Мстислав Владимирич тихо жил в Новгороде. Дочери Мальфриде исполнился едва годик, когда нежданно-негаданно прибыла в Новгород мать.

Княгиня Гита, Мономахова жена, последние годы хворала. Двадцать с малым лет душа в душу прожила она с Владимиром Всеволодовичем, родила ему сыновей и дочерей, но с недавних пор сдала. Будучи чужестранкой, она повсюду сопровождала мужа в его поездках, даже когда носила под сердцем младенцев. Отправилась она с ним в Ростов и только-только отстроившийся Суздаль, но осенние холода и проливные дожди измучили её, и Гита с полдороги повернула к старшему сыну.

Мстиславу о приезде матери поведал гонец. С тех пор как вторично вернулся в Новгород с молодой женой, князь не видел матери и не имел от неё вестей. Обрадовавшись, он предупредил Христину и переполошил всё Городище, готовясь принять княгиню.

В походе Мономах привык довольствоваться малым, а Гита с детства, когда погиб её отец и покончила с собой мать, скитаясь по чужим углам, тоже была лишена роскоши. Потому и поезд переяславльской княгини, который Мстислав выехал встречать за околицу, был невелик — два возка, в переднем ехала сама Гита с ближней холопкой, в другом везли её добро, по бокам скакал десяток верховых. Мстислав поравнялся с возком матери и поехал рядом, изредка поглядывая на её бледное лицо, утонувшее в пышном лисьем меху.

На колокольне городищенской церкви звонили колокола, когда княжий поезд въехал в ворота. Мстислав лихо соскочил с коня и подбежал к возку, чтобы помочь матери вылезти. Хрупкая, бледная от недомогания Гита почти повисла на руках сына. Годы сурово обошлись с женой Мономаха. Она стала ещё тоньше, особенно рядом с высоким статным сыном, глаза казались неестественно большими и ярко-синими, белизна щёк бросалась в глаза.

   — Гаральд, — ласково прошептала она, обнимая его плечи. — Гаральд...

   — С прибытием, матушка.

Дружина разразилась приветственными кликами, колокола ударили громче. Опираясь на руку сына, Гита поднялась по резным ступеням в терем.

Навстречу вышла Христина, неся на руках дочь Мальфриду. За нею мамки вели княжича. Испугавшись, девочка прижалась к матери, стала хныкать, а маленький Всеволод притих, тараща глазёнки на свою бабку, которой никогда не видел.

   — Добро пожаловать, матушка, — шёпотом промолвила Христина и, поклонившись, протянула свекрови дочку.

Гита улыбнулась, принимая девочку на руки. Её собственные дети почти все выросли — кроме самого младшего сына, Юрия, который был ещё малым ребёнком. Подросли и дочери. Она взглянула на неопределившееся лицо маленькой Мальфриды, перевела взгляд на её мать и, подметив общие черты, улыбнулась. У Христины отлегло от сердца, и она уже с облегчением вторично приветствовала свекровь.

В честь приезда княгини дружина пировала на Городище целых два дня. Мстислав выставил несколько бочек мёда и пива, устроил охоту, забив лосей и кабанов. Гуляли долго. Новгородский князь щедро кормил и поил своих людей, тем более что Рождественский пост подошёл к концу, начиналось Рождество. Праздновал весь город.

Жизномира не было дома — как и все дружинники, он гулял в княжьем тереме. Там же заваливался спать в жарко натопленной, смрадной от людского духа гриднице, а проспавшись, снова шёл на пир. Его домашние были предоставлены сами себе.

Так прошло несколько дней. Велга жила, томимая ожиданием. Девушка боялась дружинника — и тянулась к нему. Не только из-за его молодости, ласки и жарких объятий по ночам. В отличие от многих, он был к ней добр. И Велга ходила по дому, расцветая не по дням, а по часам.

Микула, когда Жизномир впервые увёл девушку с собой, притих, смирившись с тем, что не для слуги такая сладкая ягодка. Но когда дружинник исчез на несколько дней, он снова обратил на Велгу взгляд.

Новгород шумно, разгульно праздновал Святки. Гуляли и на Городище. Опасаясь высунуть нос за ворота, Велга стояла на пороге, жадно вслушиваясь в шум праздника, когда подобравшийся сзади Микула обнял её за талию. Девушка вскрикнула от неожиданности.

— Чего ты прыгаешь? — Микула потянул её вглубь двора, подальше от сторонних глаз. — Боярина дожидаешься? Нетто ему есть до тебя дело? Побаловался и бросил. Ничо... Такое уж холопье дело. Пошли со мной — я приласкаю не хуже. Старый-то конь — он борозды не спортит, хе-хе... А и сладка ты, ягодка, — бормотал Микула, тычась бородой ей в щёки и шею.

Велга сопротивлялась, отпихивая руки, шёпотом уговаривала отпустить, но, когда Микула всё-таки прижался мокрыми мягкими губами к её губам, не выдержала — оттолкнула так, что он упал в сугроб и опрометью выскочила за ворота.

Куда бежать? У кого искать защиты? Прав старик — холопья доля тяжкая: ни князю не пожалуешься, ни судье-сотскому. Слово хозяина всегда пересилит свидетельство раба — холопы даже сами в суде выступать не могут. Добро б снасильничал Микула — но ведь ещё и пальцем не тронул. Так ждать, пока старик завалит её, задрав подол?

Только один человек во всём свете мог ей помочь. Велга сломя голову бросилась бежать по улице.

Новгород гулял. Святки на Руси всегда праздновались широко, с размахом, как и Масленица. Даже на Пасху не было таких гуляний — как-никак, свои, природные праздники, дошедшие из седой дедовской старины. И сейчас улицы были полны народа, слышался смех, весёлые крики, песни скоморохов. Ничего не видя перед собой, расталкивая локтями толпу, задыхаясь, бежала через бурлящий Новгород Велга.

Жизномир был на Городище, у князя, и она летела туда, мимо изоб посада, вдоль заснеженного берега Волхова, где в потешной забаве «стенка на стенку» сходились новгородские парни.

Невелик труд — одолеть две версты. Велга торкнулась в высокие тесовые ворота.

   — Куды спешишь? — окликнул её отрок на стене.

   — К Жизномиру Гюргичу, господину моему. В дружине он княжьей, — хриплым шёпотом ответила Велга.

   — Нетто беда в доме? — догадался отрок. — Дружина вся пирует нынче. Ты подь сюды. Я хозяина твово сыщу, а там как Бог даст.

Велга так и повалилась на ступеньку крыльца, обхватив себя за плечи руками и от волнения не чувствуя холода. Что скажет десятник Жизномир? Не порешит ли наказать строптивицу?

Велга уже замёрзла и устала ждать, но тут двери гридницы распахнулись, и на двор высыпали хмельные княжеские дружинники. Молодецкая сила, взбодрённая мёдом, пивом и иноземными винами, горячила головы. Всяк хотел показать свою удаль, всяк спешил похвастаться перед друзьями. Одинокая девичья фигурка у крыльца сразу привлекла внимание. Велга не успела опомниться, как её окружили рослые ражие парни, многие в одних рубахах, несмотря на холод.

   — Эге, девка!.. Красивая... А ну, подь сюды. Да не боись, не замаем! — зазвучали клики. — Поцелуй, красивая! Меня первым!

Смутившись, Велга только отворачивала лицо, что ещё больше раззадоривало дружинников. Её уже начали хватать за руки, когда вышел и Жизномир. Недовольный тем, что пришлось покинуть пир, он не спешил подходить, но Велга, отчаянно ища защиты от новой опасности, углядела его и с криком бросилась навстречу.

   — А ну, стой! Куда! — Молодшая дружина кинулась по пятам и налетела на Жизномира. — Почто девку замаешь?

   — Моя девка, — спокойно ответил Жизномир. — Холопка моя.

   — А-а... — Гонор парней как ветром сдуло. С чужими холопами шутки плохи: причинишь вред — плати виру, а за женщину — вдвойне.

И надо ж было такому случиться, что мимо проходила княгиня Христина.

Гита задержалась у сына на праздники — слабое здоровье мешало ей сразу пуститься в путь. Женская половина терема тоже праздновала Святки — хотя и не так, как Князевы дружинники и простой люд. Обе женщины побывали на пиру у Мстислава, где сидели вместе с его боярами и ворочались к себе, чтобы приготовиться к вечерним игрищам. Гита ушла вперёд, а Христина чуть задержалась.

   — Почто шум? — окликнула она воев. Те склонились перед княгиней.

   — Вот, девка моя. — Жизномир распрямил спину и легонько толкнул красную, как маков цвет, Велгу. — До меня прибежала, — видать, случилось что...

   — Твоя? — Христина впилась взглядом в лицо девушки.

   — Моя. На днях в Плескове купил.

   — Ой ли? — прищурилась Христина. — А сдаётся мне, что не твоя то холопка. Велгой ведь её звать, так?

Покрасневшая так, что даже слёзы брызнули, Велга не могла больше молчать и повалилась на колени:

   — Матушка княгиня... не виноватая я...

   — Взять! — прозвучал холодный приказ. Дружинники застыли как вкопанные.

   — В поруб татя! — последовал новый окрик, и опомнившиеся парни схватили Жизномира за локти. Он был так ошеломлён, что даже не подумал сопротивляться и послушно дал себя увести.