Свадьба — последнее, что успел сделать Святополк Изяславич в жизни. Полгода спустя перед самой пасхальной заутреней ему стало худо. Князь велел приготовить постель, прилёг немного отдохнуть — и более уже не встал.

Народ праздновал Пасху. На улицах и площадях пестро одетые горожане христосовались, меняясь крашеными яйцами, угощались блинами, пели песни и слушали скоморохов. Сновали туда-сюда коробейники, продавая пироги и сласти. В этот день даже бояре раскланивались с горожанами, а во многих усадьбах готовились пиры. Но весть о смерти великого князя заставила Киев забыть о празднике.

Путята Вышатич был в Берестове, когда умер Святополк. Едва боярин узнал о смерти князя, то бросил все дела и умчался в Киев. Там, едва вылезши из коляски, кликнул своего сотника Акинфа.

   — Скачи в Чернигов, доложись князю Давиду Святославичу. Скажи — Святополк умер, тебе пора пришла занять отчий и дедов стол.

Старый боярин хорошо пожил при Святополке. Князь был слаб духом и во всём полагался на своих бояр. Посему и рассчитывал усадить на киевский стол такого же тихого и кроткого князя, чтобы можно было без помех жить прежней жизнью. Деятельный Владимир Мономах не подходил Путяте Вышатичу, спокойный незаметный Давид Святославич — другое дело.

   — Батюшка, — бросился к боярину сын Мишата, — чего это будет, а? Князь-то, бают, помер! Чего ж теперь?

   — А ничо! — гаркнул Путята. — И неча рот разевать. Живо скачи к свату, пущай наших подымает. Как зачнут кияне шуметь, так пусть кричат Давида Черниговского на княжение.

Мишата просиял и кивнул.

Владимир Мономах узнал о кончине Святополка на другой день к вечеру. Он собирался к праздничной вечерне, когда доложили о спешном гонце. Им оказался сын боярина Захара Сбыславича Иван. Ещё задыхаясь после скачки, молодой боярин спешился и преклонил колена перед переяславльским князем.

   — Княже, — выдохнул он, — брат твой, Святополк, умре. Кияне на вече сошлись, тебя на княжение зовут. Ступай, княже, на стол отчий и дедов.

Владимир ничего не ответил. Он долго ждал этого известия, надеялся услышать его как можно раньше, и вот оно — свершилось. Святополк умер. Путь к золотому столу свободен. Только протяни руку — и вот тебе власть над Русью.

Дважды уже был Мономах близок к вершине — двадцать лет назад, когда умер его отец, последний Ярославич, но старшая отцова дружина предпочла Владимиру Святополка, старейшего в роде Ярославовых внуков. И четыре года спустя, когда Святополк ослепил Василька Ростиславича, и за сие преступление его можно было сместить. Оба раза кияне помешали — встали сперва за дедовские обычаи, за древнее лествичное право, второй раз — защищая своего князя и свои дома. Теперь, бы им тоже не его звать, а Давида Святославича. А что, если и правда — позвали уже Давида? Что тогда будет, коль два князя сразу придут княжить в Киев? У Мономаха сила, за Давидом — Русская Правда.

   — Ты ступай покамест, — молвил он в ответ на вопросительный взгляд Ивана Захарьича и пошёл в домовую церковь.

Глядя на иконы сквозь колеблющееся пламя свечей, Мономах слушал и не слышал голос священника, не в такт шевеля губами — по привычке, а не от сердца повторяя слова литургии. Как во сне, не видя, подошёл к благословению и молча, понуря голову вышел из храма. Молча прошёл к себе в покои, закрылся и только тут дал волю чувствам.

Его звали — заходили стольники, стучала в двери молодая жена, приходил даже сын Ярополк. Мономах не желал никого видеть.

Меж тем в Киеве народ бурлил. Откуда-то просочилась весть, что Путята Вышатич послал гонца в Чернигов — звать на княжение Давида Святославича.

А с ним вместях боярин Василь и почти все старые дружинники. Новость вмиг облетела пол-Киева.

   — Это чего ж деется-то, кияне? — горячился мостник Ратша. — Сызнова бояре хотят нам на шеи кровопивца усадить? Только одного скинули — нового готовят!

   — Чего брешешь? — осаживали мостника. — Нетто черниговский князь — кровопивец?

   — А кто ж он есть? Вспомяни, кто его братец? Не Олег ли, коий половцев на Русь наводил?

   — Истинно так, — вступил в разговор перебравшийся из-под Чернигова купец. — Семнадцать годов тому, как приходили поганые. Сельцо моё сожгли, тятьку хворого да матку порубили!

   — Во-во! Это он так на своих, на черниговцев войной шёл, — подзуживал мостник, — а на нас, киян, как давить будет! Перемрём все, как один!

   — Да кто ж его призовёт-то? Кому он надобен?

   — Как — кому? А Путяте Вышатичу, тысяцкому! Он середь бояр первый кровопивец!

   — Да ишшо жидов приваживает, — задребезжал старческий голос. — Будто своих бояр нам мало — так ишшо и энтих нам на шею посадили!

   — Во всём они, жиды, виноваты! Скоро совсем по миру пойдём, — затосковал купец-черниговец.

   — Ой, лишенько! Ой, что деется! — запричитали бабы. — Конец света настаёт!

   — Цыц, дуры! — закричали на них. — И кшыть отсюда! Без вас разберёмся!

   — А чего разбираться-то! — размахивал руками Ратша. — Айда к Путяте! Скажем — не хотит Киев Святославичей!

   — К Путяте! К Путяте!.. Жидов бей! — загомонили в толпе. Разгорячённые люди обрадовались, как дети, найдя себе дело. Одни кинулись по домам за топорами и вилами. Другие хватали что под руку попадётся. Купец-черниговец обернулся мигом, словно жил тут, рядом, притащил охотницкий лёгкий лук. Ратша-мостник поигрывал топором.

   — Не хотим!

   — Сами себе князя промыслим!

Киев поднялся. Похватав дубье и колья, кияне бросились к боярским усадьбам. Нашлись и такие, кто в первую голову мыслил не о Путяте, а о его соседях. Спешили к домам иудеев, бежали к монастырям, ибо многие монахи также промышляли ростовщичеством.

Путята Вышатич был дома, сидел, пил сбитень, когда к его воротам подступила толпа. Услышав неясный шум, кликнул воротника — чего, мол, приключилось.

Вместо воротника к отцу ворвался Мишата. На сыне не было лица.

   — Батюшка! — не своим голосом воскликнул. — Людство шумит!

   — Ну и чего? Чего хотят-то?

   — Тебя им надоть!

   — А боле им ничо не надо?

Но Мишата только помотал головой, отказываясь отвечать. Путята отправился на крыльцо.

Там уже собирались его отроки, торопливо поправляли брони и хмуро косились на боярина. Толпа разразилась грозными криками. В ворота бухнуло несколько камней.

   — Выходь, боярин! — раздавались крики. — Отвечай за свои дела!

   — А ну брысь, холопьи души! — закричал Путята. — Живо по домам, не то поплачете!

Но эти угрозы только распалили толпу. Камни замелькали в воздухе, в ворота тяжело бухнуло бревно. Несколько самых горячих голов — среди них мостник Ратша — карабкались на высокий забор. Камень упал на крыльцо, немного не долетев до Путяты.

   — Бей холопов! — закричал он.

Отроки вскинули луки. Те, кто успел взобраться на забор, рухнули наземь, простреленные. Первые смерти окончательно взбесили народ. В ворота застучали топоры.

Путята юркнул в дом. Навстречу метнулась старуха-жена и невестка, обе с белыми от страха лицами — лезли не только через ворота, несколько отчаянных уже проникли в усадьбу со стороны клетей.

Путята ринулся в свои покои, подхватил меч, завозился с кольчугой. Снаружи рёв толпы всё усиливался. Когда он выскочил на крыльцо, ворота уже были проломаны, и толпа схватилась с боярскими отроками.

Киев бушевал четыре дня. Разошедшиеся кияне уходили дубьём самого Путяту и сына его Мишатку, разграбили двор, подожгли усадьбу. Распалённые пролитой кровью, пошли дальше, грабя сотских и других бояр. Досталось и еврейской общине — улицу запалили с двух сторон, грабили дома, тащили серебро, рухлядь и утварь. Кидали камнями в княжеский терем, кричали угрозы самой княгине и её детям, не слушая увещеваний митрополита.

На пятый день бояре собрали новое посольство и отправили его в Переяславль. «Приходи, князь, в Киев, — сказали послы, — если же не придёшь, то знай, что много зла сдеется. Пограбят не один двор Путяты или сотских и жидов, но пойдут на княгиню Святополкову, на бояр, на монастыри, и ты, князь, дашь Богу ответ, ежели монастыри разграбят».

Больше Мономах не думал. Не к братьям Святославичам — к нему пришёл Киев на поклон. Его, а не следующего по старшинству Давида Черниговского хотели видеть на золотом столе. Время пришло.