Из Москвы вернулся Павлуша.

Он с атаманом Аничковым проник в столицу с северной стороны, пристроившись к ярославскому обозу. Как был схвачен Аничков, Павлуша не знал: народ возмущали они на разных улицах. Павлуша вначале был на Покровке, а потом пошел в Китай-город. Потолковав кое-где с холопами, он захотел подойти к усадьбе князя Телятевского. Думал, может, кого встретит из знакомой дворни. И верно, вскоре увидел, как на улицу вышла старуха Авдотья.

Брела старуха, постукивая клюкой, медленно, и Павлуше пришлось терпеливо ждать, покуда она завернет за угол. Там догнал ее Павлуша.

— Ты кто? — подслеповато уставилась на него старуха.

— Павлушку помнишь?..

— Господи!.. А я давеча по твою душу свечку ставила. За упокой. Слыхала, порубили тебя татары.

— Рано хоронишь, матушка. Еще нету той сабли, что про меня сделана.

— Откель же ты взялся? — удивлялась она.

Павлуша приложил палец к губам.

— Ишь ты! — смекнула Авдотья. И спросила совсем тихо: — Ивашка-то Болотников, что у стен стоит, не наш ли?

— А то кто ж! — гордо улыбнулся Павлуша.

— Над-оть, какой власти сподобился!

— Погоди, войдет Иван Исаич в город, новый тебе кожушок даст. У боярских девок отберет, а тебе даст.

На, скажет, Авдотья, носи. Твой-то весь рассыпался… Ты вот что, ответь, князь Андрей Андреич здравствует?

— И-и, милый. Нету его в Москве. Он сперва за царя Бориса был. Потом в темницу его упрятали. Потом выпустили да опять хотели взять — за что, не ведаю, — а он убег. Прихватил мужиков, что в доме оставались — и поминай как звали.

В Москве Павлуша пробыл три дня.

Про гибель Аничкова услыхал от людей. Говорили, что смерть свою он принял без страха. Не дождались прислужники Шуйского стонов и воплей. Даже посаженный на кол, призывал атаман бить господ, кричал, что царь Димитрий Иоаннович жив и скоро отомстит всем изменникам. Палачам пришлось застрелить Аничкова.

— Вечная ему память, — тяжело произнес Иван Исаевич, выслушав Павлушу и перекрестившись.