Папа Фран разбудил ее, размахивая опрыскивателем для растений.

– Фран, милая! – сказал он, действительно опрыскивая ее. – Давай просыпайся! Ну, хоть на минуточку.

У Фран был грипп, хотя на самом деле это у гриппа была Фран. Из-за него она уже три дня подряд прогуливала школу. Этой ночью она съела аж четыре найквила[10] и уснула на кушетке, дожидаясь, пока папа придет домой. В телевизоре какой-то мужик впаривал зрителям метательные ножи. Голову будто набили вареной шерстью пополам с соплями, а лицо было сплошь мокрое, как промокашка для проростков.

– Погоди! – прокаркала она и раскашлялась так, что пришлось взять себя за бока.

Потом кое-как села.

Папа был тенью в комнате, полной теней. Тень эта предвещала беду. Солнце еще не показалось из-за горы, и в кухне горел свет. Возле двери стоял чемодан, а на столе – тарелка с яйцами. Фран вспомнила, что голодна как волк.

– Меня не будет какое-то время, – продолжал папа. – От недели до трех. Но не больше. Позаботься о летнем народе в мое отсутствие. В следующие выходные приедут Робертсы. Завтра или послезавтра занесешь им продукты. Будешь покупать молоко – проверяй срок годности. Застели все постели свежими простынями. Список дел по дому я оставил на холодильнике. В машине хватит бензина на разъезды.

– Погоди, – сказала Фран. Каждое слово причиняло боль. – Куда ты едешь?

Он сел на край кровати, потом что-то из-под себя вытащил – старую игрушку Фран, обезьянье яйцо.

– Ты же знаешь, я их не люблю. Ты бы убрала.

– Я тоже много чего не люблю, – парировала Фран. – Куда ты едешь?

– На молитвенное собрание в Майами. Нашел про него в интернете.

Он пододвинулся и положил ей руку на лоб, такую прохладную и ласковую, что она закрыла глаза.

– Ты уже не такая горячая. Джоанни меня подбросит, машину оставляю. Ты же знаешь, мне надо быть в мире с Господом.

Джоанни была вроде как его подружка, не постоянная.

– Я знаю, что тебе надо остаться дома и приглядывать за больной дочерью, – сказала Фран. – Ты, в конце концов, мой отец.

– Как я могу за тобой приглядывать, если я не примирился с Господом? Ты и понятия не имеешь, что я наделал.

Понятия Фран, конечно, не имела, но угадать могла.

– Прошлой ночью тебя не было дома. Видимо, ты пил.

– Я не про эту ночь говорю, – отозвался он. – А про жизнь.

– Все это… – начала Фран и снова принялась кашлять.

Кашляла она так долго и мучительно, что перед глазами закружились звезды. Несмотря на боль в ребрах и на то, что всякий раз, как удавалось глотнуть хоть немного воздуха, она тут же выкашливала его обратно, после найквила все казалось мирным и безмятежным, будто папа спел ей колыбельную. Веки у нее снова отяжелели. Может, потом, когда она проснется, он даже приготовит ей завтрак.

– Я тебе оставил две стодолларовые бумажки у плиты, – сказал папа. – Значит, мне на бензин и пожертвования – всего пятьдесят. Ну, ничего, Господь подаст. Скажи Энди, пусть отпускает продукты и все прочее в кредит. Если кто будет спрашивать, я уехал. А если кто скажет тебе, будто знает он день и час, так имей в виду, Фран: человек этот глуп или лжет[11]. Все, что нам дано, – это ждать и готовиться!

Он похлопал ее по плечу и подтянул одеяло до ушей. Когда она проснулась в следующий раз, было уже за полдень и отец давно уехал. Температура держалась в районе тридцати девяти. Все щеки после пульверизатора для растений обметало вспухшей красной сыпью.

В пятницу Фран все-таки пошла в школу, потому что не знала, чем еще заняться. Жар немного спал, но это не помешало ей заснуть в душе и проснуться, только когда в колонке кончилась горячая вода. Фран позавтракала арахисовым маслом прямо из банки, вприкуску с сухими мюсли, и так не смогла вспомнить, когда она ела в последний раз до того. А по дороге до школьного автобуса она распугала кашлем всех окрестных ворон.

Три урока, включая математику, она благополучно проклевала носом, а потом с ней случился такой припадок кашля, что мистер Рамер отправил ее к медсестре.

– Чего я совсем не понимаю, Фран, так это какого черта ты сегодня вообще приперлась, – сказал он.

Это было, мягко говоря, несправедливо. В школу она честно приходила – каждый раз, как заканчивались дела поважнее, – и всегда отрабатывала все практические работы.

Медсестра, скорее всего, позвонит отцу и отправит Фран домой, лечиться. Это представляло некоторую проблему, но по дороге в медкабинет она, по счастью, встретила в раздевалке Офелию Мерк.

У Офелии был собственный автомобиль – ни много ни мало «Лексус». Прежде они с родителями были «летние люди» – приезжали всего на сезон. Но теперь стали жить тут круглый год, в собственном доме на Хорс-коув, возле озера. Много лет назад Фран и Офелия целое лето играли вместе в Барби, пока отец приводил этот самый дом в порядок: выкуривал осиные гнезда, перекрашивал кедровую обшивку, ломал старый забор. Куклы принадлежали Офелии, а отец – Фран. С тех пор девочки, в общем-то, и не разговаривали особо, хотя пару раз папа приносил оттуда бумажные пакеты со старыми вещами (с некоторых даже ценники не отрезали).

Потом Фран резко припустила в росте, и обноски кончились: Офелия как была малявкой, так и осталась. Наверняка она и во многих других отношениях осталась прежней: хорошенькой, застенчивой, избалованной и покорной. Ходили слухи, что ее родители решили переехать сюда из Линчбурга насовсем после того, как учителя поймали Офелию целующейся с другой девчонкой в туалете на школьной вечеринке. Может, так, а может, это мистера Мерка турнули с работы за профессиональную несостоятельность – выбирай, что больше нравится.

– Офелия Мерк, – сказала Фран, – пошли к медсестре Таннент, и там ты скажешь, что собираешься отвезти меня домой прямо сейчас.

Офелия открыла рот, потом закрыла и кивнула. Температура у Фран опять поднялась до тридцати девяти. Медсестра Таннент даже записку ей написала с указанием немедленно покинуть территорию школы и не заражать других учеников.

– Я не знаю, где ты живешь, – сказала Офелия на парковке, роясь в сумке в поисках ключей.

У Фран был полный карман туалетной бумаги, чтобы сморкаться, и банка колы.

– Выезжаешь на местную сто двадцать девятую. – Офелия кивнула. – Дальше вверх до Уайлд-Ридж, мимо охотхозяйства.

Фран откинулась на подголовник и закрыла глаза.

– Дьявол, совсем забыла. Заедем сначала в магазин? Мне еще у Робертсов надо прибраться.

– Легко, – сказала Офелия.

– Извини, что приходится тебя напрягать.

Фран отвернулась и уставилась в окно.

В магазине она взяла Робертсам молоко, яйца, цельнозерновой хлеб для сандвичей и мясную нарезку, а себе – тайленол и еще найквила и вдобавок банку замороженного апельсинового сока, бурритос для микроволновки и пакет печенья.

– В кредит, – сказала она Энди.

– Между прочим, папаша твой вчера тут выступил, – в ответ сообщил он.

Энди облизнул палец и стал неторопливо листать линованный блокнот, пухлый от чужих долгов. Найдя нужную страницу, он так же неторопливо подшил туда чек Фран.

– После всего, что он отчебучил, лучше б ему здесь больше не показываться. Передашь, что я сказал.

– Передам, когда увижу, – ответила Фран. – Они с Джоанни вчера утром укатили во Флориду. Ему опять надо примириться с Богом.

– Это не с Богом твоему папаше надо примиряться, в первую-то очередь, – многозначительно обронил Энди.

Фран раскашлялась так, что вся согнулась.

– Ну, и что он наделал? – спросила она не очень внятно, когда сумела выпрямиться.

– Хотел бы я сказать тебе, девочка: ничего такого, что нельзя было бы поправить хорошей подмазкой и добрым словом, но это еще как посмотреть. Райан уж очень завелся.

Половину случаев, когда ее папа изволил бухать, Энди и его кузен Райан тоже странным образом оказывались причастны, несмотря даже на то, что округ был «сухой». Райан держал спиртное у себя в фургоне на парковке – подходи кто хочет, знай только, как правильно спросить. Вполне приличное пойло привозили из-за границы округа, из Эндрюса. Но самое лучшее время от времени доставал и продавал Энди с Райаном папа Фран. Все говорили, что его товар слишком, мать его за ногу, хорош, чтобы быть полностью натуральным, и это была чистая правда. Когда папа Фран не мирился с Богом, он влипал во всевозможные неприятности. Вот и на сей раз он наверняка пообещал что-нибудь такое притаранить, чего Бог ему притаранить очевидно не даст. Но как бы там ни было, это не проблема Фран. С Энди хлопот вообще никогда не случалось, да и от Райана держаться подальше тоже нетрудно, особенно если ездить за покупками в светлое время дня.

– Я ему передам.

Офелия читала список ингредиентов на конфетном фантике, но Фран могла поклясться, что на самом деле она слушает. Когда они сели обратно в машину, она сказала:

– Если ты оказываешь мне услугу, это еще не значит, что тебе стоит лезть в мои дела.

– О’кей, – буркнула Офелия.

– О’кей, – закрыла вопрос Фран. – Теперь давай проедем мимо Робертсов. Это вон там, на…

– Я знаю, где живут Робертсы, – перебила Офелия. – Моя мама все прошлое лето играла у них в бридж.

Робертсы прятали запасной ключ под искусственным камнем на газоне, как все нормальные люди. На пороге Офелия замялась, словно ждала, что ее пригласят войти.

– Давай уже, дуй внутрь! – подтолкнула ее Фран.

Что можно сказать о доме Робертсов? Да в общем-то ничего. Дом как дом. Повсюду шотландская клетка, пивные кружки в виде толстяка Тоби да статуэтки собак, делающих стойку, бегущих по следу, несущих в пасти обмякшие тушки птиц.

Кроме хозяйской спальни.

Фран специально подождала, пока Офелия заметит картину.

– Это что, мистер Робертс? – спросила Офелия, на глазах приобретая интересный оттенок красного.

– Наверное, да, – небрежно отозвалась Фран. – Хотя сейчас он в среднем сегменте поширше будет. Это миссис Робертс рисовала. Все фруктовые вазы и деревья осенью на первом этаже – тоже ее. Холст, масло. У нее студия там, под холмом. Даже холодильник есть, только в нем ничего интересного – одни бутылки с белым вином и пакет ванильной глазури для торта.

– Вряд ли бы я заснула, когда над головой висит такое, – поделилась впечатлениями Офелия.

Изображенный в полный рост мистер Робертс улыбался им, ровным счетом ничего не стесняясь.

– Может, он и спит в чем мать родила, – задумчиво сказала Фран и принялась так кашлять, что ей пришлось сесть прямо на кровать.

Пузырь соплей торжествующе выдулся у нее из носа и плюхнулся на ковер.

Фран убралась в остальных комнатах и по-быстрому пропылесосила первый этаж. Офелия тем временем поменяла полотенца в ванной и изловила паука, поселившегося в корзине для мусора. Паука она вынесла на улицу. Фран хотела было обсмеять ее за это, но духу как-то не хватило. Они прошли по комнатам, проверяя, чтобы все лампочки в люстрах были исправны и нигде не торчали провода. С Офелией то и дело случалась истерика при виде очередной фруктовой вазы миссис Робертс (холст, масло.) За работой она тихонько что-то напевала себе под нос. Они обе ходили на занятия школьного хора, и Фран поймала себя на том, что слушает голос: ну да, сопрано, светлое и одновременно теплое по тону. У самой-то Фран было контральто, и довольно квакучее, даже безо всякого гриппа.

– Давай завязывай! – прикрикнула она.

Офелия обернулась и изумленно воззрилась на нее.

– Да я не тебе!

Фран пустила воду в кухонном кране и не выключала, пока та не стала совсем чистой. Прокашлявшись, она сплюнула в сток.

Было уже почти четыре часа.

– Здесь всё, пошли.

– Как ты себя чувствуешь? – участливо осведомилась Офелия.

– Как будто меня долго били, – честно ответила Фран.

Она высморкалась в раковину, потом вымыла руки.

– Давай-ка я отвезу тебя домой, – решительно сказала Офелия. – Там вообще кто-нибудь есть? Вдруг тебе станет хуже.

Фран не дала себе труда ответить. Где-то между школьной раздевалкой и спальней мистера Робертса Офелия, видимо, решила, что лед между ними сломан. Она усердно болтала – про какое-то ТВ-шоу и про вечеринку в субботу вечером, на которую ни одна из них не собиралась. Они были не из тех девчонок, кого зовут на вечеринки, уж Фран-то, по крайней мере, точно. Хотя у Офелии друзья наверняка имелись – по крайней мере, раньше, в Линчбурге, пока она не запустила язык в рот однокласснице. Она умела вести легкий разговор: жаловалась на домашку по математике, болтала о свитере, который вязала, о девичьей рок-группе, которая, по ее мнению, может понравиться Фран, даже предлагала переписать ей диск. И восклицательных знаков у нее в речи было вдосталь.

– Я так к этому и не привыкла, представляешь, – жить тут круглый год! – щебетала Офелия. – Я хочу сказать, мы у вас никогда раньше целый год не проводили… здесь так красиво. Совсем как в другом мире, понимаешь?

– Не-а, – сказала Фран, – не понимаю. Я больше нигде никогда не была.

– Ох, – сказала Офелия, ничуть не обескураженная этим замечанием. – Ну так поверь мне на слово. Тут просто невероятно красиво. Прямо как на картинке, даже глаза ломит. Я обожаю здешнее утро, все такое туманное, в дымке, будто кино смотришь, и там где-то непременно должен быть единорог. А деревья! И за каждым, буквально за каждым углом – еще один водопад. Или какая-нибудь лужайка, вся в цветах! И никогда заранее не знаешь, что там окажется, пока не повернешь. А в колледж ты на следующий год будешь поступать? Все наши говорят про Аппалачский, там сплошные вечеринки, ужасно весело! Или, может, в армию пойдут. Но я думала про ветеринарную школу. Не могу больше, английский совсем достал. Я буду работать только с крупными животными. Никаких карманных собачек и морских свинок. Может быть, поеду в Калифорнию.

– Я не из тех, кто поступает в колледж, – отозвалась Фран.

– Я знаю, ты прогуливаешь уроки и всякое такое, но ты же гораздо умнее меня, Фран! Ты вон книги читаешь. А помнишь, ты как-то поправила мистера Шумахера на физике, когда он что-то не то сказал? Вот я и подумала, ты просто…

– Вот тут поверни, – прервала ее Фран. – Осторожно, она не мощеная.

Грунтовой проселок вился через лавровые рощицы и внезапно выбегал на луг с безымянным ручейком. Офелия вздохнула и захлопнула рот, изо всех, видимо, сил стараясь не сказать что-нибудь о том, как тут красиво. Но тут и правда было красиво, Фран сама это знала. Дом едва можно было разглядеть, так искусно он прятался за фатой из карабкающихся по фасаду лоз (вон вистерия, вон японская жимолость, а вон индейская роза затопила крыльцо и выплескивается на покосившуюся крышу) – будто робкая молоденькая невеста. Шмели в золотых поножах рыскали низко над лугом, слишком отяжелевшие от пыльцы, чтобы взлететь повыше.

– Крышу надо бы заменить, – небрежно заметила Фран. – Мой прадедушка заказал этот дом по каталогу. Его затащили сюда, на склон, по кускам. Все чероки, какие еще оставались в этих местах, съехались посмотреть.

Она сама себе удивлялась. Разоткровенничалась на ровном месте. Дальше, по идее, оставалось только пригласить Офелию ночевать и секретничать с нею всю ночь.

Она открыла дверь машины и почти вывалилась наружу, потом обняла пакет с бакалеей и обернулась к Офелии, сказать, типа, спасибо, что подбросила, но та уже стояла посреди двора.

– Я тут подумала, – робко промямлила она, – может, я зайду у тебя в туалет?

– Он, вообще-то во дворе, – невозмутимо ответила Фран. – Да ладно, не бойся. Туалет себе как туалет. Просто не очень чистый.

Когда они вошли в кухню, Офелия не вымолвила ни слова. Фран глядела, как она все это переваривает: куча немытой посуды в мойке, подушка и драное одеяло на продавленной кушетке. Возле стиралки навалено грязное белье. Мохнатые усики ползучих растений пролезли внутрь через щели в окне.

– Забавно, наверное, выглядит, – прокомментировала Фран. – Мы с папой зарабатываем деньги уборкой чужих домов, а за нашим особенно и не следим.

– Я подумала, что кому-то надо за тобой присматривать, – сказала Офелия. – По крайней мере, пока ты болеешь.

Фран слегка передернула плечами.

– Я и сама неплохо справляюсь. Ванная там, дальше по коридору.

Пока Офелия мыла руки, она успела проглотить пару найквилов и запить их последним глотком газировки из холодильника. Выдохшейся, конечно, но хотя бы холодной. Потом она плюхнулась на кушетку, натянула одеяло на голову и свернулась среди комковатых подушек. Мышцы у нее ломило, лицо жгло, как огнем, зато ноги были совершенно ледяные.

Минуту спустя на край кушетки присела Офелия.

– Спасибо, что подбросила меня домой и за помощь у Робертсов тоже, – сказала из-под одеяла Фран. – Но девушки меня не интересуют, так что оставь эти свои лесбийские заходы.

– Я стакан воды принесла, – ответила Офелия. – А то у тебя будет обезвоживание.

На это Фран ничего не сказала.

– Твой отец как-то сказал, что я попаду в ад, – сообщила Офелия, помолчав. – Он делал что-то техническое у нас в доме. Может, чинил трубу. Понятия не имею, с чего он это решил. Мне было одиннадцать, я играла с двумя Барби, будто одна целует другую. Вряд ли я сама уже все про себя знала – думаю, еще нет. Просто у меня в игрушках не было Кена. После этого он больше никогда не приводил тебя играть, хотя маме так ничего и не сказал.

– Папа думает, что в ад попадут абсолютно все, – успокоила ее Фран. – Лично мне плевать, где окажусь я, лишь бы не здесь, и чтобы там не было его.

Офелия замолчала и молчала минуты две, но не встала и не ушла, так что в конце концов Фран пришлось высунуть голову наружу. В руках у Офелии обнаружилась игрушка – обезьянье яйцо. Она вертела его так и сяк, потом вопросительно уставилась на Фран.

– Дай сюда, – сказала та, – я тебе покажу.

Она покрутила филигранный наборный диск и поставила яйцо на пол. Оно сердито затряслось. Две острые, коленчатые ножки и скорпионий хвост из резной бронзы выпростались из нижнего полушария, и яйцо недовольно заковыляло сначала в одну сторону, потом в другую. Хвост крутился и хлестал куда ни попадя. По бокам верхнего полушария открылись крошечные бойницы, оттуда высунулись извивающиеся ручки и вцепились в купол яйца, словно пытаясь его оторвать. Наконец им это удалось, и наружу с металлическим щелчком появилась обезьянья головка в шапочке из яичной верхушки. Ротик у нее что-то неистово болтал, красные глазки из гранатов вращались, руки молотили по воздуху все шире и шире, пока завод не кончился и все это не вернулось обратно в яйцо.

– Госссподи, да что же это такое?! – воскликнула Офелия, подхватывая хитрую игрушку и только что не обнюхивая ее.

– Эта штука просто была у нас в семье. Очень давно.

Фран вытащила руку из-под одеяла, нашарила бумажный носовой платок и высморкалась, уже, наверное, в тысячный раз. Сама как заводная обезьяна, ей-богу.

– Ни у кого мы ее не украли, если ты об этом думаешь.

– Да нет же, – сказала Офелия, потом нахмурилась. – Просто… я никогда ничего подобного не видела. Это прямо как яйцо Фаберже! Ей в музее место!

А ведь у Фран были и другие… Смеющийся котик, слоны, танцующие вальс, заводной лебедь, гонявшийся за собакой. Куча игрушек, которые она уже долгие годы в руки не брала. Русалка, которая гребешком вычесывала алые гранаты из кудрей. Мелочевская мелочь, как говаривала ее мама.

– Теперь я вспоминаю…, – протянула Офелия. – Когда ты приходила к нам играть… Ты приносила серебряную рыбку, меньше моего мизинца. Мы ее пускали в ванну, и она плавала кругами. А еще у тебя была крошечная удочка, и золотой червячок извивался на крючке, как живой. Ты мне дала поймать рыбку, а она, когда попалась, заговорила. Сказала, что исполнит мое желание, если я ее отпущу. Но это была просто игрушка. Когда я прибежала к маме, она сказала, что я все выдумываю. И ты с тех пор больше ничего не приносила. Сказала, мы лучше будем играть с моими игрушками.

– Ты тогда пожелала два куска шоколадного торта, – сонно вставила Фран.

– …а потом моя мама сделала шоколадный торт, помнишь? – подхватила Офелия. – Вот так желание и исполнилось! Но в меня все равно влез только один кусок. Может, я знала, что мама собирается печь… Только зачем мне было желать то, что я все равно скоро получу?

Фран ничего не ответила. Она рассматривала Офелию через почти сомкнутые веки.

– А рыбка у тебя осталась? – спросила та, помолчав.

– Где-то она валяется, – отозвалась Фран. – Заводной механизм испортился, и она перестала исполнять желания. Хотя я, в общем-то, и не расстроилась. Ей все равно по зубам были только самые простые.

– Ха-ха! – Офелия встала. – Завтра суббота. Я заеду утром, проверить, все ли у тебя в порядке.

– Тебе не обязательно.

– Нет. Не обязательно. Но я все равно заеду.

Если ты делаешь для других то, что они прекрасно могли бы делать для себя сами (говаривал папа Фран, когда напивался, еще давно, до того, как обрел веру), но вместо этого предпочитают платить тебе, вы оба к этому быстро привыкаете. Иногда они даже перестают платить, но ты все равно делаешь, и тогда это называется благотворительностью. Поначалу благотворительность напрягает, но к ней постепенно привыкаешь. Проходит время, и тебе уже становится неуютно, когда ты ничего не делаешь – ну, ладно, еще только вот это, и хватит… но после вот этого непременно наступает вон то, а потом еще что-нибудь, и еще. Может, все дело в том, что так ты чувствуешь себя важным. В том, что ты им нужен. И чем больше ты им нужен, тем больше они нужны тебе. Тогда все выходит из равновесия. Чем больше ты человеку нужен, тем труднее тебе уйти. Помни об этом, Франни, говорил папа. Иногда ты по одну сторону этого экватора, иногда – по другую. Всегда нужно знать, где ты находишься и что ты кому должен. А должен ты летним людям, и пока равновесие не достигнуто, сидеть тебе на одном месте. Вот на этом самом.

О чем папа думает теперь, когда задружился с Иисусом, Фран не знала – куда он пристроил вопросы вечной жизни и прощения грехов и кто кому чего должен. Может, никуда, поэтому-то он и стал от религии такой раздражительный. Знала она только одно: ни папа и никто вообще не обещал, что Иисус умеет помогать в подобного рода ситуациях.

А покамест Фран дремала под найквилом, плавясь в лихорадке, одна-одинешенька в каталожном домике своего прадеда, надежно укрытом от мира за стеной роз. Дремала и видела сны – как всегда, о спасении. Как каждую ночь. Каждые несколько часов она просыпалась, мечтая, чтобы кто-нибудь принес ей еще стакан воды. Она промокала насквозь от пота, потом остывала и мерзла, потом снова кипела. В горло ей кто-то насыпал ножей и хорошенько встряхнул.

Так ее и застала Офелия, которая вернулась наутро и принялась колотить во внешнюю сетчатую дверь.

– Доброе утро! Ой, наверное, уже день? Добрый день! Ну, полдень, во всяком случае, точно был. Я принесла апельсины, будем делать свежевыжатый сок, и еще я не знала, любишь ты колбасу или бекон, так что взяла два разных сэндвича.

Фран с трудом села.

– Фра-а-ан… – Офелия встала перед кушеткой, держа в каждой руке по бутерброду. – Ты выглядишь совершенно жутко!

Она потрогала ей лоб.

– И горишь, как печка! Не надо было оставлять тебя тут совсем одну! Так, что нам делать? Давай-ка я отвезу тебя в больницу?

– Никаких докторов! – отрезала Фран. – Они станут спрашивать, где мой отец. Воды лучше дай.

Офелия тут же ускакала.

– Сколько дней у тебя уже грипп? – закричала она из кухни. – Тебе антибиотики нужны! Или еще что-нибудь. Фран?

Но та уже все решила. Она вытащила первый попавшийся счет из кучи почты на полу и вынула из конверта компании второй, который кладут для ответа. Потом вырвала у себя три волоска, опустила их в конверт, облизала край и заклеила.

– Возьми вот это и езжай по дороге до пересечения с рекой, – распорядилась она. – Дальше иди пешком, прямо и прямо, никуда не сворачивай.

Тут она снова раскашлялась, трескучим, смертным кашлем.

– Доберешься до большого дома, обойди его и постучи в дверь. Скажешь, я тебя послала. Ты их не увидишь, но они будут знать, что ты от меня. Когда постучишь, ответа не жди, просто бери и входи. Поднимись на второй этаж и сунь конверт под дверь, третью по коридору. Ты сразу поймешь, которая это. Потом подожди на крыльце. Принесешь то, что они тебе дадут.

По взгляду Офелии было ясно, что Фран совершенно спятила.

– Просто иди, о’кей?– сказала Фран. – Если там нет дома, или дом есть, но он не дом или не тот дом, о котором я тебе говорю, возвращайся, и я поеду с тобой в больницу. Или если найдешь дом, но испугаешься и не сможешь сделать, что я от тебя хочу, тоже возвращайся, и я поеду с тобой. Но если сделаешь, это будет как с той рыбкой.

– С-с-с какой рыбкой? – Офелия даже запнулась. – Не понимаю…

– Поймешь. Будь храброй, – сказала Фран, изо всех сил стараясь выглядеть как ни в чем не бывало. – Как девушки в балладах. Ты не могла бы принести мне еще стакан воды, пока не ушла?

Офелия принесла и ушла.

Фран лежала на кушетке, думая о том, что увидит подруга. Время от времени она подносила к глазам бинокль чудно́го вида – от него хоть польза есть, не то что от всякой мелочевской мелочи. В бинокль был виден пыльный проселок, который казался тупиком – но только на первый взгляд. Если поглядеть вторым, увидишь, как дорога перепрыгивает через речушку, раз, другой, словно играет в чехарду, потом карабкается на холм, а ее подружка убегает вниз и с глаз долой; как она ныряет в лавровые рощи, где невысокие деревца оплетают ползучие розы, так что идешь среди белых и красных сугробов. Вот каменная стена, почти обрушенная – и за нею большой дом. Стоит, весь из высушенного временем, запятнанного возрастом камня, такого же, как останки стены. Два этажа, шиферная крыша, длинное крытое крыльцо, окна смотрят слепо из-за резных деревянных ставень. Перед ним два яблоневых дерева, древних и кособоких, одно зеленое и в яблоках, другое голое и черно-серебряное. Ага, вот Офелия нашла мшистую тропку между ними, ведущую вкруг дома к задней двери с двумя словами, вырезанными над нею на каменной притолоке, всего двумя: БУДЬ ХРАБР.

Дальше Фран увидела, как Офелия постучала в дверь. Потом подождала минуточку и открыла ее. Крикнула в темный проем:

– Здравствуйте? Меня Фран послала. Она больна. Есть кто дома?

Никто ей не ответил.

Офелия набрала воздуху в грудь и перешагнула порог, оказавшись в темном, заставленном вещами холле – по комнате с каждой стороны и лестница впереди. На каменной плите прямо под ногами красовались все те же слова: БУДЬ ХРАБР, БУДЬ ХРАБР. Невзирая на приглашение, Офелия, кажется, не испытывала никакого желания заглянуть в комнаты – весьма благоразумно с ее стороны, подумала Фран. Что ж, первое испытание пройдено. За одной дверью вполне логично предположить гостиную, а за другой – кухню, но обе догадки неверны. Первая – Комната Королевы. Вторую Фран про себя называла Комнатой Войны.

Заплесневелые стопки старых журналов, каталогов и газет, древних энциклопедий и готических романов подпирали стены холла, оставляя такой узкий проход, что даже миниатюрной Офелии пришлось повернуться боком. Кукольные ноги и столовое серебро, наградные кубки и стеклянные банки для домашних заготовок, пустые спичечные коробки и вставные челюсти, а с ними и еще более странные вещи торчали из бумажных пакетов и пластмассовых ящиков. Впору решить, что и за дверями по обе стороны холла скрываются такие же готовые обрушиться каньоны и непроходимые джунгли, и это действительно так. Так, да не так. Были там и другие вещи, куда интереснее. А у подножия лестницы, врезанные прямо в первую ступеньку, гостей вроде Офелии ждали слова ободрения: БУДЬ ХРАБР, БУДЬ ХРАБР, НО НЕ СЛИШКОМ.

А неведомые хозяева дома явно что-то затевали, какие-то новые проказы. С тех пор как Фран побывала там последний раз, кто-то украсил перила рождественской елочной мишурой, плющом и павлиньими перьями. Кто-то обклеил всю стену над лестницей вырезанными из бумаги силуэтами и полароидными снимками, ферротипами и журнальными картинками – во много слоев, страта над стратой. Сотни и сотни глаз внимательно следили за каждым шагом Офелии, медленно поднимавшейся по ступенькам. Кажется, она им не доверяла, боялась, вдруг они гнилые, но нет, лестницы в доме были надежны. За ним вообще очень хорошо следили.

Ковер наверху был совсем мягкий, как губка. Мох, подумала Фран. Опять они все переделали! Такой заманаешься чистить. На мху там и сям красовались красно-белые мухоморы – красивыми ровными кольцами. И всякие мелочевские мелочи, ждущие только того, чтобы кто-нибудь пришел и в них поиграл. Вон заводной серебряный динозавр, весь так и сверкает, а на плечах у него – пластмассовый ковбой из магазина «Все по десять центов». С люстры под потолком на алых лентах свисают два бронированных дирижабля. Пушки у них – самые что ни на есть настоящие и не раз гоняли Фран по холлу. Дома потом приходилось пинцетом выковыривать из-под кожи крошечные свинцовые пульки. Впрочем, сегодня все вели себя хорошо – прямо загляденье!

Офелия миновала одну дверь, вторую, остановилась перед третьей – с последним предупреждением: БУДЬ ХРАБР, БУДЬ ХРАБР, НО НЕ СЛИШКОМ, А ТО ЗАСТЫНЕТ В ЖИЛАХ КРОВЬ.

Она взялась за дверную ручку, но не повернула ее. Не то чтобы испугалась, но на рожон-то зачем лезть, подумала Фран. Молодец. Они будут довольны. Или как раз не будут?

Офелия тем временем встала на колени и просунула под дверь конверт. Незаметно для нее произошло и еще кое-что: некий предмет выпал из кармана и бесшумно шмякнулся на ковер из мха.

По дороге назад она остановилась перед первой дверью. Услышала что-то… или кого-то? Музыку? Голос, назвавший ее по имени? Приглашение?

Сердце у Фран так и запело, даром что так настрадалось. Она им понравилась! Ну, конечно. Разве может не понравиться такая Офелия!

Которая тем временем уже спустилась по лестнице и теперь искала дорогу наружу средь мусорных гор и долин. Выйдя на крыльцо, она села на качели, но качаться не стала: одним глазком посматривала на дом, а другим – на маленький сад-альпинарий с каменными горками, взбегавший по склону холма. Там даже и водопад обнаружился, Фран надеялась, что Офелия его оценит. Раньше никаких водопадов на заднем дворе не водилось. Это все было для нее – для девочки на крыльце, которая считала, что водопады – это жутко красиво.

А девочка вдруг резко обернулась, будто испугавшись, что кто-то подкрадывается со спины. Но там только нагруженные золотом пчелы тащили добычу домой да дятел долбил дерево, искал себе обед. Во взъерошенной траве копошился дикобраз, и чем дольше Офелия смотрела, тем больше она видела, а вместе с нею и Фран. Вон парочка лисят дремлет под лавром. Молодой олень с самочкой лентами обрывают кору с тонких стволов. А на краю обрыва над домом что-то вынюхивал бурый медведь, весь еще в клочьях зимней шерсти. Фран знала, что сейчас чувствует Офелия – что она случайно попала в какой-то незаслуженный рай.

Ее подруга сидела на веранде опасного дома, сама не веря своему счастью, а Фран в это самое время корчилась на кушетке, изнемогая под накатывающими одна за другой волнами жестокого жара. Ее так сильно трясло, что щелкали зубы. Бинокль свалился на пол. Может, я умираю, думала Фран, и потому-то Офелия и пришла. Потому что летнему народу надо, чтобы кто-то за ним присматривал. Если не могу я, значит, должен кто-то другой.

То засыпая, то просыпаясь, Фран и все время ждала шагов вернувшейся Офелии. Вдруг она ошиблась и они не станут посылать ей никакого лекарства? Может, они и Офелию не отпустят? Офелию с ее нежным сопрано, застенчивостью и неистребимой добротой… с короткими серебристыми волосами. О, они любят все блестящее! Они в этом совсем как сороки. И во всем остальном тоже…

Но Офелия уже была рядом – глаза в пол-лица, светится, будто внезапно наступило Рождество.

– Фран, – сказала она. – Фран, немедленно просыпайся. Я поехала туда. Я была храброй! Кто там живет, Фран?

– Летний народ, – ответила Фран. – Они тебе что-нибудь для меня дали?

Офелия положила на одеяло какую-то штуковину. Совершенно прелестную – все, что делает летний народ, прелестно. Это оказался флакон из жемчужного стекла, размером с патрончик губной помады; вокруг обвилась эмалевая зеленая змейка, хвостом затыкая горлышко. Фран потянула за хвостик, и змея развилась, откупорив снадобье. Из устья поднялась крошечная мачта, развернув шелковый флажок – на котором, конечно, были вышиты слова. ВЫПЕЙ МЕНЯ.

Офелия глядела на это, уже слегка остекленев от обилия выпавших на ее долю чудес.

– Я сидела и ждала, и там были два лисенка, представляешь! Они влезли на крыльцо и стали скрестись в дверь, и скреблись, пока она не открылась. Они забежали внутрь и потом снова вышли, и один подошел ко мне, держа что-то во рту. Он положил эту бутылочку прямо мне под ноги, а потом они оба сбежали с крыльца и ускакали дальше, в лес. Фран, это же просто сказка какая-то!

– Ага, сказка, – согласилась Фран.

Она приложила флакон к губам и проглотила содержимое. Вкус был горячий и кислый, словно в склянку налили дым. Фран закашлялась, вытерла рот рукой и облизала ее.

– Люди же все время говорят, что что-то похоже на сказку, – не унималась Офелия. – А имеют в виду всего лишь, что кто-то влюбился и вышел замуж! А этот дом, и зверюшки, и все вещички – это же и есть настоящая сказка! Кто они, Фран? Кто этот летний народ?

– Так их зовет папа, – ответила Фран. – Когда он нормальный. Потом на него находит религия, и он говорит, что это демоны и они пришли по его душу. Это потому, что они снабжают его спиртным. Но присматривать за ними ему никогда не приходилось. Это все мама. А потом она ушла и оставила все мне.

– Ты за ними присматриваешь? – поразилась Офелия. – Следишь за домом, как у Робертсов?

Чувство блаженного благополучия охватило Фран целиком. Впервые за долгие дни согрелись ноги, по горлу словно текли мед и бальзам. Даже нос стал как будто уже не такой мокрый и красный.

– Офелия?

– Да, Фран?

– Мне, кажется, стало гораздо лучше. И это все благодаря тебе. Ты действительно храбрая и настоящий друг. Мне нужно придумать, как тебя отблагодарить.

– Я вовсе не… – запротестовала Офелия. – На самом деле я очень рада, что все так вышло. Что ты меня попросила, и вообще. Обещаю, я никому не скажу.

А сказала бы – пожалела, подумала Фран, но оставила мысль при себе.

– Мне надо поспать, Офелия. А потом, если ты захочешь, мы поговорим. Ты даже можешь остаться тут, пока я сплю. Мне плевать, что ты лесбиянка. Там, на столе, есть печеньки, и еще те два бутерброда, которые ты принесла. Я, если что, предпочитаю колбасу. Возьми себе тот, что с беконом.

И она уснула, прежде чем Офелия успела хоть что-то сказать.

Проснувшись, Фран первым делом приняла ванну. Краткая инвентаризация в зеркале показала: волосы жидкие, грязные, все в колтунах и запутках; под глазами круги; язык желтый. После мытья выяснилось, что джинсы на ней болтаются, а бедренные кости вдруг стали беззастенчиво выпирать.

– Я бы целый холодильник съела, – сообщила она Офелии. – Но и бутерброд для начала сгодится.

Офелия уже навыжимала апельсинового сока и теперь налила его в глиняную кружку. О том, что папа временами пользовался ею вместо плевательницы, Фран решила не говорить.

– Можно я тебя еще о них поспрашиваю? – взмолилась Офелия. – Ну, о летних людях?

– Не уверена, что смогу ответить на все вопросы, – пожала плечами Фран. – Но валяй.

– Когда я вчера туда пришла, – начала Офелия, – я сначала решила, что там какой-нибудь затворник живет или больной. И что у него страсть к накопительству. Ну, типа он все на свете собирает и ничего не выбрасывает, даже цилиндрики от туалетной бумаги. Я про таких читала, они даже дерьмо собственное иногда хранят. И кошек дохлых. Бр-р-р, ужас просто! А оно там становилось все страньше и страньше. Но я почему-то совсем не боялась. Я чувствовала, будто там кто-то есть, но они вроде как рады меня видеть.

– Они не особенно любят компанию, – заметила Фран.

– А почему они собирают все это барахло? Откуда оно берется?

– Что-то из каталогов… Они частенько заказывают разные вещи. Я хожу на почту и забираю для них посылки. Иногда они сами куда-то ездят и привозят потом всякое. Иногда мне говорят, что хотят то-то и то-то, и тогда я должна это для них достать. По большей части это всякий хлам от Армии Спасения. А один раз мне пришлось купить им сотню фунтов медного провода.

– Зачем? – поразилась Офелия. – Что они с ним сделали?

– Ну, они изготавливают всякие штуки. Моя мама так их и звала – умельцы. Не знаю, что они потом со всем этим делают, но иногда вдруг дают тебе что-нибудь… какую-нибудь игрушку. Они любят детей. Если ты что-нибудь для них делаешь, они потом считают, что в долгу у тебя, и стараются отдарить. И наоборот. Я больше ничего серьезного у них не прошу, потому что… ну, в общем, не прошу.

– А ты их самих видела? – жадно спросила Офелия.

– Бывало, – призналась Фран. – Не то чтобы часто. В основном когда была маленькая. Но они уже давно не показывались. Они довольно застенчивые.

Офелия аж запрыгала у себя на стуле.

– Так ты за ними приглядываешь? Фран, это же лучше всего на свете! Прямо как Хогвартс, только настоящее! А они тут всегда были? Это из-за них ты в колледж не пойдешь?

Фран помолчала.

– Я не знаю, откуда они пришли. И нет, они не всегда тут. То здесь, то… где-то еще. Мама говорила, ей их жалко. Она думала, что, может, они не могут вернуться домой, может, их выслали, выгнали – как чероки. Они живут сильно дольше нас, возможно, даже вечно – не знаю. Вряд ли там, откуда они родом, время идет так же, как здесь. Иногда их целые годы нет. Но они всегда возвращаются, летние люди. С ними всегда так.

– А ты – нет, – сказала Офелия. – И я теперь тоже нет.

– Ты-то можешь уйти, когда пожелаешь, – огрызнулась Фран, ничуть не волнуясь о том, как прозвучат ее слова. – А я не могу. Это часть сделки. Тот, кто о них заботится, должен оставаться здесь. Он не может уехать – они не дадут.

– То есть ты вообще никогда не сможешь уехать? – ужаснулась Офелия.

– Нет. Не никогда. Моя мама торчала здесь, пока не родилась я. Когда я подросла, она сказала, что теперь мой черед. И ушла сразу после этого.

– Куда?

– Я не могу тебе ответить. Они дали маме вот эту палатку. Она складывается до размеров носового платка, а раскладывается в нормальный двухместный тент, но внутри она совсем другая, чем снаружи. Там это не палатка, а домик с двумя медными кроватями и шифоньером, чтобы вешать вещи, и столом, и с двумя застекленными окнами. Если выглянуть из одного, увидишь, где ты есть, а если из другого – две яблони, которые перед тем домом, и мшистую тропку между ними.

Офелия кивнула, вспоминая.

– Мама ставила эту палатку для нас, когда папа пил. Потом она передала мне летний народ, и однажды утром, проснувшись, я увидела, как она вылезает в окно. В то самое, которого быть не должно. Она ушла по тропинке. Может, мне надо было побежать за ней… но я осталась.

– Ух ты! – восхитилась Офелия. – То есть она, может быть, до сих пор там? Куда они деваются, когда не здесь?

– Она просто не здесь. Это все, что мне известно. Поэтому я должна оставаться тут вместо нее. Я не верю, что она когда-нибудь вернется.

– Печально, – подытожила Офелия.

Судя по голосу, она мало что поняла.

– Хотела бы я отсюда вырваться, хоть ненадолго! – воскликнула вдруг Фран. – Может, поехать в Сан-Франциско, увидеть Золотые Ворота… Помочить ножки в Тихом океане… Я бы купила себе гитару и стала играть на улице старые баллады. Потусила бы немного, а потом вернулась и снова взвалила бы на себя все это…

– Я бы точно хотела поехать в Калифорнию, – мечтательно сказала Офелия. – Им там пофиг, если две девчонки вместе. Целуй себе кого хочешь, никому и дела нет.

– Тут я точно никого не поцелую, – проворчала Фран. – Раньше успею умереть старой девой.

Они помолчали.

– Можно я тебя еще кое о чем спрошу? – сказала наконец Офелия.

– Вряд ли мне удастся тебя остановить, – пожала плечами Фран.

– Иногда ты говоришь, как все, кто здесь живет, а иногда – совсем по-другому. Как будто ты не отсюда, а откуда – непонятно. Откуда угодно.

Фран так и сверкнула на нее глазами.

– Дааже ‘сли я не гв’рю по вашему, эт ‘ще не значит, что я ‘з дерееевни. Я тут родилааась и вс’ св’ю жизнь тут живу. Небось и б’ду тут трчаать, пока не ок’чурюсь, н’эт ‘ще не знчит, что я не умееею гв’рить как вс’ нрмаальные люди, – сказала она. – Я вообще-то смотрю телевизор, – продолжала она, уже взяв себя в руки. – И знаю, как тут положено выражаться. Помнишь, что ты мне говорила, когда мы были маленькие?

– А чего я говорила?

– Ты спрашивала, откуда мы с папой взялись. И не с другой ли мы планеты. И это при том, что из других мест была как раз ты.

– Ох, господи, – сказала Офелия. – Как-то неудобно вышло.

– Я тебе тогда сказала, что не в курсе. Подумала, может, ты знаешь что-то такое, чего не знаю я. Может, я и правда с какого-нибудь Марса. И мы тогда пошли и нашли твою маму, и она сказала, ей нравится, как я разговариваю. Но на самом деле она надо мной посмеялась.

– А мне правда нравилось, как ты разговариваешь, – запротестовала Офелия. – Когда мы уехали отсюда домой, у меня одно время была воображаемая подружка, и она разговаривала в точности как ты.

– Очень мило с твоей стороны, – признала Фран.

– Я бы хотела тебе помочь, – продолжала Офелия. – Ну, с тем домом и летним народом. Это неправильно, что ты одна должна все делать. По крайней мере, не всегда.

– Я тебе и так уже обязана, – возразила Фран. – За помощь у Робертсов. И за то, что присматривала за мной, пока я болела. И за то, что ты сделала, когда поехала туда за помощью.

– Я знаю, что это такое, когда ты совсем одна. Когда ты не можешь ни с кем поговорить о том, что важно. Я серьезно, Фран. Я сделаю все что смогу, чтобы помочь.

– Я понимаю, что ты серьезно. Просто не уверена, что ты понимаешь, о чем говоришь. Как бы там ни было, я должна объяснить тебе одну вещь. Если ты точно этого хочешь, ты имеешь право прийти туда еще раз. Ты оказала мне огромную услугу, и я не знаю, как еще могла бы тебе отплатить. Там, в доме, есть спальня, и если ты в ней переночуешь, увидишь во сне то, чего твое сердце жаждет больше всего на свете. Я могу отвести тебя туда сегодня и показать эту комнату. На самом деле я должна тебя туда отвести: сдается мне, ты в доме кое-чего потеряла.

– Я? Да ну? Что? – Офелия всполошилась и принялась шарить по карманам. – Ой, черт! Мой айпод. А ты откуда знаешь?

Фран пожала плечами.

– Там его никто не украдет. Подозреваю, они будут рады увидеть тебя еще раз. Если бы они тебя невзлюбили, ты бы уже об этом знала.

Офелия чуть-чуть подумала.

– Мне надо домой, – сказала она. – Погулять с собакой. И спросить у мамы разрешения переночевать у тебя. Она разрешит, без проблем. Она иногда про тебя спрашивает. Наверное, надеется, что мы подружимся обратно и ты, ну, типа, будешь оказывать на меня хорошее влияние. Они вообще обо мне беспокоятся. Все время.

– Повезло тебе с ними, – сказала Фран.

Фран как раз прибиралась дома, раскапывая свои и папины залежи, когда летний народ дал ей знать, что им кое-что нужно.

– Можно мне хоть минуту позаниматься своими делами? – недовольно проворчала она.

Ей ответили, что у нее было на это добрых четыре дня.

– Слов нет, как я вам благодарна, – огрызнулась она. – Учитывая, как я себя все это время чувствовала!

Но она все равно поставила кастрюлю в раковину отмокать и записала все, что они хотели.

Какое-то время Фран честно пыталась поладить с Джоанни. Возможно, они с папой заведут ребенка, думала она, и тогда Фран освободится. Но потом выяснилось, что Джоанни сделала гистерэктомию, и на этом все надежды накрылись медным тазом. В любом случае, страшна она была как смертный грех. Сколько бы от нее ни было пользы, а Фран понимала, что летние люди ни за что не согласятся на безобразного стража. Иногда Фран даже думала порезать себе лицо ножом, но так в итоге и не решилась. Папа как-то сказал, что если отрезать, скажем, нос, этого может хватить, но Фран оказалась не готова.

Она убрала все свои игрушки. И что на нее только нашло, зачем она их повытаскивала? Может, они просто напоминали ей о маме – о том, как она приносила их из большого дома, пытаясь утешить Фран, брошенную одной на целый день. Потом она подросла и сама стала помогать маме, но тогда их безделушки уже почти перестали ее интересовать. Мама рассказывала, как ее собственная бабушка заставила мужа купить дом по каталогу, потому что от них брать ничего не желала – даже дворец. Это был один из самых первых уроков: можешь брать их подарки, но помни, что заплатить за них рано или поздно придется.

В пять вернулась Офелия. Волосы у нее были забраны в хвост, а при себе имелись фонарик и термос. Видать, решила, что они в поход идут.

– О’кей, – жизнерадостно сообщила она с порога. – Я почти совсем струсила, но нельзя же было упустить такой шанс. Когда выходим?

– Когда будем готовы, – сказала Фран. – Я сделала несколько сандвичей с джемом, перекусить.

– Тут так рано темнеет! – поежилась Офелия. – Такое чувство, будто у нас Хеллоуин или что-то вроде того. И ты ведешь меня в дом с привидениями.

– Они не привидения. И не демоны, и вообще не нечисть. Они никому не причиняют вреда… если только не наступить им специально на хвост. Да и то они подшутят над тобой и будут считать, что все славно повеселились. В том числе и ты.

– Это как это – подшутят?

– Как-то раз я там убиралась и случайно разбила чайную чашку, – объяснила Фран. – Так они незаметно подкрались и ущипнули. – У нее на руке до сих пор оставалась отметина, хотя она уже много лет не била в том доме посуду.

– Последние два года они увлеклись тем, что от чего тут все без ума, ну, знаешь, исторические реконструкции. Ролевые игры. Устроили у себя поле битвы в той большой комнате внизу. Это не Американская война, я так понимаю, а одна из их собственных. Построили себе дирижабли и подводные лодки, механических драконов и рыцарей, и всякие другие крохотные игрушки, чтобы ими драться. Иногда им становится скучно, и тогда они требуют, чтобы я сидела и смотрела на их сражения… только они не всегда аккуратно целятся из пушек.

Бросив взгляд на Офелию, Фран задумалась, не многовато ли сказала.

– Просто они ко мне привыкли. Знают, что у меня нет другого выбора, кроме как играть в их игры. Тебя они беспокоить не станут. Они даже с папой моим смирились и ничего от него не хотят.

Но сначала ей пришлось съездить в Чаттанугу, в секонд-хенд. И не какой-нибудь, а вполне определенный. Летним людям, видите ли, срочно понадобились туфли в блестках, подержанный DVD-плеер, старое седло и все купальники, сколько она сможет найти. Магазин и бензин разом сожрали семьдесят долларов из тех, что оставил ей папа – р-р-раз, и не бывало! А еще машина, как оказалось, все эти дни стояла с включенными фарами, хотя папа клялся, что все выключил. Хорошо еще день был не учебный. В школе не всегда легко объяснить, что, извините, ты должна идти, потому что голосам в голове вдруг понадобилось седло.

Но она со всем справилась и приволокла в большой дом кучу хлама. Сама, лишний раз таскать с собой Офелию не было никакого смысла.

Потерянный айпод лежал прямо перед дверью – той самой, которую Офелии велели не открывать.

– Смотри, что они тебе передали, – сказала Фран.

– Ой, это же мой айпод! Это они с ним сделали?!

Плеер оказался несколько тяжелее, чем был. Вместо розового силиконового чехла на нем красовался ореховый, деревянный, с инкрустацией в виде черной с золотом фигурки.

– Стрекоза! – воскликнула Офелия.

– Змеиный доктор! Так мой папа их зовет.

– Они это для меня сделали?

– Ну, если бы ты там, скажем, джинсовую куртку забыла, они бы тебе ее сплошь вышили блестками. Не любят, когда что-то валяется просто так.

– Круто! – сказала Офелия. – Хотя мама ни за что не поверит, что я это в магазине купила.

– Главное не бери с собой ничего металлического. Никаких сережек или ключей от машины. А то проснешься, а они их расплавили и отковали взамен кукольные доспехи или еще что-нибудь.

Офелия вывернула карманы на кухонный стол и вынула колечки из ушей.

– Я это все тут оставлю, можно?

– Конечно.

– Тогда я готова.

– Ну, пошли. Если тебе еще что-нибудь интересно, я по дороге расскажу.

Там, где тропа пересекала речку, они разулись. В холодной воде еще чувствовался талый снег.

– У меня такое чувство, что надо бы принести хозяйке подарок, – сказала Офелия.

– Набери им букет диких цветов, – отозвалась Фран. – На самом деле они и дорожной падали не меньше обрадуются.

– Чему? Падалицам? – не поняла Офелия.

– Зверью, сбитому машиной на дороге, – пояснила Фран. – Но и падалицы тоже сойдут.

Офелия покрутила колесико айпода.

– Тут теперь песни, которых раньше не было, – удивилась она.

– Они и музыку тоже любят. Им нравится, когда я пою.

– А что ты там говорила про поехать в Сан-Франциско и петь на улице? Даже представить себе не могу, каково это.

– Мне это явно не светит, – сказала Фран, – но отчего же не представить. Ничего особенного, жизнь как жизнь.

– Я серьезно! Может, тебе не придется делать тут все одной. Мы можем подождать, пока тебе станет не в напряг, пока ты сможешь мне достаточно доверять и поглядеть, вдруг они разрешат мне какое-то время позаботиться о них.

– А вот этого уже я не могу себе представить. Ладно, обсудим на обратном пути.

Когда они добрались до дома, на зеленой лужайке паслись олени. Живое и мертвое деревья были облиты последним закатным светом. Со стропил веранды жемчужными бусами свисали китайские фонарики.

– К дому всегда надо идти между деревьями, – наставительно сказала Фран. – Прямо по тропинке. Иначе ты к нему и близко подойти не сможешь. И я всегда хожу через заднюю дверь.

– Ох, Фран! Это все прямо как во сне.

– Я понимаю, о чем ты. Но вообще-то тут все реально.

Она постучалась в заднюю дверь. БУДЬ ХРАБР. БУДЬ ХРАБР.

– Это снова я. И моя подруга Офелия. Та, что айпод посеяла.

Краем глаза она увидала, что Офелия уже разинула рот.

– Нет! Не говори этого! Они не любят, когда их благодарят. У них аллергия на это слово.

– А! – сказала Офелия. – О’кей.

– Короче, входи. Mi casa es su casa[12]. Я тебе устрою экскурсию по дому.

Они переступили порог – Фран первая.

– На задах есть комната с насосом, там я стираю и мою. Есть большая старая каменная печь для готовки; есть свинарник, хотя непонятно зачем, мяса они не едят. Но тебе это, скорее всего, будет без надобности.

– А в этой комнате что? – спросила Офелия.

– Ну, прежде всего горы всякого барахла. Им просто нравится его копить. А еще, я думаю, у них там Королева.

– Королева?

– Это я ее так называю. Ну, знаешь, как в пчелином улье есть королева и все рабочие пчелы ей служат. Мне кажется, она живет здесь. Она большая и не особенно симпатичная. Они все время бегают туда и обратно с едой для нее. По-моему, она еще не совсем взрослая. Я все думаю про то, что сказала мама, – почему летний народ выслали с родины… Пчелы ведь тоже так делают. Когда в улье больше одной королевы, молодая отделяется и образует новый рой.

– Правда? – заволновалась Офелия. – Звучит как-то пугающе.

– Пугаться смысла нет, – успокоила ее Фран. – Просто здесь оно – так. Я ко всем этим странностям уже привыкла. Кроме того, в этой комнате мой папа добывает спиртное, и она ему ничего не делает. У них здесь что-то вроде винокурни, и он время от времени – когда не чувствует прилива религиозности – залезает туда и тащит по чуть-чуть. Оно у них сладкое и очень забористое.

– Я как-то пробовала самогон на вечеринке, – сказала Офелия. – Еще в Линчбурге. Такая гадость!

Она помолчала.

– А они… прямо сейчас нас слушают?

– А как же! Они страх как любят подслушивать.

Офелия обернулась вокруг себя. Заставленный вещами холл был пуст.

– Эм-м, привет? Я – Офелия, подруга Фран. Я счастлива с вами познакомиться.

В ответ в Комнате Войны что-то залязгало.

– А это что такое?! – Офелия даже подскочила.

– Помнишь, я тебе говорила про ролевые игры? Не бойся. Там все очень круто.

И она легонько подтолкнула Офелию к двери.

Из всех комнат в доме эта была у Фран любимой, даже несмотря на то, что ее там частенько бомбили с дирижаблей и обстреливали из пушек. Ну, то есть стреляли-то они друг в друга, просто не особенно следили, где она стоит. Стены были обиты старой медью и оловом, листы металлолома скрепляли гвозди длиной в дюйм. Пол покрывали обводы, представлявшие горы, леса и равнины, где миниатюрные армии вели безрассудные битвы. Возле большого панорамного окна стоял детский бассейн, в котором специальная машина делала волны. Море бороздили кораблики и подводные лодочки; время от времени что-то из них тонуло, и тогда тела прибивало волнами к берегам. Там был и морской змей, сделанный из изоляции для кабеля и металлических колец, который все плавал и плавал кругами. Ближе к дверям протекала ленивая река, красная, зловонная и пачкающая берега. Летний народ все время наводил через нее крошечные мосты, а потом взрывал их.

Над головой кружили дирижабли и драконы самых фантастических очертаний, подвешенные на струнах к потолку, а еще – туманный шар, укрепленный совершенно непонятно на чем и освещенный из какого-то неизвестного источника. Он по нескольку дней кряду плавал по комнате, а потом вдруг закатывался за пластмассовое море: расписание у него тоже явно было нездешнее.

– Просто поразительно! – восхитилась Офелия. – Я однажды была дома у какого-то друга моего отца. Вроде бы анестезиолога? Неважно. Так вот, у него в подвале была целая железная дорога, до невозможности сложная. Он бы просто умер, если бы такое увидел.

– Вон там, я думаю, Королева, – показала куда-то Фран. – Ее окружают рыцари. А вон там – еще одна, гораздо меньше. Интересно, кто в конце концов выиграл?

– Может, они еще вообще не сражались, – сказала Офелия. – Или сражаются прямо сейчас…

– Может и так, – отозвалась Фран. – В общем, я иногда прихожу сюда и сижу, разглядываю всю картину, выискиваю, что изменилось, и пробую представить, почему. Жалко, нет такой специальной книги, в которой бы рассказывалось все, что тут происходит. Пошли, я покажу комнату, где ты будешь спать.

Они поднялись по лестнице. БУДЬ ХРАБР, БУДЬ ХРАБР, НО НЕ СЛИШКОМ. Моховой ковер на втором этаже выглядел уже гораздо старше и потрепаннее.

– На прошлой неделе я тут целый день отскребала половицы, ползала на четвереньках. И конечно, им срочно понадобилось что-то новое – натащили кучу грязи… А отмывать все потом будут явно не они.

– Я могла бы помочь, – встряла Офелия. – Если хочешь.

– Я помощи не просила. Но если ты предлагаешь, я приму. За первой дверью – ванная с туалетом. Туалет, если что, обычный, подвоха ждать не надо. Про ванну, впрочем, не знаю. Желания сесть в нее у меня никогда не возникало.

– Мама всегда мне говорит не садиться в ванне, когда мы останавливаемся в отеле, – сказала Офелия. – Кажется, она думает, что так передается СПИД.

– Насколько мне известно, так передается сырость, – возразила Фран. – А вот тут ты будешь спать.

Она открыла вторую дверь.

Это была роскошная комната, вся оформленная в оттенках оранжевого, розового и мандаринового, а еще ржавчины и золота. Дизайн довершали листья и лозы, вырезанные из всевозможных платьев, рубашек, футболок и всего такого прочего. Мама Фран, помнится, чуть ли не год рыскала по магазинам, выискивая одежки, подходящие по цвету, узору и фактуре. Сквозь листья плавали змеи и рыбки из сусального золота. Когда утром в комнату заглядывало солнце, эффект был просто ослепительный.

На кровати лежало совершенно фантастическое одеяло, все розово-золотое. Сама кровать была в форме лебедя. В ногах стоял плетенный из лозы сундук, складывать одежду. Тюфяк был набит опушью с вороньих перьев. Фран помогала маме стрелять ворон и щипать перо. Кажется, они тогда убили штук сто, не меньше.

– Я бы сказала «ух ты», но я и так все время это говорю, – выдохнула Офелия. – Ух ты, ух ты, ух ты! Обалденная комната!

– Мне всегда казалось, это как утонуть в бутылке фанты, – заметила Фран. – В хорошем смысле.

– Ох, да! – сказала Офелия. – Не то слово!

На столике подле кровати возвышалась стопка книг. Как и все в комнате, выбирали их исключительно за цвет обложки. Мама говорила Фран, что когда-то комната была других цветов. Синего и зеленого, может быть? Или цвета ивы, павлина и полночи? Интересно, кто тогда собирал ее по кусочкам? Прадедушка Фран или кто-то из еще более дальних предков? Кто из них первым начал заботиться о летнем народе? Мама время от времени роняла обрывки семейной истории, но их было до ужаса мало. Так что полной картины у Фран не было – так, недособранная мозаика.

Черт его знает, что в ее рассказе еще больше очарует Офелию, а что отпугнет… После всех этих лет все здесь казалось Фран прекрасным и жутким сразу.

– И вот наконец дверь, под которую ты сунула мой конверт, – сказала она в завершение экскурсии. – Туда не входить никогда. Вообще.

– Как к Синей Бороде, – кивнула Офелия.

– Через эту дверь они приходят и уходят, – пояснила Фран. – Думаю, даже они нечасто ее открывают.

Она промолчала о том, что как-то заглянула в замочную скважину и увидела реку крови. Если войти в эту дверь, вряд ли потом вернешься.

– Можно я еще один глупый вопрос задам? А сейчас-то они где?

– Здесь, вокруг. Повсюду, – ответила Фран. – А может, в лесу, гоняются за козодоями. Я же тебе говорила, они редко показываются на глаза.

– А как тогда они дают тебе знать, что им нужно?

– Прямо в голову забираются, – ухмыльнулась Фран. – Это, наверное, на шизофрению похоже. Или вот у тебя что-нибудь сильно чешется – реально сильно! – а когда ты делаешь, что они хотят, – перестает.

– Это уже не смешно, – сказала Офелия. – Кажется, твои летние люди нравятся мне меньше, чем я думала.

– Все не так ужасно, – пожала плечами Фран. – На самом деле скорее… сложно.

– Больше не буду жаловаться, когда мама заставит меня полировать серебро или заниматься еще какой-нибудь бесполезной ерундой. О’кей, сэндвичи сейчас съедим или когда проснемся внезапно посреди ночи? Вдруг, узнав свое заветное желание, ты потом просыпаешься жутко голодный?

– Я вообще-то не останусь, – спокойно заметила Фран.

Потом разглядела выражение лица Офелии.

– Черт, я думала, ты поняла. Это все только для тебя.

Офелия продолжала испуганно таращиться на нее.

– Это потому что тут только одна кровать? Я могу спать на полу! Ну, то есть если ты вдруг решила, что я собираюсь к тебе приставать…

– Ничего я не решила, – отрезала Фран. – Они разрешают переночевать здесь только одному человеку и только один раз. Не больше.

– Ты что, правда бросишь меня здесь одну?

– Да, – сказала Фран. – Если только ты не решишь уйти сейчас вместе со мной. Я, наверное, пойму, если так.

– А можно будет попробовать потом еще раз?

– Нет.

Офелия села на золотое одеяло и разгладила его вокруг себя. Потом прикусила губу, стараясь не встречаться глазами с Фран.

– О’кей, я останусь, – сказала она, собравшись с духом, и даже засмеялась. – Разве у меня есть выбор? Я правильно поступаю?

– Только если ты совершенно уверена.

– Я совершенно ни в чем не уверена, просто не вынесу, если ты сейчас возьмешь и отошлешь меня домой. А ты, когда спала тут, сильно боялась?

– Не очень, – призналась Фран. – Постель оказалась удобная, и я оставила свет включенным. Почитала немножко, а потом просто уснула.

– И ты узнала, каково твое заветное желание?

– Думаю, да, – сказал Фран и на этом решительно остановилась.

– Ну, ладно, – протянула Офелия. – Значит, тебе пора идти. Тебе же пора идти, да?

– Я вернусь утром, – пообещала Фран. – Буду здесь еще до того, как ты проснешься.

– Спасибо!

Фран, однако, не ушла.

– Ты серьезно говорила, когда предлагала помочь?

– Присматривать за домом? Да, абсолютно серьезно. Тебе точно стоит когда-нибудь съездить в Сан-Франциско. Нельзя торчать тут всю жизнь, так ни разу и не устроив себе каникулы. Ты же не рабыня какая-нибудь, правда?

– Я не знаю, кто я, – честно сказала Фран. – Наверное, в один прекрасный день придется узнать.

– Ладно, поговорим об этом завтра, – резюмировала Офелия. – За завтраком. Ты мне расскажешь про самые паршивые стороны этой вакансии, а я – каким оказалось мое заветное желание.

– А! Совсем забыла, – сказала Фран. – Когда проснешься утром, не удивляйся, если увидишь, что они оставили тебе подарок. Летний народ, я имею в виду. То, что, по их мнению, ты очень хочешь или в чем нуждаешься.

– А жизнь-то налаживается! – улыбнулась Офелия. – Это уже похоже на Рождество!

– Вроде того, – согласилась Фран. – Учти, принимать подарок ты не обязана. Не бойся показаться грубой в этом отношении.

– О’кей, – сказала Офелия. – Я хорошенько подумаю, действительно ли я хочу эту штуку. Да не обманут меня лживые чары!

– Вот и отлично!

Фран наклонилась над подругой и поцеловала ее в лоб.

– Спокойной ночи, Офелия. Добрых снов!

– Спокойной ночи, Джонни-бой, – сказала Офелия и засмеялась.

* * *

Фран покинула дом. Никто из летнего народа не стал чинить ей препятствий. Может она ждала их, а может и нет. Спускаясь по лестнице, она проворчала несколько злее, чем хотела:

– Будьте с ней поласковее. И, пожалуйста, без шуточек!

Адресовалось это в основном Королеве, у которой опять была линька.

Фран вышла в парадную дверь вместо привычной задней – ей всегда хотелось попробовать, что будет, если так сделать. Ничего плохого не случилось, и она стала спускаться по склону холма, чувствуя себя при этом странно расстроенной. Она еще раз прокрутила все в голове: вдруг надо сделать что-то еще, а она забыла? Да нет, вроде все правильно. Все хвосты подбиты.

И, конечно, оказалось, что не все. Первой ласточкой была гитара, прислоненная к двери ее дома. Совершенно роскошная, со струнами, наверное, из чистого серебра. Когда она тронула их, тон зазвучал чистый и сладостный и до неприятного похожий на голос Офелии. Колки были золотые и в форме совиных голов, а по всей верхней деке вилась перламутровая инкрустация, словно целый водопад роз. Самый возмутительно шикарный подарок, какой они ей когда-либо делали.

– Ох, – сказала Фран. – Видать, вы не против, что я ей все рассказала.

И она даже расхохоталась от облегчения.

– Кто не против и чего рассказала? – поинтересовался голос из темноты.

Фран подхватила гитару и выставила ее перед собой, защищаясь.

– Папа?

– Опусти эту штуку. – Из тени розовых кустов выступил какой-то мужчина. – Я не твой чертов папочка. Хотя, если хорошенько подумать, я не отказался бы узнать, где его носит.

– Райан Шумейкер, – определила Фран, опуская гитару.

За первым гостем от куста отделился второй.

– И Кайл Рейни…

– Здорово, Фран, – сказал Кайл, сплевывая. – Как сказал Райан, мы ищем твоего предка.

– Я уже Энди в магазине говорила. Он уехал на какое-то собрание, прославлять Иисуса. Во Флориду. С тех пор я о нем ничего не слышала. Может, зарулил в Орландо, к Микки-Маусу.

– Я однажды был в Дисней-парке, – поделился Райан. – Но меня быстро вытурили: я им, видите ли, принцессу обматерил.

– Если он позвонит, я скажу, что вы заходили, – устало сказала Фран. – Это все, что вы хотели узнать?

Райан прикурил сигарету, глядя на нее поверх пламени.

– Мы хотели спросить твоего папашу, но, думаю, ты тоже сумеешь нам помочь…

– Это сильно вряд ли, – холодно ответила Фран. – Но продолжай.

– Он нам обещал на днях скинуть бухла, – сообщил Кайл. – Только начал думать об этом, зараза, перед самым отъездом, а с твоим предком это плохой вариант – он всегда с крышей прощается, когда к Богу едет. Вот и тут решил, что Иисус требует вылить все до последней капли. Он и вылил, так по горе вниз и текло. Ехал и лил. Хорошо еще искра никакая не проскочила, очень он у тебя везучий. Видать, Иисус пока не жаждет встретиться с ним лично.

– Но и это еще не все, – подхватил Райан. – Когда он до магаза доехал, Иисус сказал ему, что нужно залезть в наш фургон и переколотить там заодно и все Эндино бухло. Когда мы спохватились, там всего-то и осталось что пара бутылок «Калуа» да шесть банок винного кулера[13].

– Одна из них тоже оказалась битая, – вставил Кайл. – А потом он слинял, прежде чем мы успели перемолвиться словечком.

– Я вам глубоко сочувствую, мужики, – сказала Фран, – но в упор не вижу, я-то тут при чем?

– Ты тут при том, что у нас есть план, как легко и быстро все возместить. Мы тут покумекали, и сдается нам, твой папаша может обеспечить доступ в самые шикарные дома округи.

– Мы там немного побузим и приберем, – объяснил Кайл. – Хотя «побузим», пожалуй, можно вычеркнуть. Просто приберем, что плохо лежит. Так всем сразу станет гораздо лучше.

– Я уже обещала, что все передам. Вы хотите, чтобы он в порядке возмещения ущерба обеспечил вам возможность ограбления со взломом лучших домов округа, – отбарабанила Фран. – Если он позвонит, я так ему и скажу.

– Ну, или он сможет заплатить бедняге Энди по бартеру, – предложил Райан. – Этим своим шикарным пойлом.

– Ему придется утрясти это с Иисусом, – усомнилась Фран. – Я думаю, этот вариант будет получше первого, но вам все равно придется подождать, пока они наедятся друг другом по самое не хочу.

– Проблема только в том, – Райан поскреб подбородок, – что с терпением у меня туговато. И тут еще такое дело… Папа твой, положим, где-то там, зато ты – прямо здесь. И я думаю, ты нас вполне можешь провести в домик-другой. Желательно с большими плоскими плазмами и шелковыми простынями. Я обещал Мэнди переодеть нашу хату.

– Ну, или ты еще можешь навести нас на то место, где папаша берет бухло, – выступил с предложением Кайл.

– А если мне ни один вариант не подходит? – осведомилась Фран, скрестив руки на груди.

– Тогда я надеюсь, ты хорошо знаешь, что делаешь, – ответил Кайл. – У Райана в последнее время настроение совсем скверное – после выходок твоего папаши, ну, ты понимаешь. Давеча он в баре укусил помощника шерифа за руку – поэтому мы никак не могли прийти раньше.

Фран на всякий случай отступила на шаг.

– Хорошо, – сказала она. – Я сделаю, как вы хотите. Дальше по дороге есть один старый дом, почти разрушенный, про него никто, кроме нас с папой, не знает. Он стоит пустой, вот папа и устроил там тайник – всякого добра навалом. Нет, у летних людей он не крадет. Я даже думала, может, он тайком завел какой бизнес на стороне. Ну, типа передерживает товар для кого-то еще.

– Дьявол! – выразился Райан. – И этот человек называет себя христианином!

– Я вас туда отведу, – пообещала Фран. – Но и думать не смейте сказать ему, что это я вас навела.

– Все будет в ажуре, дитя мое, – сказал Кайл. – Нафига нам раздоры в семье? Мы просто возьмем, что нам причитается.

Вот так и вышло, что спустя всего какой-нибудь час Фран уже карабкалась обратно по той же самой дороге. Она промочила ноги в реке, но старалась по возможности держаться впереди Кайла и Райана – насколько хватало духу. Чувствовать себя в безопасности, когда они висят прямо у тебя на хвосте, как-то не выходило.

Когда они добрались до дома, Кайл аж присвистнул:

– Занятные руины!

– Погоди, еще увидишь, что внутри, – посулила Фран.

Она обвела их вокруг дома и открыла заднюю дверь.

– Света нет, извиняйте. Электричество то включается, то выключается. Папа обычно носит с собой фонарь. Хотите, пойду принесу.

– Ничего, у нас спички есть, – успокоил ее Райан, – ты постой тут.

– Склад наверху, второй этаж, комната справа. Смотрите под ноги. Он там прямо лабиринт устроил из старых газет и всякого такого.

– Темно, как у черной кошки в утробе в полночь, – сообщил Кайл, ощупью пробираясь через холл. – Вроде я уже у двери. Точно, пахнет прямо тем, что нам надо. Прикинь, на запах иду! Никаких ловушек нету?

– Нет, сэр, – отрапортовала Фран. – Он бы уже двадцать раз сам спалился, если бы попробовал их поставить.

– Можно еще достопримечательности посмотреть, – заметил Райан, посверкивая огоньком сигареты. – Я уже нормально вижу в этой темени.

– Да, сэр, – сказала Фран.

– А сортир тут, на этой помойке где-нибудь есть?

– Наверху, третья дверь налево. Она, если что, малость застревает.

Она подождала, пока он поднимется на самый верх лестницы, и только тогда выскользнула наружу. Даже с улицы было слышно, как Кайл, чертыхаясь, прокладывает себе дорогу через Комнату Королевы. Интересно, что Королева с ним сделает? Насчет Офелии Фран не волновалась абсолютно. Офелия была гостьей, званой и желанной. Да и летний народ ни в жизнь не допустит, чтобы с теми, кто им служит, что-то случилось.

Когда она вышла на веранду, один из них как раз сидел на качелях и строгал палочку острым ножом.

– Добрый вечер, – сказала Фран и чуть-чуть поклонилась.

Летний даже не взглянул на нее. Он был из красивых – таких красивых, что глазам больно смотреть… но и не смотреть ты ведь тоже не можешь. Вот так они тебя и привораживают, подумала Фран. Совсем как дикие звери, когда выхватываешь их из тьмы лучом фонаря. Она наконец сумела отвести от него взгляд и сломя голову кинулась вниз по ступенькам, будто сам дьявол дышал ей в затылок. Когда она остановилась, чтобы оглянуться, он все еще сидел там, улыбаясь и кромсая несчастную палочку.

Добравшись до Нью-Йорка, Фран продала гитару. На остаток папиных двух сотен она купила билет на междугородный автобус и два бургера в дорогу. Гитара принесла еще шестьсот, и эти деньги она потратила на билет в Париж, где познакомилась с мальчиком-ливанцем, который вписывался на заброшенной фабрике. В один прекрасный день она вернулась из отеля, где подпольно работала, и застала его за обыском ее рюкзака. В руках у мальчика было обезьянье яйцо. Он завел его и пустил плясать по грязному полу. Они сидели и смотрели, пока у игрушки не кончился завод.

– Très jolie[14], – сказал он.

Рождество уже несколько дней как прошло, и в волосах у Фран таяли снежинки. Отопления у них на сквоте не было, водопровода тоже. Уже несколько дней ее мучил дикий кашель. Она села поближе к своему мальчику, и когда он снова принялся заводить обезьянье яйцо, она выпростала руку из того, во что куталась, и остановила его.

Она не помнила, чтобы брала с собой игрушку. Возможно, даже и не брала. Помимо летних дворцов у них ведь бывают еще и зимние. То, что она никогда никуда не путешествовала, еще не значит, что они сами не могут заглянуть на огонек.

Через несколько дней ливанец пропал. Возможно, отправился искать места потеплее. Обезьянье яйцо, видимо, отправилось с ним. После этого из напоминаний о доме у нее осталась только палатка, сложенная в кармане, будто грязный носовой платок.

Прошло два года. Убираясь в номерах отелей, Фран частенько запирает дверь, ставит палатку и залезает в нее. Она смотрит из окна на две яблони. И говорит себе, что в один прекрасный день снова вернется домой.