Царю доложили добрую весть: из войска Болотникова переметнулся Ляпунов с дворянским отрядом.

«Вот оно!.. Началось. Внял господь моим молитвам».

— Слыхал ли ты, брат, — царь довольно взглянул на Ивана Шуйского, — мореходцы сказывают, когда корабль течь дает, с него крысы бегут первыми? Стало быть, потек, а? Что скажешь?

— Воистину. Почитай, скоро до самого Ивашки доберемся.

Василий Шуйский уже не раз пытался переманить дворян щедрыми посулами, предупреждая: коли холопы возьмут верх и столицей овладеют, ни боярам, ни дворянам, никому из лучших людей блага не будет. Опомнитесь, призывал он, с кем пошли? Вор Ивашка в «листах» своих велит холопам московским побить всех господ.

И вот свершилось! Уразумели.

Царь пожелал увидеть переметчика Ляпунова.

— Что, блудный сын, — царь улыбнулся, заглядываясь на стать Ляпунова, — воротился?

— Виноват, государь.

— Ну, ну. Кто старое помянет, тому глаз вон. Служи мне честно — по заслугам воздам.

— Благодарствую, государь, за твою милость.

— Ты вот что, Прокопий Петрович, скажи — слыхал ли, что волей покойного царя Федора Иоанновича ездил я в Углич и сам видел убиенного царевича Димитрия?

— Как не слыхать, государь, — ответил Ляпунов, но взглянул на Шуйского с удивлением.

— Да, да, убиенного, — повторил царь. — А то, что по нашему сыску было объявлено, будто царевич сам закололся в падучей болезни, то неправда. Годунов так велел. На него, злодея, управы не было. — Помолчав, Шуйский продолжил: — А скажи мне, Прокопий Петрович, пришел ли с войском Болотникова новый самозванец?.. Ты его видел?

— Нет, государь, не видел. Но слыхал, что в Литве он.

— Добро. Иди покамест. Тебе и людям твоим велю из казны денег дать.

Откланявшись, Ляпунов пошел к двери.

— Стой, — окликнул его вдруг Шуйский. — Написал бы ты письмо Пашкову. Так и так, мол, царь ко мне милостив и тебя на службу зовет. Приходи скорей с повинной, а царь наш Василий Иванович по чести тебя примет, щедротами не обойдет.

— Напишу, государь.

Едва ушел Ляпунов, как царю доложили, что схвачен лазутчик Болотникова — атаман Аничкин. В другой раз Шуйский потребовал, чтобы при нем учинили атаману допрос, но сейчас подумал, чего там у мужика выпытывать. Ляпунов небось поболе знает.

— Как схватили его?

— На Арбате посадских баламутил: будто жив царь Димитрий. Что прикажешь, государь?

— На кол посадить, — процедил Шуйский. — При народе!

Опять Димитрий!.. Когда же тень его перестанет тревожить царей? Как сотворить, чтоб не вред приносило им имя царевича, а пользу?..

Долго сидел Шуйский, раздумывал. Потом вскочил, зашагал по хоромам.

Грамота Пашкова! Та грамота с красной печатью. Боярам и «лучшим людям» якобы от царя Димитрия Иоанновича, который уже здесь находится, под московскими стенами.

«Ну, Истома, — рассуждал Шуйский, — сослужил ты мне службу той грамотой. Вот что надобно сделать — созвать народ и показать ее всем. Гляньте, мол, люди московские, как дурачат вас от имени убиенного. Гляньте, аж царская печать приставлена красная. И все — обман! Ежели сия грамота и впрямь Димитрием Иоанновичем послана, я сам отворю ему ворота и на трон усажу. Соберите ходоков да пошлите к Болотникову — пусть покажет царя. А как воротитесь — скажете, кого видели…»