Сперва Мстислав заехал в Переяславль, к отцу, ибо ехал своими землями, да и не было желания спешить к Святополку Изяславичу. Хоть и не был близко знаком со стрыем, в глубине души ревновал его к великому княжению, которое могло быть у его отца. И слепили-то Василька Ростиславича в его городе! И распря меж князьями — его рук дело! Не говоря о том, что он хочет удалить Мстислава из родного Новгорода!

Владимир Мономах обрадовался приезду сына, которого видел последние годы урывками, а внуков и внучек вообще знал только по рассказам Гиты. Княгиня, погостив у сына, снова воротилась к мужу и успела родить ему сына, Андрея.

Мономах переменился — стал словно меньше ростом, резче обозначились залысины на высоком лбу, на висках и в бороде больше стало седины. Но вместе с тем переяславльский князь не утратил живости движений и блеска глаз, а руки, когда он обнял переросшего его на голову сына, были по-молодому крепки.

   — Здравствуй, здравствуй, Мстиславка, — заулыбался князь, оглядывая обветренное лицо сына и узнавая в нём юношу, которого последний раз видел мельком шесть лет назад. — Как живёте-можете?

   — Твоими молитвами, на жизнь не жалуемся, — ответил Мстислав. — Дома все здоровы.

   — А как Христина?

   — Христя тоже здорова и шлёт тебе поклон. Сама приехать не смогла. — Мстислав замялся, не зная, говорить ли отцу о новой беременности жены.

   — Ты береги её, живи в любви и согласии, — наставительно заметил Мономах. — Добрая жена — мужу краса и честь. А при худой... Но тебе-то грех жаловаться!

Он бы говорил и дальше — как-никак много лет не виделись, — но тут на крыльцо один за другим стали подниматься бояре.

   — Кто это с тобой? — повернулся Мономах к гостям.

   — Мужи новогородцкие, — «цокая» на новгородский лад, ответил Мстислав. — Муж нарочитый Гюрята Рогович, степенный посадский Дмитрий Завидич и с ними Никита Ядреич.

   — От Великого Новгорода мы слово принесли князю киевскому Святополку, — важно, как и положено посадскому, начал Дмитрий Завидич.

   — Добро, добро, — уловив важное для себя в речах и повадках бояр, ответил Владимир. — Передохните покамест, в баньку сходите, а вечером пир. На другой день в Киев отправимся. Ждёт нас Святополк!

Святополк Изяславич измаялся, ожидаючи. Он ещё в начале лета послал гонца Владимиру Мономаху, изложив свою великокняжескую волю. На хорошем коне от Киева до Переяславля скакать не более двух дней, но миновало больше месяца, прежде чем пришёл ответ — дескать, грамоту твою получил, думаю. И ещё месяц миновал, прежде чем пришло ещё одно известие — жди в Киеве с сыном. Но вот уже месяц листопад (октябрь. — Прим. авт.) перевалил за вторую половину, скоро пятая годовщина ослепления Василька Теребовльского, а никого нет.

И вот наконец — гонцы. Владимир Мономах с сыном Мстиславом и боярами въезжает в Золотые ворота.

Нерадостно было в последние годы в тереме великого князя. Сын Мстиславушка погиб во Владимире-Волынском, старший сын Ярославец как проводил сестру Сбыславу в Краков к Болеславу, так там и остался, не спешит пока на Русь. Только весть прислал, что сватается к сестре Болеслава. Жена, половчанка Тугоркановна, померла позапрошлой зимой. Осталась одна младшая дочь, Предслава, которую пора выдавать замуж. Наблюдая за другими князьями, за их детьми и внуками — у Ярославца от первой жены, венгерской княжны, сестры Ласло, детей не было, — Святополк всерьёз стал сам подумывать о новой женитьбе.

К старости князь сделался скуп, хотя говорил, что это — бережливость. Мол, половцы и княжеские усобицы только разоряют землю, всё меньше податей платит народ, вот и приходится князю, чтоб сохранить богатство, копить золото и серебро и, коли нет других доходов, делать всё, чтобы не лежало мёртвым грузом в сундуках, а росло, принося прибыль. Спасибо иудейскому старшине, Якову Иовичу, надоумил отдавать серебро в рост. А какие резы брать — про то «Русская Правда» лучше знает.

Скуп был Святополк, каждую ногату считал, и когда услышал, что Мономах и Мономашич притащили с собой целую толпу, которую надо кормить и отдаривать в ответ на их подарки, досадливо поморщился. Потом вспомнил, что «толпа» — это новгородцы, с которыми жить его сыну. И скрепя сердце сам спустился в клети, где лежало добро, и долго перебирал связки мехов и пересыпал с ладони на ладонь серебряные гривны.

Но досада досадой, а принять гостей надлежало так, чтобы даже въедливый Мономах понял — киевский князь велик и богат безмерно. Пущай не думает, что от бедности просит он Новгорода — величия ради.

Сказано — сделано. И когда Владимир Мономах с сыном и боярами поднялись по широкому красному крыльцу, оно было выложено дорогими коврами. В палатах крытые камчатой скатертью столы ломились от яств, выставленных на золотых и серебряных блюдах, а вина были выставлены самые лучшие и дорогие. Сам Святополк, высокий, худощавый, с тщательно расчёсанной бородой, в платье, отороченном соболями, встречал дорогих гостей.

   — Вот радость-то, брате Владимир! — повторял он, обнимая невысокого коренастого Мономаха и похлопывая его по плечу. — Наконец-то свиделись!

Он радовался нарочито показно, словно двухродные братья расставались на долгие годы, хотя с момента встречи у Сакова миновало лишь два месяца. Не менее восторгов выпало и на долю Мстислава.

   — А, каков витязь! — Святополк и Мстислав были почти одного роста, но младший гораздо шире старшего в плечах и здоровее телом. — Богатырь! Былины о тебе слагать, сыновче!.. Ну да мой Ярослав таков же. Жаль, далеко он — занят моими делами в Польше, при Болеславовом дворе. Но вы ещё свидитесь, непременно!

О Польше Святополк упомянул вскользь — пущай, мол, видят Мономах и Мономашич, что он так привык вершить великие дела, что уже может спокойно передоверить их сыну. Дескать, Польша мне не важна, невелика страна, и пользы от неё нету. Зато о сыне распространялся долго. Уже когда завершился обряд представления ко двору новгородских бояр и все сели за столы, Святополк долго говорил о Ярославе — при дворе Ласло Венгерского его принимают, в Кракове свой человек, а там и дальше шагнёт.

Ярослав — или, как его звали за глаза другие князья, Ярославец, был незаконным сыном Святополка. Первая княгиня умерла рано, не успев родить мужу дитя. Да он и не горевал — к времени, как та скончалась, Святополк встретил Любаву, новгородскую простую девушку, что работала на княжом дворе. Она стала его наложницей и родила четверых детей — двух сынов и двух дочерей. От второй жены, половецкой, у великого князя тоже не осталось наследников, и дети простолюдинки были поставлены вровень с другими княжичами.

За угощением сидели долго. Сам Святополк ел мало, пил и того меньше, отговариваясь на вечное своё нездоровье, но зато донимал гостей разговорами. То одному боярину, то другому приходилось отрываться от дичины, пирогов и кубков мёда, чтоб ответить на Князевы расспросы. Святополка интересовало всё — часто ли тревожат Новгород набегами ятвяги, чудь и литва, с охотой ли ходят иноземные купцы и из каких земель приплывают чаще, что везут и что увозят. Куда плавают русские купцы, какие товары меняют и на что. Велики ли доходы с боярских вотчин, не жалуются ли на недород. Доходят ли охотники до Белого моря и каковы богатства тех земель. Даже сколько лет назад горел Новгород. Всё ему надо было знать. Бояре отвечали осторожно, больше кивали: да, купцов много, да, товары берут разные и ещё больше привозят, да, земля родит... Все понимали, куда клонит великий князь.

О деле заговорили позже, после трапезы, когда перешли в другой покой, убранный столь же богато. Владимир Мономах дивился про себя — он знал скупость брата и его приверженность к простоте — не от скромности, а от жадности, частое употребление испортит дорогую вещь. Знать, неспроста так расщедрился.

   — Как великий князь и всем князьям отец и брат старший, коего надлежит слушаться и чью волю выполнять, — заговорил Святополк, — порешил я исправить несправедливость, творимую на Руси. Издавна повелось, что в Новгороде сидит наместник великого князя. Ныне великий князь я, а сидит в Нове Городе сын двухродного брата моего, князя Переяславльского. И надумал я удалить его из Новгорода, взамен же дав моего сына Ярослава. Он витязь доблестный, муж смышлёный. Вскорости женится на сестре Болеслава Польского. А Мстиславу Владимиричу даю я богатую Волынь.

Мономах переглянулся с сыном. Если Мстислав сядет на Волыни, с запада его будет удерживать Польша, новый король которой, Болеслав, будет в двойном родстве с Ярославом и великим князем. С юга будут подпирать владения Ростиславичей. С севера — передравшиеся между собой Всеславичи и Литва. А с востока — Пинск и Туров, владения великого князя. Мстислав окажется в кольце. Да и получив Волынь из рук великого князя, потеряет самостоятельность. Чтобы сын Мономаха, внук греческой царевны, сын английской принцессы и супруг принцессы шведской, ходил в подручниках?

   — Все ли слышали слово великого князя? — Владимир Мономах обернулся к новгородским боярам и снова посмотрел на Святополка. — Вот, Святополче, сын мой, а вот новгородцы. Пусть они возьмут сына твоего и идут в Новгород, а мой сын хоть сейчас поедет во Владимир-Волынский.

Довольный Святополк кивал головой. Всё складывалось как нельзя лучше. Сам строптивый Мономах соглашался с его приказом — «пусть мой сын хоть сейчас едет во Владимир...» Он — великий князь! Распустив губы в улыбке, он спокойно смотрел на поднявшегося с места Мстислава.

Мстислав по глазам отца понял, как ему надлежит действовать, и стоял, прижимая руку к сердцу.

   — Благодарствую за честь, Святополк Изяславич, великий князь киевский, — начал он. — За добро и за ласку. Лестно мне, что меня ты выбрал, чтоб почтить милостью своей. Я всего лишь молодший князь и должен слушаться тебя, как отца. Что ты ни прикажешь — я исполню. Но со мной мужи новгородские. У меня от Новгорода Великого тайных умыслов нет. Прослышали они, что ты меня к себе зовёшь, вот и приехали, слово Великого Новгорода с собой принесли.

Святополк кивал, ещё ничего не понимая и ожидая обычных в посольском деле околичностей и хвалебных речей.

Никита Ядреич и Дмитрий Завидич, прибыв в Переяславль, побеседовали с Владимиром Мономахом. И сейчас Завидич выступил вперёд, оглаживая бороду и невольно красуясь дорогой, обитой парчой собольей шубой.

   — Княже Святополк, — важно промолвил он, — тебя мы слушали. Выслушай и ты слово Великого Новгорода. То верно, что нет над Новгородом своего князя — по грамотам Ярослава Мудрого даны нам особые вольности, и терять их Новгород не намерен. Новгород от веку сам с князьями говорил, и сейчас присланы мы от всех городских концов, от боярства, купечества, святых отцов, ремесленного и чёрного люда, чтобы сказать — не хотим мы ни Святополка, ни сына его.

Словно ушат ледяной воды в жаркий полдень вылили на великого князя. Он выпрямился на стольце, хватаясь за перильца руками.

   — Это как так — «не хотим»? А ежели я прикажу?

   — Ежели у сына твоего две головы, то пришли его к нам, — спокойно ответил Дмитрий Завидич. — Этого князя, — он коротко поклонился неподвижно сидевшему Мстиславу, — дал нам Всеволод. Мы его сами вскормили себе в князья. Мстислав — наш князь.

   — Меня вам тоже ставили! И я при Всеволоде у вас князем сидел.

   — Ты сидел, да ушёл, — возразил боярин. — Ради Турова оставил Великий Новгород. Великое на малое не меняют!

   — Ещё как меняют! — Святополк подался вперёд. — Туров — отчина отца моего, Туров — моя земля!

   — Вот и сидел бы в своей земле, а на чужое рот не разевал! — вступил в спор Никита Ядреич.

   — Новгород — он ничей! Он сам по себе! — закипятился Святополк.

   — Сам по себе, это верно. — Дмитрий Завидич оставался спокоен и деловит, будто не с князем спорил, а с соседом об урожае толковал. — И живёт по своим законам!

   — А должен жить — по русским! Новгород — русский город!

   — От родства кровного с низовыми землями не отрекаемся, — согласно кивнул боярин. — Но и сами себе хозяева. А ты в наши дела не лезь.

Мстислав тихо сидел на лавке, переглядываясь с отцом. Мономах тоже не подавал голоса и словно не замечал ничего, но в душе тихо торжествовал. Его соперник, великий князь, терял своё лицо, споря с новгородским боярством. Он пытался заставить Днепр течь супротив течения. Но как у людей нет власти над реками, так у нынешнего великого князя не было более власти над доброй половиной Руси.

Наконец Владимир решил прекратить спор. Святополк получил отказ — негоже, чтоб и далее унижался.

   — Уж прости, князь-брат, — подал он голос, — но, видно, судьба такова. Волынь — она ведь отчина твоего брата. Сын твой сидит в ней по праву — твоему роду там и править, как великому князю должно. А Новгород пущай живёт, как привык жить, и судит, как привык судить. Верно в народе говорят — «Насильно мил не будешь». Не хотят Ярослава Святополчича новгородцы — что с ними поделаешь? Глас народа — глас Божий! А с Богом спорить — труд напрасный!

Святополк сердито посмотрел на переяславльского князя, что-то буркнул и замолчал.