Сегодня у помещика Абыза Бекбулатова гость — пристав Семейка Маков. Гость, прямо сказать, надоевший. Уж, поди, скоро полгода, как торчит он в Лаишеве, и в то, что приехал он ловить мятежника Илейку, татарин не верит. Кто знает, может, послан он Москвой, чтобы доглядывать за ним, за Абызом, и доносить государю. Хоть и подарил Иван Васильевич Бекбулатову именье, хоть и велики у него перед царем заслуги, однако, может ли он татарину верить? Вот и послан Семейка вынюхивать: а не готовит ли Абыз измену? Потому и терпит бек пристава, угощает его в неделю по два раза на своем подворье. Сколько мяса он за полгода сожрал, сколько вина вылакал, только один аллах знает. Вот и сейчас сидит Маков за столом, широкий пояс на пузе распустил, хлещет пиво ковшами и не пьянеет. Сам Абыз к хмельному не больно привык, в юности и молодости он не пил, коран запрещал. Пророк Магомет сказал в Истинной книге, что капля вина оскверняет душу человека. Потому сейчас хоть и пил Абыз вдвое меньше Семейки, но спьянился вдвое больше.
— Ты чо, как красна девка, губами шлепаешь. Пей!— Маков пододвигал к беку ендову,* шмыгал носом.
— В коране сказано... капля оскверняет...
— Ништо! Бог простит. А что касаемо капли, так это проще всего, — пристав макнул палец в пиво, стряхнул на иол. — Вот и нет той капли, котора оскверняет. Остальное можно пить. Ништо!
— Я не верю тебе, Семейко, аллах свидетель, ты не за кузнецом приехал.
— Отчего, не веришь?
— Полгода казенный харч жрешь, царевы деньги тра тишь. Да тот Илейка весь с потрохами того не стоит. Царь ради него и рубля пожалел бы.
— Не мудр ты, Абыз. Вот прошлый раз ты мне на мужиков своих жалобился. Что, мол, не слушают тебя...
— Обнаглели! Даже ребятишки... Вчера шел я по улице, а один кричит: «Абыз, свиное ухо обгрыз!» Я хотел на него собаку пустить, а мужики сразу к изгороди и за колья. Разве, мне не обидно! Мой отец Булат Казань помогал царю воевать, брат мой Симеон Бекбулатович на царском престоле сидел, я сам с царем на Баторея ходил, а какая мне честь? Только и слышу «свиное ухо ашал!»
— Прикажи ишшо пива подать, и я тёбе скажу, поче му я долго не уезжаю.
Абыз хлопнул в ладони, вошла высокая девушка в легком шелковом халате, в полупрозрачных восточных шаль-варах. Стройный стан ее просвечивал через шелк и кисею
— Настька! Пива тащи! Мясо кончилось.
Девушка поклонилась, вышла.
— А ведь до чего ^епна, стерьва, а! — воскликнул пристав. — Ты бы послал ее ко мне в каморку-за чем-нн будь. Я бы бедра'ей погладил...
— А она бы тебя по рылу! Я сам ее обидеть боюсь. То и гляди ночью прирежет. Либо убежит. Как тогда отца ее дождем, а?
— Но штаны татарские да халат все ж даки одела.
—• Другую одежду отобрал. Что ей оставалось делать?
Настя вошла, поставила на стол пиво и мясо, повернулась, чтобы уйти. Маков поднял ладонь, хотел ее шлепнуть по ягодице, но не успел. Девка взмахнула пустым подно сом, ударила ребром по запястью. Пристав вскочил, взвыл стал трясти руку, подпрыгивая. Абыз захохотал:
— Ну что, погладил?
— Выпори ее! Велю!
— Ладно. Только если убежит, твоя вина будет. А может, сам накажешь, когда в каморку пошлю, а?
•— Лей пиво! Вот отца поймаю, тут уж я с нею потешусь, — пристав одним махом выпил налитый ковш. — Ты сказал, что царь за Илейку рубля пожалеет. Нет, не пожалеет. Царь, он знает, что к чему. Конечно, чтобы его словить, траты велики. Ну а если он, не пойманный, снова ратагу в тыщу разбойников собьет да на царевы угодья г' ведет? Во скоко тыщ это встанет? Я знаю, ты скуп. Ты мяса и ш:ва жалеешь, а если этот вор все твое именье разорит, дешевле будет? Вот почему я тут полгода торчу, и еще столько же проторчу, коли понадобится.
— А может, он за дочкой и не придет больше?
. — Придет, — Маков разгладил усы. — Она у него единственная родня. Только бы не прозевать. Ты ее часом на улицу не отпускаешь Ли? По ночам сторожишь ли?
— Не боись. Ночыо цепочку на ногу одеваю, одежду убираю....
— Покажи.
— Пойдем.
В спаленке. Насти пусто. На нарах соломенный тюфяк закинут рогожей, подушка набита сеном. Около нар, будто змейка, лежит цепь. Один конец с браслетом, другой болтом прикован к полу. На единственном окне — решетка.
Пристав покачал решетку, держится крепко. Подошел, поднял цепь, потянул. Болт заскрипел, начал вылезать из половицы.
— Пол гнилой, бек! Убежит ведь. С цепью удерет!
— Нет, Около окна и двери человек мой ходит. До утра.
— Ты что это, бек! Да я теперь ночи спокойно спать не буду. А человека твоего тот Илейка запросто придушит. Нет, позови кузнеца, пусть он новую дыру пробьет, в здоровом месте. Я так велю.
— Ладно. Завтра сделаю...
Кузнец пришел на второй день, в обед. Настя сидела на нарах и хлебала щи, положив миску н& колени. Старая служанка, что привела его, встала в дверях. Кузнец выдрал болт, сказал служанке:
— Ломик принеси. Он на крыльце оставлен.
Служанка ушла, кузнец подошел к Насте, зашептал:
— Илья двух молодцов за тобой прислал. Я цепь наращу, хитрое колечко поставлю. Жди. Радость свою не выказывай, а то этот пес пристав догадлив. Придем за тобой через неделю, не ранее.
Настя кивала головой. Вошел Абыз, спросил;
— Ты сам струмент принести не мог? 'Зачем служанку отослал?
— Струмент, барин, пока не нужен. Цепь в кузницу понесу. Наращивать надо.
— Зачем?
— Близко здоровых половиц нет, все гниловаты.
— К ночи успеешь?
— Работа не велика.
Вечером кузнец принес цепь, выдернул половицу, пробил в ней дырку, сунул болт, заклепал накрепко. Абыз сам проверил работу, натягивая цепь со всей силой, болт не шевельнулся.
IV
Через сутки лосиху и лосенка друзья перевели к землянке, соорудили для них загородку, рубили ветки и охапками носили корм. Лосиха ела ветки охотно, лосенок сосал молоко и начал заметно поправляться. Андрейка ловил рыбу, ее тут было много. Дениска ходил на охоту. Кормились сносно, ночью лосиху и лосенка заваливали мхом, а сами прятались от комарья в задымленной землянке. Иногда пили молоко.
Прошло трое суток, кузнец не появлялся.
Еще прошло трое суток.
— Придет твой кузнец али не придет?! — не вытерпел Дениска.
— Не знаю. Если тебе невтерпеж, иди за Камни. Мне надо дождаться.
— Меня за Камнями никто не ждет. Мне на твою сестренку больно хочется посмотреть.
«А мне, думаешь, не хочется?» — хотел было сказать Андрейка, но промолчал.
— Ты мне не ответил прошлый раз: она у’тебя красивая?
— Да как тебе сказать, все при ней.
«— На тебя похожа?
— Нет. На мать.
— Если понравится, отдашь за меня?
— У нее спросишь. Только знай, она девка сурьезная и таких бабьих угодников не любит.
— Стало быть, ждать мне ее не стоит?
— Подожди. Вдруг и она... И мне одному плохо.
— Лосиха уж по загону ходит. И лосенок.
— Причем тут...
— Может, с собой ее возьмем?
— Пошто она нам, Забота одна.
— Вот и дурак. Корму в лесу навалом, молоком, чай, поделится в случае голодухи. Да и котомки на нее наве-шаем.
— Так она и пойдет за нами.
— За нами, может, не пойдет, а за лосенком... Мы его на веревочку.
— Чудной ты.
Кузнец пришел только на девятый день. Рассказал про Наетю, про цепочку.
— Выкрасть ее нам троим было бы трудно, я кой-каких мужиков подговорил. Они согласились помочь, только...
— Что «только»?
— Если вы их с собой возьмете,
— Много их?
— С десяток будет. Может, чуток больше.
— Я не знаю...
— Чего ты не знаешь? — Дениска взъярился. — Леса велики, всем места хватит. Да если хочешь знать, всем скопом-то лучше. Нам никакая погоня не страшна будет. Отобьемся.
— Ну, тогда завтра к ночи будьте у моей кузни.
Утром через дворового мужика Настя получила знак —
готовься. Она безропотно дала охраннику запереть браслет на ноге, сбросила халат и отдала его служанке, легла, гремя цепью, на нары, укрылась двумя рогожами. Охранник закрыл дверь на замок и принялся ходить по скрипучим половицам балкона от двери до окна и обратно. У Насти были припрятаны ножницы и бечевка.
В полночь спаленка осветилась, в окно полыхнули багряные отсветы пожара. Было видно, что горели хлебные амбары. Настя вскочила и, перебирая пальцами цепь, добралась до хитрого звена. Оно было надпилено сбоку. Порвав цепь, Настя схватила рогожку, сложила ее пополам, вырезала отверстие для головы. Другой рогожей обернула бедра, все это перепоясала бечевкой—одежда была готова.
Вся дворня бросилась тушить пожар, в это время заскрипели половицы, охнул пришибленный охранник, и вскоре загремел замок. Распахнулась дверь, ворвались в спаленку трое, схватили Настю за руки и повлекли в темноту.
На околице деревни их ждали люди, человек сорок. К этому времени огонь перебросился на усадьбу, ночь была ветрепной. Люди, не глядя на пожар, побежали к черневшему вдали спасительному лесу.
— В лес первым вошел кузнец. За ним Андрейка, Дениска, Настя. Остальные гуськом сзади.
Отойдя верст пять, Ермил подошел к Насте, положил руку на плечо:
— Похолодало. Задержись чуток, переоденься. Я вот тут в узелке рубашку для тебя прихватил, штаны. Походи пока в мужской стати.
Догоняя ушедших вперед мужиков, Настя спросила Ермила:
— Что за люди? Семейные?
— Где там. Либо бобыли, либо холостяки. С дитем да бабой кто в такую даль бежать решится?
Усадьба сгорела дотла. На пожарище утром нашли пережженный скелет охранника и обрывок цепи с болтом. Пристав подумал, что это Настины останки, матюгнулся со зла и стал собираться восвояси. О побеге сорока крепостных мужиков Бекбулатов узнал только к вечеру. Посылать в погоню было бессмысленно.
Беглецы шли без остановки почти сутки. Вела их Настя. Она была рада, что ее вырвали из лап Абыза и что она среди людей. Ей донельзя надоела жизнь взаперти, надоел надзор Абыза, его служанки и охранника. Теперь она наслаждалась волей, боялась за нее и, опасаясь погони, замучила людей долгим переходом без единой минуты отдыха. В походе к ней пристроился парень, заговорил:
— Зовут меня Андрюшка. Я у отца твово Ильи заместо сына был. Потому и говорил всем, что ты моя сестра. Не подведи меня.
— Спасибо, братец. Батя, как он?
— Не ведаю. Расстались мы на Волге, а подался он на Кокшагу. Будем искать его там.
— Я те места знаю. А который с лосихой, он тоже за брата?
— Он сам по себе. За Камни бежал, да передумал.
Дениска как решил, так и сделал. Изладил лосенку
поводок, на спину лосихи вперехлест повесил две котомки, свою и Андрейкину. Лосенок за эти дни привык к нему и бежал за ним охотно. Лосиха не отставала от детеныша.
На первом привале вытянул из котомки узелок, подошел к Насте, бросил его на колени.
— Что это?
— Мне Ермил рассказывал, что тебя на ночь к цепи приковывали, а одежду отымали. Вот я и прихватил, идучи. Сходи за кусты, переоденься. В штанах-то, поди, неловко?
Настя развязала узел и ахнула. В нем лежал ее сарафан, исподняя рубаха и платок.
— Где взял-то? — спросила Настя, смеясь,
— Коло стража твоего. Я догадливый. Ну, чо сидишь? Иди. Мне непременно на тебя посмотреть надо.
— Зачем это?
— На место придем — сватать буду.
— Ох ты! Не шибко ли скор? Может, я иного выберу.
*— Иного некого! Андрюшка — брат, а другие прочие—
голь перекатная. А у меня хозяйство! Вишь, вон ветки жрет. И за лошадь сойдет, и за корову. Ну и приплод опять, же.
— Веселый ты. Как звать-то?
— Дениской.
Настя сходила за излучину речки, переоделась, спросила шутейно:
— Ну как, женишок, нравлюсь?
—• В рогожах была красивше. Ну, да ладно. И так сгодишься.
И оба рассмеялись.
Перед сном Настя позвала Ермила и Андрюшку, сказала:
— Завтра чуть свет тронемся.
— Не торопись, Настасьюшка. Мужики обутки по корням да кочкам растрепали, почти босы идут. Многие подались лыко драть. Завтра лапти плести будут. Да и еду надо добыть...
— А если погоня?
— Барину не до погони. Он головешки считает.
Усталые мужики заснули мертвецким сном. А Насте,
хоть и она устала не меньше, не спится. Мысли одна другой тревожнее. Сколько же займет этот путь? Оба раза она проделывала его на коне без всяких забот — отец кормил ее, обогревал, опекал. Даже в седле они за день пути изматывали все силы. А тут пешком,-да с такой оравой. Чем-то надо кормиться, одеваться, обуваться. Много ли прошли, а лапти истрепали. Да и примут ли черемисы такое множество чужих людей? ...А названный братец — ой, пригож. Только молчалив, застенчив. Вон Дениска, тот уж и посвататься успел. Идет Насте двадцать первое лето, сердечко любви просит, ласки. Сколько она на цепи, как собачонка, сидела, натосковалась по живому слову, по человечьему теплу. Сейчас бы ходить ей с суженым по лугам, цветы собирать, венки плесть. А у нее впереди неве-домость одна, тяготы, страх. Нет, любовные мысли из головы надо выбросить, сердце сжать в кулак, на парней глядеть ровным взглядом. Особенно Дениски надо опасаться. Язык у парня медовый, глаза голубые,-кудри золотистые. И нахален, пес. Не-успел увидеть, и уже сватается.
Так в думах тревожных и уснула Настя в веточном шалаше, специально для нее Дениской излаженном.
Пока бежали от бека подалее, мало о чем думали. Лишь бы не догнали, только бы дальше, в глушь, в сокрытие. А утром-на привале задумались: надо бы старшего избрать* пора и о жратве поговорить. Стали кричать:
— Настасью давай в вожатые!
— Она по этой дороге бегала, все путя знает!
— Девка она боевая!
Настя протестовала:
— Старше меня есть. Вот дядя Ермил...
— Я лучше рядом похожу, — кузнец тоже указал на Настю. — Если совета спросишь, дам.
— Я одна середь вас. Неужто мужиков не укажете? Вот Андрейка есть, Дениска...
— Их мы не знаем! Будем тебя слушаться.
На том и порешили. Настя согласилась, сказала:
— Тогда слушайте. Многие ночью лыка надрали, лапти плетут. А их можно ладить по вечерам. Днем на охоту ■ пойдем — кормов у нас совсем нет. Кто стрелы умеет делать, делайте, кто петли вязать мастер, вяжите. Западни ройте. Собирайте ягоду, грибы, орехи. Все в один котел.
— В лесу с голоду не подохнем. Ты вот что нам скажи: примут ли нас черемисы?
— К башкирам и татарам наши отцы и раньше бегали. Их там ловили и Бекбулату возвертали. Может, и нас?
— Ранее бегивали по одному, — объясняла Настя. — Ныне нас полсотни человек. Земли у черемис необъятные, испросим позволенья, осядем на месте, заложим деревеньку. Нам бы только батю найти.
— Чо там думать?! Хуже не будет.
— Обратно ходу нет! Лучше в петлю головой, чем к Бекбулату.
— На промысел пошли!
— Вдруг погоня заявится?!
— Более суток прошло. Будь она послана — догнала
бы давно.
— Сторожей все же выставить!
Покричали, погалдели и разошлись в лес во все стороны.
* * *
Зверья в лесу было много. Андрейка подстрелил четырех откормленных зайцев, Дениска завалил небольшого кабана. Они совсем было собрались идти назад, как вдруг в стороне услышали стон. Дениска первым выскочил на
•
просеку и увидел ветхую телегу. Около колеса лежал, подвернув голову к плечу, мужик. Голая спина его была окровавлена, вокруг раны, около шеи, вился рой крупных зеленых мух. На телеге была молодая женщина, она лежала, откинув левую руку в сторону. Сарафан расхлестнут посередине. На руке, приткнувшись к титьке, вздрагивает дите, облепленное комарами. Баба, видать, в беспамятстве; она стонет и дышит тяжело, вздымая грудь.
— Мати пресвятая богородица, да что же это?! — воскликнул Дениска, подойдя-к телеге. Баба открыла глаза, хотела правой рукой прикрыть наготу, не смогла. Андрейка закинул подол на ее живот.
— Дитя... спасите... люди добрые, — сухими, истрескавшимися губами прошептала баба.
— Кто это вас? — спросил Андрейка.
— Басурманы... Мужика зарубили... саблей, надо мной надругались... коня увели. Доченьку... Настёночку, ради христа...
Дениска принял на руки девочку, смахнул с ее тельца кровососов. Девочка зашевелила ручонками, пискнула. Личико ее синее, видно ребенок кричал до изнеможения.
— Много их было?
— Коло сотни... Богом заклинаю... дитя не бросайте...
— Как же можно? — Дениска взял откинутую руку, положил бабе на грудь. — И тебя, и дитя... Мы, чай, крещеные люди. Андрейка! Принеси воды скорее!
Андрейка бросился к ручью*
— Не надо. Не жилица я, — баба вздрогнула, вытянулась.
Дениека обернул искусанную девчонку тряпицей, лежавшей около матери, положил на сено. Приподнял бабе голову, она безжизненно свалилась набок.
- — Ну, Денис Иванович, везет тебе. Хоть на охоту не ходи. То лосенок, то девчонка.
Прибежал Андрейка. Он принес в шапке воды.
— Не надо. Скончалась баба.
— Что делать будем?
— Похоронить бы надо...
— У нас окромя ножей ничего нет.
— Погляди у мужика под рукой. Кажись, топор там.
Топором вырубили в глине небольшую яму, положили
туда бабу и мужика, засыпали землей. На телегу бросили зайцев и кабана. Андрейка впрягся в оглобли, потянул те-лежонку по просеке. За ним, положив девочку в полу кафтана, пошел Дениска.
— Напрасно это все,— сказал через плечо Андрейка.— Не выживет она.
— Параня, лосиха моя, однако, двоих прокормит. Иш-шо и телегу повезет. Не робей, друг, мало-помалу и семейством, и хозяйством обзаводимся.
В табор они добрались первыми. Мужики, стоявшие в заставе, помогли дотянуть телегу до места. Девчонка в пути не только не умерла, но и оживала. Не успел Дениска развернуть тряпицу, как она пронзительно закричала, требуя молока. Настя подбежала к телеге, глянула на ребенка, удивленно вскинула брови:
— Где нашли?
Схватила девчонку, прижала к груди. Дениска с ведерком бросился к Паране. Лосиха малость подрыгала ногами, но подоить себя дала. Андрейка содрал с березы кусок молодой коры, изладил воронку, зачерпнул ею молока, подал Насте. Та вставила у?кий конец воронки в губы девочки. Молоко хлынуло в ротик, девчонка сначала вытолкнула его язычком, но потом зачмокала губками.
— Ха!—Дениска улыбнулся во весь рот. — Видать, голод не тетка.
Насытившись, девочка уснула. Ее положили на телегу, прикрыли от комаров. Андрейка начал рассказывать о необычной встрече.
К вечеру в табор сошлись все. Промысел был хорош— всякий что-нибудь да принес. Запалили костер, начали готовить ужин.
После ужина, кто где нашел себе местечко, уложились на покой. Насте не до сна. В телеге то и дело пищит девчонка — ее жалят комары. Настя берет ее на руки, укутывает подолом сарафана, про себя бранит мужиков. Телегу привезли, малютку грудную привезли, а узлы, какие на телеге были, выбросили. Там наверняка для дитя были пеленки, рубашонки и всякие иные тряпки. Ну, ладно, прокормить ее пока можно молоком лосихи, но во что одевать? Мужики сами полуголы, в таборе не найти и лоскутка, а ребенку нужно много. Вот положок от комаров бы сшить, а из чего? Дело к осени идет, во что девочку одевать? А этот зубоскал Дениска рассказывал, что два узла из телеги выкинул. Как бы они сейчас пригодились. А что если сходить туда? Дениску того же утром послать? Нет, этого делать нельзя. Утром чуть свет надо вперед идти, в этих местах какие-то злодеи шастают, от них скорее уходить подальше надо. А если ей самой сходить, ночью? Просеку ту она видела, место по рассказам. Дениски найти можно.
Благо выплыла из облаков луна, и след от телеги виден. Настя сняла исподнюю рубашку, обернула ею уснувшую девчонку, положила на телегу и растворилась в лесном полумраке...
V
Хоть и устал за день Андрейка, но ему в эту ночь не спалось. Андрейку мучила ревность. С той поры, как он увидел Настю, покоя как не бывало. Девушка оказалась гораздо милее и пригожее, чем он представлял. Ему не надо было влюбляться в Настю, он давно уже любил ее. За время пути по лесам можно было бы поговорить с ней, сказать об этом, но парень был в таких делах совсем неопытен, к тому же несмел и молчалив. Совсем иное дело Дениска. У того язык привешен прочнее, чем у колокольчика на дуге, звенит и звенит над ухом красавицы. Уж и посвататься успел, хмырь болотный. И дозвенит, добьется своего, влюбит в себя девушку. И сказать ему ничего нельзя, сам же Андрейка назвал ее сестрой. Ах, какой он был дурак тогда! А может, рассказать Дениске всю правду? Неужели не поймет?
* — Спишь? — Андрейка подлез под разлапистую пихту, лег рядом с Дениской.
— Думаю,—ответил Дениска, отодвигаясь,
— О чем?
— Думы без краев. О себе, о нас, о Насте, о Настенке. А ты чо не спишь?
— Поговорить с тобой надо бы. В минулый раз я со--врал тебе...
— Когда?
— Там, на барже. Настя не сестра мне, а Илья, к которому мы стремимся, не отец.
—• Как это?
— Я сирота. Дядя Илья был мне вместо отца. А Настю я дюже полюбил.
— Ты, паря, хитришь. Она тебя сразу братом назвала.
— Я сам попросил ее об этом. Не веришь — у нее уз-
найч
Оба долго молчали.
— Ладно. И я признаюсь. Я тоже наврал тебе. Тогда, на барже. Не было никакой купчихи, никаких денег.
— Зачем за Камни бежал тогда?
— Барин розгами выдрал меня. Я не стерпел и пустил на его усадьбу красного петуха. Вот и... А Настю люби. Я в сторону отойду. Она, конешно, пригожа, но не моя.
Я о том как раз и думал ныне. Не время сейчас женихаться. Да и что я ей дать могу? Да и ты тоже.
— Доброе у тебя сердце, Дениска. Спасибо тебе.
— Ладно уж. Давай спать. Завтра рано в путь.
Ватага поднялась с рассветом. Разбудила людей Настёнка. Она заорала на телеге во всю мочь, и первым к ней подскочил Дениска.
— Давай, давай, ори! Ты теперя у нас заместо петуха будешь, — Дениска взял девчонку на руки, понес к шалашу, где дрлжна была спать Настя. Девушки там не было. Из-под пихты вылез Андрейка. Дениска крикнул ему:
— Настю найди! Параню подоить надо.
Андрейка обошел весь стан, Настю не нашел. Встревоженный, он пришел к Ермилу. Тот тоже девушку не видел.
Настю ватага искала до полудня. Был обшарен весь лес в округе верст на пять. Девушка словно испарилась.
В полдень беглецы собрались на совет.
— Что будем делать, мужики? — спросил Ермил.
Ватажники молчали. Беда свалилась на всех нежданно.
— Вы, мужики, как хотите, — тихо заговорил Андрейка,— а я пока Настю не найду, с этого места не стронусь. Может, она в лесу заблудилась, а мы уйдем.
— Кто уходить-то собирается?! — крикнул Дениска.— Да и куда уходить, если пути мы не знаем, за ней ведь шли.
— Еще искать надо!
— Иголку в стоге сена!
— Размыслить сперва надо, что с ней сталось, потом уж...
— А может, она тово...
— Что тово?
— Бросила нас! Надоели мы ей. Снасильничали мы — заботу громадную на ее девичьи плечи взвалили. Веди нас, хлопочи как одеть, обуть, накормить. А теперь дитя ей в руки бросили. В таком трудном пути самого себя не дотащишь, а ей — робятишка... Вон какая зевластая.
— И впрямь ей с нами тяжко. Одна среди мужиков. По малой нужде, и то от нас за версту ходит. Истинно бросила. И правильно сделала.
— Не то говорите, мужики, — Ермил поднялся на пенек. — Я с ее отцом с малолетства... Он за людей душу был рад положить, она карахтером вся в него. И не заблудилась она. С детства по лесам ходит. Скорее всего, к злодеям в руки попала она.
— Вот это истинно! Кто из нас не видел множество следов конских копыт, а я там своими глазами видел всадников татарских...
— Это не татары, — сказал Ермил.—Это ногайцы. Как они попали сюда, я не ведаю, но разговоры их я слышал. И потому я вот што, мужики, думаю. Андреи прав, нам пока здесь остановиться надобно. И не только для того, чтобы Настю найти, но и пересидеть тут, пока ногайцы вперед уйдут.
— Но если они в наши места идут, то нам как же быть?
— Не боись, — сказал Андрейка. — Конники на одном месте не сидят. Придут они в наши места и уйдут.
— Парень верно говорит! Не назад же нам возвер-таться?
— Может, они в иную сторону скачут?
— Что касаемо пережидания — верно! Отсидимся пока в болотах!
— Леса здесь богатые! Прокормимся!
— Подождите, ребяты! А подумали ли мы про холода? Осень на носу, нам к зиме до места дотопать надо!
Долго судили-рядили, но пришли к одному: надо искать потаенное место, чтобы переждать время. Лезть под басурманские сабли — не дело. Искать Настю поручили Андрею и Денису. На другой день потаенное место разыскал Ермил. В верстах четырех от табора болото крутой подковой обогнуло низкий глинистый холмик, заросший густо ивняком, молодыми березками и кленами. Место всем понравилось, и Ермил (его поставили старшим) приказал строить тут шалаши, выкопать пару землянок. Сидеть тут решили не меньше недели, пока впереди не разведают дорогу. Дениска при переезде пытался было запрячь Пара, ню в телегу, но в деле этом не преуспел, лосиха4 поломала оглобли, тянуть возок никак не хотела. Пришлось эту затею бросить. Настенку нянчили поочередно всей ватагой, она пила звериное молоко, стала поправляться и, как вид* но, собралась жить наперекор всему. Поиски Насти ни к чему не привели. Девка как в воду канула.
В конце недельного сидения беглецы запечалились*— охотники приносили из походов в окрестные леса одну весть неутешительнее другой. Сотня, убившая Настенкиных родителей, видимо, была ертаульной*. Вслед за ней должны были пойти другие сотни.
Дениска спросил Андрейку:
— Далеко ли те места? Тебе Настя не сказывала?
— Далеко.
— Может, до зимы успеем?
— Ведь от басурманов прятаться придете/, по кружным путям ходить, пережидать.
— Я вот что скажу, — ве>у::ил в разгозор Ермил.— Рисковать в этом деле нельзя. Нужно сейчас решать. В лесах зимой сае; я велики, дорог не *удет, много ли по суметам находим? Да и раздеты мы, ^еем от морозов за всяко просто. С голоду умрем. А есль Ячас остановимся, успеем еду себе заготовить, зверя будем промышлять, из шкур одежду пошьем.
— И еще одно учтите,—сказал кто-то из ватажников.— Может, на Кокшгзге басурманов поболее, чем здесь. А к весне что-то прояснится.
Однодушно согласились: осесть на зиму на этом островке.