За окном стояла сырая и холодная ночь, но в уютной гостиной виллы Лейксхэм были опущены шторы и ярко горел огонь. Отец и сын играли в шахматы. У последнего были весьма радикальные представления об игре, и поэтому он не раз ставил своего короля под удары без особой необходимости, что вызывало замечания у пожилой седовласой леди, которая мирно вязала, сидя у огня.
— Послушай, как шумит ветер, — сказал мистер Уайт, который поздно заметил, что совершил ошибку и старался помещать сыну увидеть ее.
— Я слушаю, — сказал тот, мрачно обозревая доску и вытягивая руку вперед: «Шах».
— Я думаю, что он вряд ли придет сегодня, — сказал отец, держа руку над доской.
— Мат, — ответил сын.
— Из всех ужасных, грязных, удаленных мест, — воскликнул мистер Уайт с неожиданной яростью, — наше наихудшее.
— Не волнуйся, дорогой, — сказала его жена примирительным тоном, — может быть ты выиграешь следующую партию.
Мистер Уайт резко оглянулся, как раз во время, чтобы перехватить обмен понимающими взглядами между матерью и сыном. Слова замерли у него на устах, и он спрятал виноватую улыбку в своей негустой седой бородке.
— Вот он, — сказал Герберт Уайт, услыхав, как громко хлопнула калитка и послышались тяжелые шаги.
Старик встал с суетливой поспешностью хозяина и, открывая дверь, приветствовал гостя, сокрушаясь по поводу погоды. Гость также посокрушался и так энергично, что миссис Уайт осуждающе покачала головой и тихонько покашляла. Наконец, в гостиную вошел ее муж в сопровождении высокого мощного человека с розовым лицом и крохотными глазками.
— Майор Моррис, — отрекомендовал он.
Майор пожал всем руки и, усевшись у камина в кресло, предложенное ему, c удовольствием наблюдал, как его хозяин доставал виски, рюмки и ставил маленький медный чайник на огонь.
После третьей рюмки глаза гостя заблестели, и он начал говорить. Маленький семейный кружок с живым интересом взирал на человека из дальних стран, а тот, развалившись в кресле, описывал удивительные события и бесстрашные подвиги, рассказывал о войне, чуме и необыкновенных народах.
— Двадцать один год прошел, — сказал мистер Уайт, кивая головой жене и сыну. — Когда Моррис уходил, он был как тростинка. А теперь посмотрите на него.
— Не скажу, что вам это повредило, — сказала миссис Уайт вежливо.
— Я бы сам хотел съездить в Индию, — сказал старик, — просто посмотреть.
— Лучше быть там, где вы сейчас находитесь, — сказал майор, покачав головой. Он поставил пустую рюмку и, слегка вздохнул, опять покачал головой.
— Я бы хотел повидать старые храмы, факиров и жонглеров, — сказал старик. — А что это вы начали говорить прошлый раз о лапке обезьяны или о чем-то в этом роде, Моррис?
— Ничего, — сказал тот поспешно. — Во всяком случае ничего достойного того, чтобы слушать.
— Лапка обезьяны? — повторила миссис Уайт с любопытством.
— Это то, что вы можете называть магией, — сказал майор туманно.
Его слушатели с интересом приготовились слушать. Гость рассеянно поднес к губам пустую рюмку и потом поставил ее на место. Хозяин наполнил ее.
Его слушатели с интересом приготовились слушать. Гость рассеянно поднес к губам пустую рюмку и потом поставил ее на место. Хозяин наполнил ее.
— Если взглянуть на нее, сказал майор, копаясь в кармане, — то это просто обычная лапка, высушенная как мумия.
Он вытащил что-то из кармана и показал собравшимся. Миссис Уайт с отвращением отпрянула, а ее сын, взяв предмет, стал с интересом рассматривать.
— А что особенного в ней? — спросил мистер Уайт, взяв ее у сына и, осмотрев, положил на стол.
— Старый факир положил на нее заклятие, — сказал майор, — а он — святой человек. Он хотел показать, что судьба управляет жизнью людей, и что те, кто вмешиваются в судьбу, делают это себе на горе. Он положил такое заклятие на нее, что три разных человека могут добиться от нее исполнения трех своих желаний.
Он говорил с таким убеждением, что легкий смешок собравшихся казался неуместным.
— Ну а почему же вы не загадали три желания, сэр, — спросил Герберт Уайт, подумав.
Майор взглянул на него так, как пожилой человек глядит на самонадеянного юнца.
— Я загадал, — сказал он тихо, и его красное лицо побледнело.
— И что, все три желания исполнились? — спросила миссис Уайт.
— Да, — сказал майор и они услышали, как рюмка застучала о его крепкие зубы.
— А кто-нибудь еще загадывал желания? — спросила леди.
— Первый человек получил исполнение всех трех желаний, — был ответ. — Я не знаю его первых пожеланий, но третий раз он пожелал своей смерти. Именно поэтому я получил эту лапку.
Тон, которым он сказал это, был столь серьезен, что все притихли.
— Теперь, раз ваши три желания оказались выполненными, Моррис, — сказал наконец старик, — зачем вам хранить лапку?
Военный покачал головой.
— Наверное, причуда, — сказал он медленно, — У меня была мысль продать ее, но я не думаю, что я это сделаю. Она уже наделала достаточно много бед. Кроме того, люди не желают ее покупать. Некоторые из них считают, что это сказка, а те, кто верят в нее, хотят сначала испытать, а затем заплатить за нее.
— А если бы вы могли снова получить три желания, — сказал старик, внимательно вглядываясь в майора, — захотели бы вы их снова загадать?
— Не знаю, — сказал тот. — Не знаю.
Он взял лапку, и покрутив между большим и средним пальцем, неожиданно бросил ее в огонь. Уайт, воскликнув, бросился к камину и вытащил лапку из огня.
— Пусть бы лучше сгорела, — сказал торжественно майор.
— Если она не нужна вам, Моррис, — сказал старик, — отдайте ее мне.
— Не отдам, — сказал его вдруг упрямо. — Я бросил ее в огонь. Если вы ее сохраните, не вините меня за то, что с вами случится. Бросьте ее снова в огонь, будьте разумным человеком.
Мистер Уайт покачал головой и внимательно рассмотрел свое приобретение.
— А как вы это делаете? — спросил он.
— Держите ее в правой руке и произносите вслух желание, — сказал майор, — но я вас предупредил о последствиях.
— Это похоже на «Тысячу и одну ночь», — сказала миссис Уайт, поднявшись и начав приготовления к ужину. — Может быть ты пожелаешь, чтобы у меня появилось четыре пары рук?
Ее муж вытащил талисман из кармана все расхохотались, когда майор с тревогой на лице, схватил его за руку: «Если вы хотите что-нибудь пожелать, — сказал он резко, — пожелайте, что-нибудь разумное». Мистер Уайт положил лапку обратно в карман и, расставив стулья, пригласил своего друга к столу. За ужином о талисмане почти забыли, а потом трое сидели, завороженные, слушая второй выпуск приключений майора в Индии.
— Если рассказ об обезьяньей лапке не более правдив, чем то, что он нам сегодня рассказывал, — сказал Герберт, после того, как за гостем закрылась дверь (тот спешил, боясь упустить последний поезд), то мы не очень много получим от нее.
— Ты заплатил ему что-нибудь за нее, отец, — спросила миссис Уайт, внимательно вглядываясь в лицо мужа.
— Сущую безделицу, — ответил он, — слегка покраснев. — Он не хотел этого, но я заставил его взять эти деньги. Он опять настаивал на том, чтобы я выбросил ее.
— Еще бы, — сказал Герберт, преувеличенно изображая ужас. — Да, мы теперь станем богатыми, знаменитыми и счастливыми. Тебе бы, отец, надо было бы для начала пожелать стать императором, и уж тогда тебе не пришлось бы находиться под каблуком своей жены.
Он вовремя увернулся от удара салфеткой возмущенной миссис Уайт. Мистер Уайт вынул из кармана лапку обезьяны и взглянул на нее с сомнением: «Я не знаю, что пожелать и это — правда, — сказал он медленно. — Мне кажется у меня есть все, что я хотел бы иметь».
— Наверное, если бы ты привел в порядок дом, ты был бы вполне счастлив, не правда ли? — сказал Герберт, положив ему руку на плечо. — Ну, — пожелай тогда двести фунтов стерлингов и этого будет достаточно.
Его отец, стыдливо посмеиваясь над cобственной доверчивостью, взял талисман, а сын с торжественным видом, но подмигивая матери, уселся за пианино и взял несколько внушительных аккордов.
— Я желаю иметь двести фунтов стерлингов, — четко и раздельно сказал старик.
Герберт сыграл туш на пианино, но он был прерван испуганным возгласом своего отца.
— Она задвигалась, — закричал он, глядя с отвращением на предмет, лежащий на полу. — Когда я произнес пожелание, лапка в моих руках завертелась как змея.
— Но денег я не вижу, — сказал сын, поднимая лапку и укладывая ее на стол. — И я готов спорить, что я никогда не увижу этих денег.
— Возможно, это тебе показалось, отец, — сказала жена, — взглянув на него с тревогой.
Он покачал головой: «Впрочем неважно, ничего страшного не произошло, но в любом случае я перепугался».
Они вновь уселись у камина, и двое мужчин докурили свои трубки. Снаружи ветер завывал все сильнее, и старик вздрогнул, услышав, как наверху хлопнула дверь. Воцарилась необычная и томительная тишина и она продлевалась до тех пор, пока старики не поднялись, чтобы отправиться спать.
— Я думаю, вы обнаружите деньги в большом мешке, который будет лежать посреди вашей кровати, — сказал Герберт пожелавший им спокойной ночи. — А наверху шкафа будет сидеть нечто ужасное, готовое прыгнуть на вас, как только вы возьмете эту нечестно приобретенную добычу.
На следующее утро зимнее солнце ярко освещало обеденный стол, и Герберт смеялся над вчерашними страхами. Вся комната приобрела прозаичную цельность, которой так не хватало ей прошлым вечером, и небрежно положенная грязная засохшая лапка на краю стола не внушала веры в приписываемые ей волшебные свойства.
— Наверное, все солдаты одинаковы, — сказала миссис Уайт, — как вы могли только поверить в такую чепуху? Разве в наши дни могут сбываться желания? Да если бы они сбывались, разве двести фунтов стерлингов могли бы нам повредить?
— Разве, что если бы они упали с неба прямо на голову, — сказал шутливо Герберт.
— Моррис сказал, что такие вещи происходят так естественно, — сказал его отец, — что ты можешь объяснить их совпадением.
— Но не начинай тратить деньги до того, как я вернусь, — сказал Герберт, вставая из-за стола. — Я опасаюсь, что они превратят тебя в злого и жадного человека, и нам придется лишить тебя этих средств.
Мать рассмеялась, проводила его к двери, и проследив, как он пошел по дороге, еще раз посмеялась над доверчивостью своего мужа.
Веселое настроение не мешало ей заниматься своими делами, открыть дверь почтальону и довольно резко характеризовать некоторых майоров, склонных к выпивке, когда она обнаружила, что почта принесла счет от портного.
— Наверное, Герберт опять отпустит немало шуток, когда вернется домой, — сказала она когда сели обедать.
— Наверное, — отозвался мистер Уайт, наливая себе пива, — но при всем при том, я готов поклясться, что эта штука задвигалась у меня в руке, это так.
— Ты наверное подумал, что она зашевелилась, — сказала его жена.
— Я точно тебе говорю, что это было так, — ответил супруг. — Я совсем не думал об этом. Просто я… А в чем дело?
Его жена не отвечала ему. Она наблюдала за странными передвижениями человека, стоявшего снаружи, который нерешительно разглядывал их дом. Казалось, что он не мог набраться духу, чтобы войти. Соединив в уме, его с двумя сотнями фунтов стерлингов, она обратила внимание на то, что незнакомец был хорошо одет, а его голова покрыта новой шляпой. Три раза он останавливался, не решаясь войти в калитку, и трижды возвращался назад. Четвертый раз он замер, держась рукой за калитку и, наконец, распахнул ее и пошел по дорожке. Миссис Уайт тотчас же отвела свои руки за спину и быстро, развязав тесемки своего передника, запихнула его за подушку кресла.
Она провела в комнату незнакомца, который, казалось, был смущен. Он участливо выслушал ее извинения за вид комнаты и одеяние мужа, которое обычно предназначалось для работы в саду. Затем она приготовилась ждать, что скажет незнакомец, проявляя при этом не больше терпения, чем это было отпущено особам женского рода.
— Меня попросили нанести вам визит, — наконец сказал он, стряхивая ниточку со своих брюк. — Я прислан от фирмы «Моу энд Мэггинс».
Женщина вздрогнула.
— Что-нибудь случилось? — спросила она, побледнев. — Что-то случилось с Гербертом? Муж остановил ее.
— Ну, ну, — сказал он поспешно. — Садись и не торопись с выводами. Я уверен, сэр, что вы не принесли нам плохих вестей, — и он пристально взглянул на посетителя.
— Мне очень жаль, — начал незнакомец.
— Он ранен? — спросила мать.
Гость кивнул в знак согласия: — Очень тяжело ранен, — сказал он тихо, — но сейчас он уже не испытывает боли.
— О, хвала Господу! — сказала старушка, сжимая руки. — Хвала Господу за это! Спасибо…
Она остановилась, когда зловещий смысл слов дошел до нее и она увидела ужасное подтверждение своих страхов в том, что гость опустил глаза. У нее перехватило дыхание и, повернувшись к своему мужу, который соображал медленнее, чем она, положила свою старую руку на его руку. Воцарилась тишина.
— Он был разрезан работавшим механизмом, — наконец сказал тихо посетитель.
— Он был разрезан работавшим механизмом, — повторил мистер Уайт с ошарашенным видом, — понятно.
Он мрачно смотрел из окна и, взяв руку своей жены в свою, сжал ее так, как это было в те дни, когда он ухаживал за ней сорок лет назад.
— Он был нашим единственным, — сказал старик, повернувшись к посетителю.
— Это ужасно.
Посетитель покашлял и, поднявшись со стула, медленно подошел к окну.
— Фирма желала бы передать вам свои искренние соболезнования в вашей огромной утрате, — сказал он, не глядя ни на кого.
Ответа не было; лицо старушки было белым, ее округлившиеся глаза, казалось, ничего не замечали вокруг, ее дыхание было почти не ощутимым.
— Я хотел бы также добавить, что «Моу энд Мэггинс» заявляют о том, что фирма не несет никакой ответственности за случившееся, — продолжал посетитель. — Они не готовы выплатить какую-нибудь страховку, но, учитывая заслуги вашего сына, представляют вам некоторую компенсацию за ущерб.
Мистер Уайт отпустил руку супруги и встав, посмотрел с ужасом на гостя. Его пересохшие губы с трудом прошептали слово: «Сколько?"
— Двести фунтов стерлингов, — прозвучал ответ.
Не услышав крика жены, старик слабо улыбнулся, вытянул перед собой руки, как слепец, и свалился на пол без сознания.
Старая пара похоронила своего сына на новом кладбище, расположенном в трех километрах от их дома. Они вернулись в дом, погруженный во мрак и тишину. Все прошло так быстро, что сначала они не могли даже сообразить, что произошло, и они ожидали, что может произойти еще что-то такое, что облегчит их бремя, слишком тяжелое для их старых сердец. Но шли дни и ожидание сменилось отчаянием, тем безнадежным отчаянием стариков, которое по ошибке называют апатией. Они подолгу молчали, порой часами не произнося ни слова, потому что им не о чем было говорить, и их дни стали утомительно долгими.
Через неделю после случившегося, старик, проснувшись среди ночи, протянул руку и почувствовал, что он один. Комната была погружена в темноту, а у окна он услышал сдавленные рыдания. Он привстал в кровати и прислушался.
— Ты замерзнешь, — сказал он нежно. — Ложись-ка лучше в постель.
— Моему сыну еще холоднее, — сказала его жена и сильно расплакалась.
Но в постели было тепло, а глаза отяжелели от сна и постепенно он перестал слышать рыдания. Он задремал и вдруг проснулся от внезапного возгласа его жены.
— Лапка обезьянки! — кричала она как обезумевшая. — Лапка обезьянки!
Он вскочил в ужасе:
— Где? Где она? Что случилось?
Она бросилась к нему через комнату.
— Я хочу ее, — сказала она тихо. — Ты уничтожил ее?
— Она в гостиной на полке, — ответил он с изумлением в голосе. — Зачем тебе она?
Она заплакала и засмеялась одновременно, и, наклонившись к нему, поцеловала его в щеку.
— Я только что придумала это, — сказала она, перемежая речь истерическими рыданиями. — Почему я раньше об этом не подумала? Почему ты об этом не подумал?
— Подумал о чем? — спросил он.
— О двух других желаниях, — ответила она быстро. — Мы загадали только одно.
— Разве этого тебе мало? — ответил он яростно.
— Нет, — воскликнула она с победным видом. — У нас есть еще одно. Спустись вниз, быстро возьми ее и пожелай, чтобы наш мальчик снова был жив.
Мужчина сел в постели, откинул одеяло трясущимися руками. Бог мой, ты сошла с ума, — воскликнул он в ужасе.
— Возьми! — Она тяжело дышала, — и пожелай… О, мой мальчик, мой мальчик!
Муж чиркнул спичкой и зажег свечку.
— Иди спать, — сказал он нетвердым тоном. — Ты просто сама не знаешь, что говоришь.
— Наше первое желание сбылось, — сказала старая женщина. — Почему бы не исполниться второму?
— Это совпадение, — пробормотал старик.
— Иди, возьми ее и произнеси пожелание, — закричала супруга и потащила его к двери.
Он шел в темноте и с трудом пробирался к гостиной, а затем к каминной полке. Талисман был на месте, и его охватил ужасный страх, что невысказанное желание может вернуть сюда его сына, разрезанного на части машиной, прежде чем он сможет сбежать из комнаты. У него перехватило дух и он едва нашел дверь. Его лоб был покрыт потом, он с трудом нашел дорогу к столу и, цепляясь по стене, наконец вернулся с гадкой вещицей в руках.
Лицо его жены казалось чужим, когда он вошел в комнату. Оно был бледным и напряженным от нетерпеливого ожидания. Он боялся ее.
— Произнеси желание, — выкрикнула она громким голосом.
— Это глупо и дико, — сказал он.
— Говори! — приказала жена.
Он поднял руку:
— Я хочу, чтобы мой сын снова был жив.
Талисман упал на пол и он с содроганием смотрел на него. Он дрожа опустился в кресло, а его жена с горящими глазами подошла к окну и подняла занавеску.
Он сидел, пока не окоченел от холода. Время от времени он глядел на свою супругу, которая всматривалась в темноту ночи. Догоревшая свеча бросала пульсирующие тени в потолок, стены, а затем, с последней вспышкой, погасла. Старик с несказанным облегчением по поводу того, что заклятье талисмана потерпело неудачу, вернулся в постель, а через минуту или две его жена молча и безвольно легла рядом с ним.
Никто не произносил ни слова, и двое лежали молча, слушая тиканье часов. Где-то скрипнула ступенька, мышь пискнула и юркнула за стену. Тишина угнетала, и некоторое время спустя старик, взяв коробок спичек, спустился вниз за свечой.
Внизу его спичка погасла и он остановился, чтобы зажечь другую, и в тот же миг он услышал стук во входную дверь такой тихий и осторожный, что его почти не было слышно.
Спички выпали у него из рук. Он стоял неподвижно, его дыхание остановилось. Тогда он повернулся, бросился бежать назад в свою комнату и закрыл за собой дверь. Третий стук прозвучал на весь дом.
— Что это такое? — закричала женщина, поднимаясь с постели.
— Крыса, — сказал старик трясущимся голосом. — Крыса. Она пробежала мимо меня по лестнице.
Его жена села в постели, прислушиваясь. Громкий стук раздавался на весь дом.
— Это — Герберт! — закричала она. — Это — Герберт!
Она подбежала к двери, но ее муж был быстрее, и схватив за руку, крепко удерживал ее.
— Что ты делаешь? — хрипло прошептал он.
— Это мой мальчик. Это — Герберт, — закричала она, отчаянно вырываясь из его рук. — Я забыла, что кладбище в трех километрах от нас. Зачем ты держишь меня? Отпусти меня. Я должна открыть дверь.
— Ради Бога не делай этого, — закричал старик, весь дрожа от страха.
— Ты боишься собственного сына, — закричала она, сопротивляясь. — Пусти меня. Я иду, Герберт, я иду.
Раздался еще стук, потом другой. Женщина резким движением вырвалась из рук мужа и выбежала из комнаты. Супруг побежал за ней на площадку, с мольбой воззвал к ней, но та уже сбегала вниз. Он услышал, как его жена со звоном стряхнула дверную цепочку, и как стала медленно отодвигаться нижний засов. Потом раздался ее голос; она задыхалась.
— Верхний засов, — выкрикнула она громко. — Спустись. Я не могу до него дотянуться.
Но ее муж на коленях искал на полу упавшую лапку. Если бы только он смог ее найти до того, как вошло в дом то существо, которое было снаружи. Дом вибрировал от канонады ударов, и он услышал звук стула, придвигаемого женой к двери. Он услышал, как засов со скрипом пополз назад, и в тот же миг он нашел лапку обезьяны и отчаянно прошептал свое третье и последнее желание.
Стук внезапно прекратился, хотя его эхо все еще звучало в доме. Он услышал, что стул отодвинули назад и дверь открылась. Холодный ветер с улицы ворвался в дом, и он услышал громкий долгий вопль жены, вопль отчаяния и горя. Это придало ему смелости и он сбежал к ней на помощь вниз.
На тихой и пустынной улице мерно раскачивался уличный фонарь.