Пропахший йодоформом коридор

Набит битком в пылающем июле,

И всем хирург выносит приговор.

Гудят палаты, как пчелиный улей.

«Дорогу, эй!» Носилки волокут:

Лица не видно, кто-то ранен пулей.

Тарелки грязные с остатком блюд

Раздетая хожалка-проститутка

Проносит в кухню. А у двери ждут

С головкой забинтованной малютка,

Хромающий брюнетик-агроном

И женщина, взывающая жутко.

Закрылась дверь, и вдруг потрясся дом

От взвизгивания, всхлипывания, рёва…

Там женщину ланцетным лезвиём

За миг её паденья рокового

Скоблит палач и плод её любви

В ведро бросает грязное… Готово!

И с фартуком, забрызганным в крови,

Хирург выходит в коридор вонючий

С хорошенькой сестрой. А визави

Уж новый стон от муки неминучей,

От боли, подступившей к животу.

К больным, лежащим безобразной кучей,

Подходит врач. Схвативши на лету

Клочок письма, он вертит папиросу.

А к быстро покрасневшему бинту

Уж муха льнёт. Привычному вопросу

Ответив: «Не валяйте дурака»,

Уходит доктор к новому допросу.

И там в углу я видел старика:

Он высох весь, он умирал, но всё же

Подёргивалась слабая века,

И с каждым днём пронзительней и строже

Смотрел он взором дикого орла.

Он был скелет в грязно-лиловой коже,

Не мог пошевелиться, и текла

Слизь жёлтая на простыню. И это

Ему простить хожалка не могла

И выкинуть в окно грозила. Где-то

Служил он раньше в банке, но теперь

Он гас один в зловонном лазарете.

Воспоминанья ли былых потерь,

Иль юных дней, когда он был любимым,

Вставало в нём, когда, как жалкий зверь,

Он вдруг стонал под зноем нестерпимым.

Он вспоминал блондинку, орденок

И ужины парадные по зимам.

И как имел он пару стройных ног,

Почётный пост, зелёные конторки

И созывал знакомых на пирог,

А не жевал обглоданные корки.

Теперь давно не ел он ничего,

Лишь руку синюю тянул к махорке.

Но злился на соседа своего

За съеденную грушу. Пред хожалкой

Он весь дрожал, когда она его

Ругала и прибить грозилась палкой,

Смеясь на членов скрюченных красу,

На остов, обнажившийся и жалкий.

Когда она, рыча подобно псу,

Его приподнимала на кровати,

Обрубки ног дрожали на весу

В присохшей марле и кровавой вате.

Но час пришёл. Он, кажется, уснул.

Кончался день. Настала тишь в палате…

Румяный врач соседу подмигнул,

Пощупав пульс немеющий и вялый.

Колоколов вставал субботний гул

Над городом, и луч заката алый

Проник в окно, старик раскрыл зрачки

И, руку выпростав из одеяла,

Хожалке дал последние куски,

Сказав: «Прощай» со взором просветлённым —

В котором прежней не было тоски.

Он умирал спокойным, просветлённым,

Затем, что он простил за всё и всех.

Простил больнице, простыням зловонным,

А ей простил её звериный смех…

О, мой наставник в смрадном лазарете!

Среди всего, что искупает грех,

Среди всего, что видел я на свете,

До гроба я в молитвах пронесу

Матрац твой грязный, кроткий взор и эти

Обрубки ног кровавых на полу