Герман двигался в Дьёр окружной дорогой, не переезжал реку и поэтому не попал в Заколдованный лес. И достиг крепости на вторые сутки. Сразу же пришёл к коменданту, предъявил пергамент от Генриха, удостоверяющий данные ему полномочия. И спросил без обиняков:

— Здесь ли её величество Адельгейда?

Комендант смутился, глазки его забегали:

— Нет... не знаю... не могу судить...

— Как это — не можете? — высоко поднял брови немец.

— Третьего дня к нам пришла особа... с маленьким ребёнком... и слугой-кучером... утверждая, что она королевской крови... но доподлинно мы установить не сумели...

— Где ж она теперь?

— Под домашним арестом у меня в покоях. А слуге, паршивцу, удалось сбежать из-под стражи.

— Да? Сбежать?

— Мы его заперли в сарае. Так — поверите? — эта обезьяна сквозь трухлявую крышу вылезла наружу, оказалась на крепостной стене и, рискуя разбиться насмерть, сиганула в реку. Догонять не стали. Ночь была, темно. А к утру, я думаю, удалился от Дьёра на приличное расстояние.

— Бог с ним, со слугой. Я желал бы увидеть вашу арестантку.

— С удовольствием вас сопровожу...

Евпраксия повернула голову в сторону вошедшего.

Он её узнал сразу. Этот нежный профиль, мягкий овал смуглого лица, тёмно-русые курчавые волосы — цвета хорошо поджаренной хлебной корочки, и коричневые глаза — как лесные орехи... Но насколько императрица повзрослела за последние годы! Герман видел её впервые в Кёльне, десять лет назад, на венчании с Генрихом. Ей тогда было девятнадцать: лёгкая, воздушная, вся какая-то неземная, хрупкая, как китайский фарфор, и щебечущая, как пеночка... А теперь перед ним была усталая взрослая женщина с первыми морщинками возле губ и носа. Взгляд такой тревожный, неласковый, умудрённый жизненными невзгодами. Бледность щёк. Чёрное закрытое платье. Чёрная накидка на волосах...

Порученец кесаря поклонился:

— Здравия желаю, ваше императорское величество... Вы не узнаёте меня?

Евпраксия нахмурилась:

— Вы архиепископ Кёльнский?

— К вашим услугам, государыня.

— Я не государыня. Мы в разводе с мужем. А развод утверждён Папой Римским на соборе в Пьяченце.

— Ошибаетесь. Император заклеймил Урбана Второго как самозванца. Настоящий Папа — Климент Третий. И развод ваш в Пьяченце не действителен.

— Это казуистика. Крючкотворство. Не желаю вдаваться в мелочи. Главное одно: я навеки порвала с Генрихом и хочу вернуться на Русь.

Герман подошёл ближе, заглянул ей в глаза:

— Вы давали клятву Создателю, перед алтарём.

— Да, давала.

— Я с архиепископом Гартвигом, совершавшим обряд венчания, был тому свидетелем. Вы клялись сохранять верность императору, стать его помощницей, разделяя и радости, и невзгоды. И оставили потом в трудную минуту!..

Ксюша возразила:

— Прежде Генрих сам изменил обетам. Клялся на Кресте, а затем принуждал меня от Креста отречься. Разве это не святотатство?

Не смутившись, Герман продолжал настаивать:

— Заблуждался — да, находился под влиянием Рупрехта Бамбергского. Но, со смертью последнего, встал на путь истинный и вернулся опять в лоно церкви.

Женщина ответила сухо:

— Я не верю ни единому слову. Ни его, ни вашему.

— Ах, как вы меня огорчаете! — с сожалением произнёс священнослужитель и прошёлся по комнате взад-вперёд. — Ибо нарушаете заповедь Спасителя о милости к падшим. Генрих раскаялся, пожалел о содеянном и простил вам ваши слова на Пьяченском соборе. Так простите и вы его.

— Ни за что.

Говорить было больше не о чем, но архиепископ не отступил и, слегка помедлив, с нежностью сказал:

— Не упорствуйте, Адель. Вы же любите его.

Евпраксия молчала, опустив голову и поглаживая одеяльце Эстер.

— Любите, я знаю. Потому что любовь и ненависть — аверс и реверс одной медали. И тогда, в Пьяченце, и теперь... чтоб ни говорили... Он для вас — главный человек в жизни. Так же, как и вы для него. Связаны навечно. Можно уезжать, убегать, отречься, поливать грязью, оставаясь преданными друг другу. Если он умрёт, вы умрёте тоже.

Побледнев ещё больше, Евпраксия спросила:

— Но умри я, разве он умрёт? Сомневаюсь.

— И напрасно. Получив пергаменты с вашей речью в Пьяченце, Генрих слёг в постель, перестал есть и пить и вставал только для молитвы. Нам, друзьям, чудом удалось его образумить, убедив, что Папа — самозванец и развод не действителен.

Снова помолчав, женщина смягчилась:

— Император — человек настроения. И в Каноссу ходил под настроение, а потом, получив прощение у прежнего Папы, не замедлил его проклясть. Где гарантии, что, решив со мной воссоединиться, не запрет меня опять в замке, как прежде, и не станет издеваться с удвоенной силой?

— Вот гарантии. — И церковный иерарх вынул из-за пазухи свиток пергамента; раскатав его, торжественно прочитал: — «Мы, милостью Божьей, император Священной Римской империи и король Германский, Генрих Четвёртый, сын Генриха Третьего, из Франконской династии, повелеваем. Не считать брак с императрицей Адельгейдой, урождённой великой княжной Киевской Евпраксией, расторгнутым по причине нелегитимности Папы Урбана Второго и собора в Пьяченце. Сохранить пожизненно за императрицей все её привилегии и регалии. А возможных будущих детей, в этом браке рождённых, объявляем заранее полноправными наследниками нашими, наравне с сыновьями Конрадом и Генрихом от первого брака». Руку приложил... вот... взгляните...

Евпраксия взмахнула ладонью, не желая смотреть. Да и не могла, если откровенно, потому что по щекам её текли слёзы, застилая глаза. Из груди несчастной вырвалось:

— Как же это всё... запоздало!.. — И, достав платок, вытерла лицо.

Герман, чувствуя, что она колеблется, начал говорить с жаром:

— Никогда не поздно, ваше величество! Лишь одна необратимость существует на свете — смерть. Остальное можно поправить.

Дрогнув, Ксюша посмотрела на него снизу верх, как испуганное дитя:

— Я боюсь его... Я не знаю, что делать...

— Ехать, ехать в Германию! Не теряйте своего счастья!..