По мере продвижения корабля к северу осень быстро сменялась зимой. С каждой неделей погода становилась все хуже. Перегруженный работой экипаж едва справлялся с управлением кораблем. Из-за непрекращающихся снежных бурь скорость упала почти до нуля. До Нью-Йорка по-прежнему оставалось несколько сотен миль.

Видимость сократилась до предела. Если прекращался снег, корабль окутывал туман, такой плотный, что уже на расстоянии двух ярдов предметы полностью терялись из виду.

В каюте Арфлейна любовники тесно прижимались друг к другу, объединенные не столько страстью, сколько общими бедами. Манфред Рорсейн, единственный, посетил Ульсенна, доложив Арфлейну, что узник переносит заключение с определенной стойкостью и даже, отчасти, с юмором.

Арфлейн никак не отреагировал на эту новость. Его природная молчаливость настолько усилилась, что в отдельные дни он не произносил ни слова, с утра до ночи пролеживая на койке в каюте. В такие дни он ничего не ел. Ульрика лежала рядом с ним, положив голову ему на плечо, прислушиваясь к ударам полозьев о лед, скрипу рей, шуму падающего на палубу снега. Когда эти звуки заглушал туман, казалось, что каюта движется отдельно от корабля. В эти моменты к Арфлейну возвращалась страсть, он с каким-то отчаянием предавался любви, как если бы это было в последний раз. После этого он выходил на затянутый туманом мостик и молча выслушивал от офицеров отчет о пройденном кораблем расстоянии. Для экипажа он сделался зловещим призраком, и даже офицеры, за исключением Уркварта, чувствовали себя неловко в его присутствии. Они замечали, как резко состарился Арфлейн: его лицо избороздили морщины, плечи поникли. Он редко смотрел на них, в основном безразлично наблюдая за падающим на палубу снегом. Часто, явно не замечая этого, Арфлейн тяжело вздыхал, нервно теребя бороду. В то время, как Хансен и Рорсейн были удручены состоянием капитана, Уркварт намеренно не замечал его. Со своей стороны Арфлейн не обращал на Хансена и Рорсейна ни малейшего внимания. Уркварта же он старательно избегал. Не раз, стоя на мостике, он быстро спускался к себе в каюту едва завидев гарпунщика. Обычно Уркварт, казалось, не замечал его бегства, но однажды легкая улыбка скривила его губы.

Хансен часто разговаривал с Рорсейном. Юноша был для него единственным человеком, которому он мог доверить свои опасения. Экипаж охватила апатия, вызванная вынужденным безделием.

— Мне часто кажется, что когда-нибудь мы остановимся окончательно, — признался как-то Хансен, — и проведем остаток жизни среди этого тумана…

Рорсейн понимающе кивнул.

— Выше голову, мистер Хансен. Все образуется. Судьбе угодно, чтобы мы добрались до Нью-Йорка.

— Я хотел бы, чтобы капитан сам сказал об этом команде, — мрачно ответил Хансен. — Я хотел бы, чтобы он сказал им хоть что-нибудь…

Рорсейн вновь задумчиво кивнул.