и сына её Святослава. Много и красиво расписывал летописец Мономахова прадеда Владимира Крестителя, коего уже начали в народе величать Красным Солнышком. После было описание свары, затеянной Святополком Окаянным, — и тут впервые Владимир раздумчиво нахмурился. Ибо жития святых Бориса и Глеба, страстотерпцев за землю Русскую, были написаны так, словно это были обычные люди, а не первые русские святые. Борис водил полки своего отца и не считал войну зазорной, коли что и было в нём от праведника, так то любовь к братьям. А Глеб — про него вообще не упоминалось ничего вплоть до его смерти от рук наёмных убийц.

Дальше — больше. В конце Владимир Мономах откровенно мрачнел, читая прилежно выписанные строки. Совсем не таким виделся ему мир — не так шли дела в Киеве и Чернигове, Переяславле и Новгороде, Владимире-Волынском и Диком Поле. Вспоминалось, что Нестор был другом Святополка Изяславича и писать «Повести временных лет» начал по его наказу, то есть заранее оправдывая все его дела и принижая роль других князей. Особенно раздосадовало Мономаха то, что его-то дела остались незаметны, — везде на первом месте киевский князь, а он, самый сильный и влиятельный князь на Руси, только на втором. Словно это не по его слову поднимались полки на битву с половцами, не его слово мирило и ссорило, не он исподволь направлял и Святополка, и Святославичей, и Ростиславичей. Будто не он один заставил наконец великого князя приструнить Давыда Игоревича, и не ему кланялись половцы. Выходило, что за всем этим стоял Святополк Киевский, а Владимир Переяславльский был у него чуть ли не в подручниках! А ведь всё могло быть наоборот — ежели б он двадцать лет назад был чуть твёрже и сумел переломить боярскую силу, когда после смерти Всеволода Ярославича кияне выкрикнули в князья Святополка. Или четыре года спустя — если б захотел надавить, не слушая голоса народа, и изгнал Святополка, запятнавшего свою княжью честь ослеплением Василька Теребовльского. После той усобицы Святополк смотрел ему в рот, боялся слово сказать, не посоветовавшись с ним, истинным князем русским, а в летописи всё описано не так! Хвалят Святополка за то, что он приструнил Давыда, а осуждают лишь за его легковерие и мягкость. И про то, что к нему в гости иноземцы ездили и подолгу живали, — тоже прописано. И как он сына своего женил на самых лучших невестах, а дочерей своих с выгодой для Руси замуж отдал. И как он породнился с Комнинами, скрепив союз с Византией.

Совсем не такой хотел видеть Владимир Мономах летопись земли Русской. Ныне он — великий князь, и дальнейшее летописание будет под его строгим надзором. Но прежде следует исправить уже написанное.

Несколько дней спустя Мономах отвёз «Повести временных лет» в Выдубицкий монастырь.

Это было любимое место, куда в последние годы жизни ездил его отец Всеволод Ярославич. Сам Мономах тоже не обходил монастырь стороной и посылал ему богатые дары. Оделил его землёй и ловищами по Днепру в первые дни своего вокняжения. Печерский монастырь не получил покамест ничего — за то, что поддерживал Святополка Изяславича. Теперь, став великим князем, Владимир Всеволодович мог более не притворяться — он ревновал власть к своим братьям и радовался, получив золотой стол. И не мог допустить и мысли, чтобы после Святополка Изяславича что-то осталось. Была б воля — вовсе вымарал его имя. Но о таком негоже было и думать. Значит, расправиться с памятью о своём предшественнике надо было иным путём.

Выдубицкий игумен Сильвестр был давним другом Владимира Мономаха. В стенах Выдубиц обретался отец Василий — бывший духовник Мономаха и его доверенное лицо, по наказу переяславльского князя побывавший в узилище Василька Теребовльского. Позже он составил свой рассказ о тех событиях, и тот лежал втуне до сего дня, ибо в Выдубичах не велось своего летописания.

Игумен Сильвестр не мог сдержать удивления и радости, когда узнал, что Владимир Мономах сызнова посетил его монастырь. Был он так же сух, как и Нестор, но двигался не в пример живее. Глаза горели удивлённо-радостным огнём, когда он принимал в палатах своего покровителя и друга.

По приказу Мономаха двое слуг внесли ларец, где покоилась «Повесть».

   — Сей труд забрал я из Печерского монастыря, — молвил Владимир, когда исписанные листы легли на стол перед Сильвестром. — Прочтя, понял я, что не всё верно описывал Нестор, лукаво помышляя о возвеличивании Святополка Киевского, коий был князь ничтожный, волей и духом слабый и полководец худой.

   — Да, княжьи добродетели были ему не ведомы, — покивал Сильвестр, — он более всего радел о своей выгоде, нежели о Руси. И сребролюбием страдал чрезмерным. Иное дело ты, сын мой. Твоими благими делами долго будут ещё люди восторгаться.

   — Вот и желаю я, чтоб мои дела и дела иных князей по правде были описаны в «Повести временных лет» — потомкам в назидание. Ибо не о славе мирской пекусь. — Владимир подвинул к игумену несколько листов. — И не желаю я, чтоб вот это оставалось в памяти народной. Ныне настают новые времена. И деяния наших предков должны быть описаны по-новому.

   — Перепишем, — взглянув на листы, согласился Сильвестр. — Как ты повелишь, так всё и перепишем! Сам, лично, перепишу.

   — Но верно ли ты понял, как надо всё переделать? — понизил Мономах голос. — Ведаешь ли ты настоящую правду о делах волынских, новгородских и киевских? Ведь Нестор и предшественник его, Никон, знать не знали, что мои люди многое видели и оставили для меня свидетельства. Нестор не бывал в походах сам и не может знать точно, кто на самом деле водил полки — киевский князь или кто иной. И чьими в таком случае были победы, а чьими — поражения. И много ещё чего не знал Печерский летописец. А ты знаешь, — Мономах по-особому, настойчиво-вкрадчиво, взглянул в глаза Сильвестра.

   — Да, князь, — кивнул тот. — Всё, что ведомо тебе, ведомо мне.

   — Так постарайся же, — Мономах выпрямился, — сделать так, чтобы и потомки наши знали это. А я за то в долгу не останусь.

Нестор, вскоре скончавшийся, так и не увидел более своей «Повести временных лет». И ту повесть, что писал он, никто более не видел. Осталось прежним лишь название.