— Не скажи, князюшка, не скажи. Ты тут длани свои нагрел немало.

— А кто ныне не греет? Все, яко воробьи, клюют понемножку. А я к тому говорю, что никто на мои стены не полезет. Казань рядом, вон она, через реку наискосок стоит, стены острожьи крепки, еще до казанского взятья возведены. Чай, помнишь, как в Угличе самолучшие сосенки срубили, плотами перегнали и за две недельки крепостишку вздернули? Более тридцати лет прошло, каждый год что-то пристраиваем — чего тут смотреть... Выпьем давай еще чарку-другую, да и на покой. Я те девку сенную постель погреть пошлю. Есть тут у меня одна ягодка-малинка...

— Ой, хитер ты, княже Буйносов, — Данила погрозил Петру пальцем. — Чарку-другую я, конечно, изопью, ягодку попробую, но крепость ты мне все одно покажешь. И если что не так...

— Да покажу, покажу. Вот утром опохмелимся, и посмотришь. Мне такую махину в карман не спрятать.

В дверь бочком пролез подьячий. Вытянув лисью мордочку, пропел:

— Князюшко-батюшко, у нас гость во дворе.

— Кого еще бог принес? — недовольно, через плечо, спросил Буйносов.

— Прибежал из-под Лаишева голова Степан Кайсаров. Пустить?

— Ох ты! — воскликнул Сабуров. — На помине, как сова на овине! Зови! Поглядим, что за пташка твой зятек.

Мимо подьячего в избу вошел Кайсаров. Посреди горницы остановился, перекрестился на образа, бросил мокрую, смятую в руке шапку на лавку, утер рукавом бородку и усы:

— Бью челом тебе, боярин Сабуров, и тебе, князь Петр Иваныч. Простите за мокроту, на дворе ливень. В конце пути все же меня прихватил.

Буйносов, широко раскинув руки, шагнул к зятю, обнял, поцеловал трижды.

— Разболокайся и — за стол.

— Хорошо ли доехал? — спросил Сабуров, когда Степка уселся на скамью.

— По Каме лодка бежала, слава богу, ходко, а вот по Волге спроть течения намаялись. Не только у стрельцов, но и у меня руки измозолились в кровь, — и он показал багряные ладони.

— К тестю погостить?

— Смилуйся, боярин. В такую даль — ЛОгостить. По делу я.

— Крепость на кого оставил? — сурово спросил Буйносов.

— На Митьку Болтина. Мужик надежный.

— Надежный-то надежный, а к тебе с проверкой Богдан Сабуров из Казани выехал. Приедет, а головы кре. постного нету.

— Ладно, не бранись, княже, — Сабуров налил вина, подвинул чарку Кайсарову. — Ты сперва согрей гостя, потом и спрашивай. А с Богданом мы договоримся как-нибудь.

— Мог бы Митьку послать, — с напускной суровостью упорствовал Петр.

— Мог бы, мог бы... К тебе в гости зятюшка любимый приехал, а ты с упреками. На, выпей, потом о деле скажешь.

Степка в трудном пути оголодал, а после чарки осмелел и начал усердно поглощать оставшуюся телятину, овсяную кашу на сале, пироги с грибами. Сабуров глядел на него искоса, усмехался. Буйносов то и дело подвигал гостю чарку. Данила нюхом чуял, что Степка прискакал в такую даль не по пустому делу. Наверняка что-нибудь натворил и приехал к тестю за помощью. И, может, дело это и есть та зацепка, которая так нужна сейчас Сабурову. Не зря же хозяин старается поскорее оглушить гостя хмелем и увести на покой.

— Ты на хмельное-то не особенно налегай, — сказал Данила. — На голодно брюхо упьешься и о деле сказать не сможешь.

— Дело, оно не волк, в лес не убежит. Завтра поговори^ — торопливо откликнулся Петр Иванович и налил зятю полный ковш медовой браги. Тот вылакал его не отрываясь, и через малое время уткнулся в миску с кашей. Буйносов хотел позвать слуг, чтобы Степку унесли, но Данила проворно поднялся, взвалил Кайсарова на плечо:

— Указывай, князь, куда нести. Зачем слугам его по-называть? Воевода все-таки.

Потом выпили еще по чарке, поговорили о том о сем, и Данила попросился на покой. Буйносов указал ему отдельную спаленку, пожелал доброй ночи, и они расстались.

В спаленке и в самом деле грелась постель. На широкой кровати кто-то лежал под одеялом. «Ну и хитер старый лис, — подумал Сабуров.—Мысли мои прочитал и приставил ко мне на всю ночь сторожа». А задумал Да-нило в полночь тайно сходить к Степке и все у него спы-тать. А теперь уйди, попробуй... Бабу, конечно, можно прогнать, но она сразу разбудит князя... «Ладно, — решил воевода, — ты, Петрушка, хитер, а я тебя перехитрить попробую». Он вз'ял единственную свечу, мерцавшую в углу, оглядел спаленку. Его пузатый кожаный кошель, где хранились деньги, бумаги и три штофа романеи, был на месте. Укрепив свечу на спинку кровати, он вытащил штоф, походные чарки и, ткнув локтем лежавшую под одеялом, сказал тихо:

— Вставай, выпьем.

Девка, видать, была привычной греть гостям постели Она высунула из-под одеяла голову, спросила смело:

— Князюшко на медовуху поскупился али как?

— У меня от нее похмелье тяжкое бывает. Я уж лучше своей романеей упьюсь. Заморско винцо пробовала?

Девка откинула одеяло, села на кровать рядом с воеводой, натянула исподницу на оголившиеся колени...

...Около полуночи, когда девка, разметавшись по кровати, тихонечко со свистом захрапела, Данила поднялся, зажал под мышкой два оставшиеся штофа и на носках вышел из спаленки.

Степку еле добудился. Он сел на кровать, потер ладонями виски.

— Гудит яко котел. Утро, што ль?

— Светает. Давай опохмелимся, — сказал Данила и протянул чарку романеи. Степка выпил, тряхнул головой, вздохнул. Озноб в теле понемногу улегся, внутри потеплело, просветлело в голове. Сабуров налил еще чарку. Он решил ковать железо, пока горячо.

— Тестюшко твой у меня заступничества просил. Натворил что в Лаишеве-то?

— У меня в воеводстве все ладно, — ответил Степка

— Не скажи. Было б ладно, не прискакал бы в такую даль. А там сейчас, замежду прочим, мой брат Богдан Юрьич щупать тебя приехал. А он, ты знаешь, шуток не любит.

— Говорю, в Лаишеве все путем, — Степка сам налил чарку, выпил.

— Ну, смотри, коли мне не веришь и таишься, на заступу не рассчитывай. Мы, Сабуровы, такие: кто с нами открыт, тот нам друг, кто с закрытой душой — враг.

Кайсаров выпил еще чарку, задумался. Хоть дело, по которому он приехал, касается больше Буйносова, но в Лаишеве все равно о нем Богдану станет известно. Й тогда Степану Кайсарову несдобровать. Не лучше ли все рассказать, может, Данила что и посоветует? А тот будто проник в его мысли, сказал:

— Богдан будет в Лаишеве день-два. Ни ты, ни Буй* носов его уже не увидите. А я его встречу. И если я не буду знать...

— Ладно, скажу! — Степка выпил еще чарку. — В Москве, в Тайном приказе, стало известно, что в Лаишеве у помещика Бекбулата скрывается вор и разбойник Илей-ка Кузнецов. И тот Илейка в пору смуты, что была восемь лет тому на Каме, воровал против государя и поднял на бунт тыщи башкир, вотяков и черемисов. Когда государь послал из Мурома на бунтовщиков большую рать, они, убоясь, ушли в глухие черемисские леса на Кокшагу и гам растворились. Сам Илейка позднее вернулся на родину, и Бекбулат его скрыл, потому как в кузнецах зело нуждался.

— А Буйносов тут причем?

— Но год тому назад приехал к Бекбулату пристав чтобы того вора заковать в железо, а кузнец, видно, почуял, что запахло жареным, и с Камы убег.

— Ну-ну! Говори дальше.

— Пристав тот с прошлого года жил в Лаишеве и того бунтовщика подкарауливал. Ибо осталась у Бекбулата Илейкова дочка Настя, и вор непременно должен либо коло нее появиться, либо ее вызвать к себе. Девка эта — един ственное родное, что у него осталось. Неделю тому снова на имя пристава грамотка из Тайного приказа пришла Я, грешный, ее прочел, а там сказано, что вор-де Илейка кует всякую кузнь у воеводы Буйносова, и приставу было велено туда ехать и вора имать. Грамотку я пока положил под сукно, а сам ринулся сюда, чтобы того Илюшку изловить и привезти на Каму, да приставу и отдать. А < тестя вину за сокрытие снять. За такой грех, сам знаешь, не помилуют.

— Верно, не помиловали бы. И тебя, и Петра-князя. Если бы ты мне об этом не рассказал. А теперь спи спокойно. Завтра Илейку-вора закуем в цепи, и вези его к приставу. Скажешь, изловлен он не в Свияжске, а где-нибудь на Каме. А мы с Богданом где надо промолчим.

— Вот спасибо, Данилушка. Век тебя не забуду.

— А теперь досыпай. Утро вечера мудренее.

Пока Кайсаров с радости допивал последний штоф, Данила размышлял. «Конечно, — думал он, — утром, как только Степка расскажет Буйносову суть дела, тот непременно кузнеца придушит. И вину его за сокрытие не доказать. Убедившись, что Степка уснул, Данила снова вернулся в спаленку. Девка все еще спала, и он, натянув на ее бедра одеяло, вышел во двор. Осенний затяжной дождь все еще моросил, было темно и тихо. Разыскав около кузницы землянку, толкнул дверь. В темноте прогудел хриплый басок:

— Кто там?

— Вставай, кузнец, не помнящий родства.

— Боярин?! Погоди, счас огонь высеку.

— Не надо. Ты один?

— Андрейка со мной.

— Пусть выйдет. Разговор тайный.

— У меня от него утаек нет.

— К Буйносову за твоей душой приехали. С Камы, Утром тебя закуют. За што, сам знаешь. Беги, если можешь.

— У тебя, боярин, какая корысть во мне? Ради чего...

— Потом поговорим. Иди в Кузьмодемьянск, жди меня. Будешь мне служить. В стрелецкий кафтан одену. Такую голову да плахе отдать — жалко. Беги!

Выйдя из землянки, на пороге добавил:

— Парня бери с собой. Инако пытать его будут. Буйносов— стервец, сам знаешь.

Утром Кайсаров проснулся поздно. Разбудил тестя, тот поднял боярина. Не спеша опохмелились, послали за кузнецом. Подьячий вернулся скоро и испуганно прошептал на ухо князю:

— Кузнецов и след простыл.

II

Бегло осмотрев свияжскую крепость и пообещав Буйносову не выносить сор из избы, боярин поехал на Чебоксары. Кокшайскую крепость он решил миновать. Не хотелось переправляться через Волгу, да и к тому же был он там месяца два назад. Сидит там воеводой племянник Буйносова Василий, такой же жулик, как и дядя, за крепостью смотрит мало, грабит местных черемис. Нового там ничего не узнать.

В Чебоксарах Данила просидел пять суток, бражничал с воеводой Михайлом княж-Бехтереевым. На пятые сутки, как снег на голову, появился в Чебоксарах Васька Буйносов. Прикинулся лисой, обиделся, вроде, на то, что миновал боярин его крепость, погнушался угощением. А на прощание, когда остались они вдвоем, спросил:

— Не с умыслом ли ты, боярин, мимо меня с песнями проехал?

— Да был я у тебя давно ли? А умысел какой же?

— Боялся, может, чего?

— Ты не медведь.

—■ Так-то оно так. Только девка одна свияжская на тебя дяде моему жалобилась.

— Обнимал не крепко? — Сабуров хохотнул.

— Догадлив, воевода. Сказывала она, будто в ночи ходил ты в землянку кузнеца, и утром его не стало. А он будто бы государеву делу изменник.

Сабуров зло глянул на младшего Буйносова и сказал отчетливо:

— Передай своему дяде, что я, не в пример ему, с бунтовщиками не знаюсь и у себя их не скрываю. Мои люди, вот они, все на виду, — и рванул поводья. Конь поднялся на дыбы и, кидая с копыт комья глины, пошел по дороге галопом.

В Кузьмодемьянске Сабуров застал большое скопление народа. Смешанная черемисско-чувашская деревенька Чик-ма уже превращалась в настоящий город. Тут хлопотали князья-воеводы Туренин и Замыцкий. Солнцев-Засекин только что был переведен воеводой в Алатырь. Сначала здесь построили небольшой острожек и воеводскую избу, потом пригнали из Свияжска, Чебоксар и Кокшайска русских поселенцев, коих разместили в двух слободах — Загородной и Ямской.

Сейчас острог усиливали дубовыми стенами, копали ров и насыпали вал. Недалеко от острога каменщики клали фундамент, возводили храм. Вокруг воеводской избы местные помещики строили, каждый для себя, хоромы на случай сидения в осаде.

Сабурова князья встретили просто, грехами они еще не обзавелись, скрывать им от боярина было пока нечего. Однако, чтобы оказать уважение казанскому воеводе (как-никак едет он от них в Москву), устроили в воскресный день охоту. Дичи кругом в лесах было хоть отбавляй, и воеводы до вечера тешились звериной ловитвой.

Досада Сабурова была велика. Беглый кузнец в Кузьмодемьянске не появился. Сколько ни ждал Данила — нет кузнеца. Стало быть, ударить теперь Буйносова нечем. То и гляди он тебя хлестанет. И еще больше расстроился боярин, когда узнал, что за поимку бунтовщика обещана хорошая награда.

Илья вывел Андрейку за Свияжск, в прибрежный лес, нашел глубокий овраг, на дне которого был густой кустарник, сказал:

— Ложись. До ночи переждем...

— Бежать бы надо, дядя Илья. Ведь найдут!

— Воевода, поди, погоню посла л. Он так же, как и ты, мыслит: беглецы стараются учесать подальше. И догон сейчас, наверное, скачет по всем дорогам. А мы у воеводы под боком пересидим, а ночью ищи ветра в поле.

Летний день длинный, можно бы и поспать, но Илья вроде бы про себя говорит:

— Спать нам нельзя ни в каком разе. Давай шепотком говорить о чем-нибудь.

— Расскажи, за што тебя заковать хотят? Если можно

— Не только можно, но и нужно. Связал нас бог одной веревочкой... Слушай. Родом, Андрейка, я из Тетюшей Сколь себя помню, все время у горна да наковальни стоял Сначала, как ты, в подручных, потом стал кузнецом. А барином моим был князь Бехтерев. Ковал я ему, значит всякую кузнь, парнем был видным. И полюбила меня дев ка из соседнего села. Марфуткой звали ее. Красивее девки в округе не было. Лицо — кровь с молоком, глаза синие как небо, статная словно молодая елочка, ласковая. Же-нился я на ней, и появилась у нас Настенька. Год спустя старый владетель умер, приехал из Москвы молодой. И стал к моей Марфуте липнуть. Меня из кузни выгнал, послал на Волгу бурлачить — плоты гонять. Три года я гонял плоты, сдружился с бурлацкой вольницей, смелость приобрел, ловкость. А барин, подлец, не дремал: поставил Марфу к себе в услужение. В тот год река встала рано, пришел я домой, а жена в слезы. «Житья, говорит, нет, барин насильничать пытался, если далее так пойдет — повешусь». Я осерчал, пришел к барину, показал ему свой увесистый кулак, а он меня по лицу плеткой. Вот тут до сих пор метка осталась. Он, значит, меня плеткой, а я ему* кулаком в висок. А кулак у меня, сам знаешь, словно молот. Барин упал, дрыгнул ногами и отдал богу душу. Поручил я жену и дочку Ермилке, он у меня подручным в кузнице был и вместо меня остался, а сам подался к своим дружкам — бурлачкам. И порешили мы сбиться в ватагу и воевать за правду и волю. Долго рассказывать, но вскоре ватага, где я был атаманом, разрослась до тыщи человек. Приставали к ней все более инородцы: черемиса, чуваша да вотяки. И стали мы громить барские усадьбы, и так прошло пять лет. Ватага моя побольшела раза в четыре, а то и в пять. И послал царь на нас полки, которые разметали нас по лесам. Еще года три скитался я по горам, лесам да удольям, но потом узнал — Марфа моя, заболев, умерла, и меня неудержимо потянуло в родные места. Дочке моей Насте шел двенадцатый год, выдалась она такой же красавицей, как и мать, и решили мы — я, она и Ермил — податься на Каму. Взял меня лаишевский помещик в кузнецы. Ермил, опять же, при мне, и стали мы жить сходно. Вдруг появился на Каме пристав с царским указом: Илюшку-атамана поймать, заковать в железы, а кто на него укажет, тому дать триста рублев награды Пришлось мне бежать в Свияжск. А далее сам все знаешь

— Сколько ей теперь?

— Кому?

— Насте твоей.

— Сколь и тебе — ровни вы. — Илья почесал бородку, улыбнулся. — Поженить бы вас... Лучшего зятя мне не найти...

Андрейка ничего не ответил .О своей дочке кузнец говаривал ему не раз, и парень нарисовал себе в воображении образ красавицы и, еще не видев ее, уже любил. Слова Ильи о женитьбе всколыхнули его думы, но он сразу при глушил их, понимая, что сейчас они как никогда неуместны.

— Нам бы сперва от Буйносова убежать. Где хоро-ниться-то будем, а?

— Отсюда, Андрюха, наши пути в разные стороны пойдут.

— Как это? А боярин в Кузьмодемьянске? Велел ждать

— Поэтому мы туда и не пойдем. Посуди сам: какая ему корысть во мне?

— Стрельцами хотел сделать.

— Стрельцов у него своих хватит. Он меня в Москву хотел заманить да в Тайный приказ отдать.

— И куда ты теперь?

— Снова в глушь лесную. К черемисам.

— А я как же? Почему не с тобой? ~

— Я подвига великого хочу у тебя просить. Если не по силам — откажись. Ей-богу не обижусь.

— Ты мне теперь отца дороже. Что смогу, сделаю.

— Пойдешь ты на Каму, под Лаишев. Я тебе говорил там у меня дочь Настя осталась. Одна мне родная душа. А на меня теперь охотников много нашлось: три боярина,, лаишевский помещик Бекбулатов да пристав царский. Они около Насти столько доглядчиков посадят — несдобровать ей. А ты мало кому известен. Доберись до Казани, потолкайся на пристани, наймись на какую ни то баржу и плыви до камского устья. Оттуда опять же водой по Каме до Лаишева. Сойди на берег ранее пристани, найди в имении бекбулатовом кузню. Там должен работать кузнец Ермил. Он тебе во всем поможет. Если, даст бог, Настеньку мою выручишь, бегите с ней ко мне. Она дорогу знает, потому как от черемис по этой дороге проходили.

— А вдруг ее нет там? Мало ли что. Куда мне тогда?

— Постарайся узнать, где она. И если, не дай бог, что плохое приключилось, беги ко мне один. Лесной дороги ты не знаешь, беги снова на Волгу, к крепости кокшайской. Там по реке Кокшаге Малой, запомни, есть еще Кокшага Большая, не перепутай, добирайся до илема старейшины Топкая. Он будет знать, где я. Запомнил?

— Не забуду. Кокшага Малая, илем Топкая.

— Ну, давай обнимемся и — с богом!

IV

Эта зима в Топкаевом илеме прошла благополучно. Где-то за рекой Оно Морко, по слухам, снова начались бунты против русских. В вятской стороне чуть не убили сборщика ясака Митьку Суслопарова, а параньгинские татары и черемисы ходили будто бы в Казань, чтобы там снова поставить ханство. Ну а здесь, в междуречье, было тихо. Приезжал было моркинский лужавуй Ярандай, подбивал Топкая к мятежу, однако безуспешно. Луговые черемисы воевать отказались. На носу было лето — пахать, сеять надо, сено убирать, рожь. До войны ли? Весна, да и лето, были ранними. Люди посеяли яровые, скосили сено: часть его заметали в стога, часть затащили на сеновалы. Настала пора ржаной жнивы, но ударили дожди. Так бывает часто. Дожди идут не там, где просят, а там, где косят, не там, где их ждут, а там, где жнут. И настала пора безделья — ни в поле, ни в лес, ни на реку не выйти. Вечный Кочай появился в илеме. И ребятишки тут как тут: рассказывай, дед, предания про Кокшу-патыра дальше. Забрались они на сеновал, расселись, как воробьи, вокруг старого сказочника. И парни тоже пришли, и девки. В са* рае под крышей стоит густой запах сухих луговых цветов, парни разлеглись на сено, девки расселись поодаль — лучшего места не сыскать. Темень, ничего не видно, слушай деда, и ничего тебе не мешает — мечтай вслед сказке.

И снова перенеслись ребята в мечтах в лесное селение, где живет молодой онар Кокша, снова зажурчал родничок над косогором, снова полилось дедово сказание;

— В тот же день слух о молодом онаре разнесся по всему селению. Люди приходили в кудо Элнет и дивились чуду: вчера Кокша был грудным ребенком, сегодня ему можно было дать восемнадцать лет. Дивились его необычной силе и разуму: он разговаривал как взрослый, поднимал бревно, которое не могли поднять и пятеро мужчин.

— Ты теперь, сын мой, стал онаром, — сказал ему отец. — Это всем ясно, но как и где живут онары, что они делают, мы знаем плохо. Одни говорят, что они полубоги, иные — что онары волшебники. Верно ли это, я не знаю. Как ты будешь жить, что делать? Ведь для чего-то Кугурак, Чоткар и Арслан сделали тебя онаром.

— Я помню, они сказали, что я должен., победить Турни и еще...

— Вот ты сказал — Турни. А что мы знаем про него? Знаем, что он ежегодно берет с нас дань, жжет засухой наши посевы, гноит зерно, мешает охоте, насылает на людей болотные болезни. И еще знаем, что он змей, но может принимать и облик человека. Мы и не видели его по-настоящему. Как только он появляется на холме, мы в ужасе закрываем голову руками. Я думаю, надо позвать карта. Он, может, знает про онаров и Турни больше.

Позвали карта. Но он тоже не смог сказать ничего нового. Но совет, однако, дал:

— Много лет тому назад в нашем селении жил Тойде-мар. Говорят, что он был рожден онаром, но Турни перехитрил его и отнял у него силу. И ушел Тойдемар из селения, покинул людей, живет сейчас в лесной гуще, никого из людей к себе не пускает. Все думают, что он колдун, и обходят его одинокое кудо стороной. Тебя он, может быть, подпустит. Сходи, дорогу я укажу.

И стал Кокша собираться в путь. Сначала он подружился с молодым кузнецом Яналом, и решили они отковать меч. Целую неделю собирали железо по всем дворам, вторую неделю варили железо в горне и ковали меч. День и ночь вход в кузницу озарялся горящим пламенем...

Дети ясно представляли кузницу Янала. Она была такая же, как и та, в которой работал русский кузнец Илейка. Только богатырь Кокша, он, наверно, упирался головой в крышу кузницы, с огромной силой ударял молотом по раскаленному металлу, положенному на наковальню.

...Вот меч и готов. Янал и с ним трое парней не смогли его поднять. Кузнец и говорит Кокше:

— Я сделал все, как ты просил. Нам вчетвером не удалось поднять поделку, а ты-то сможешь ли?

Кокша одной рукой подхватил меч, насадил его на ру-

коятку и вышел из кузницы. Недалеко рос могучий дуб. -Кокша размахнулся, ударил по стволу с одной стороны, ударил с другой, и старый великан рухнул на землю.

Отец сплел Кокше лаче из лыка, мать положила туда хлеб, сыр, сушеную рыбу, и в один прекрасный день Кокша вышел на тропинку, указанную картом.

Идет Кокша лесом, берегом реки, перебирается через болота и завалы, ему еще идти и идти*, а вы, ребята, пред ставьте себе в глухом сосновом лесу землянку Тойдемара Древний старец в длинной белой рубахе сидит около костра и варит в котле какое-то снадобье. Борода его не седая, а уже пожелтевшая от времени, развевается на ветру. Ря дом на пеньке сидит девушка невиданной красоты и вышивает вюргенчик. Вот она подняла голову, взглянула на старика, задумалась. Потом заговорила:

— Зачем, кочай, хлопочешь над отваром? Зачем лекарство варишь? Ты сам здоров. Люди в нашу глушь не ходят.

— Какая ты, Юкчи, глупышка, —ласково отвечает ей старик. — Ты тоже вышиваешь, а для чего? Я вижу у тебя вюргенчик — свадебный платок. Сказала, к нам не ходят люди, так, стало быть, и женихов не жди. Зачем тогда готовишься в невесты?

Юкчи смутилась и тихо ответила:

— Быть может, кто-то и придет. Я чувствую...

— Вот видишь. Никто не знает, что произойдет в подлунном мире. Быть может, снадобье мое и твой платок нам скоро пригодятся.

— Ты думаешь?! — радостно воскликнула Юкчи.— Ты, верно, знаешь? Ведь говорят недаром, что ты волшебник...

— Не трать слова впустую. Кого мы оба ждем — он близко.

И верно: за ручьем, протекавшим рядом с землянкой, Послышался стон. Тойдемар и Юкчи перешли ручей и увидели высокого, красивого парня. Он шел тихо, переходя от дерева к дереву. Казалось, он вот-вот упадет. Старик и девушка подхватили его под руки и повели.

— Он весь в жару, — шепнула Юкчи. — Наверно, простудился.

— Турни наслал на парня лихорадку, — ответил Тойдемар, укладывая парня на лежанку. — Неси сюда все шкуры, какие есть. Сейчас горячка сменится ознобом, укро ем парня с головой. Вот видишь, пригодился мой отвар.

Старик принес чашку со снадобьем, напоил им парня, Юкчи укрыла его шкурами...

Утром парень встал как ни в чем не бывало. Он подошел к старику, сел напротив него и сказал:

— Меня зовут Кокша.

— Знаю,— ответил старик. — Я жду тебя без малого сто лет.

— Как так?

— У каждой большой реки раз в сто лет рождается свой онар.

— Ты — Тойдемар?

— Да. Я тоже был рожден онаром. И над моею колыбелью стояли патыры когда-то. И дали все, что дадено тебе. Но чтобы победить Турни, ловкости да силы мало...

— Они дают и мудрость.

— Им только кажется... А мудрость к нам приходит лишь с годами. Ты сделал умно, что пошел ко мне. А я в твои годы тоже меч сковал и сразу устремился на врага. И вот — расплата. Меч мой рассыпан в прах, а я лишен онарской силы, живу отшельником. Сиротку взял на вос-питанье.

— Как обо мне узнал?

— Слухом полнится земля. Я хоть и тайно, но среди людей бываю.

— Як тебе за мудростью, пришел. Хочу спросить, что делать мне, онару? Какую жизнь вести? Онары, кто они такие?

— Я говорил тебе: у каждой реки есть свой онар. Он должен защищать от недругов лихих родную землю и в час годины горькой людей вести на бой против врагов. А в дни, когда на берегах реки спокойно, народу помогать в делах труднейших.

— Я слышал, что онар бессмертен?

— Нет, юноша, онар не вечен. Да, правда, живет он дольше, чем простые люди, три сотни лет его житейский срок. Он, как и все, с годами устает и должен лечь в курган, но не на смерть, на отдых...

— Надолго ли?

— Пока он не понадобится людям. Когда в страну при дет захватчиков орда, онар поднимется врагу навстречу, такой же сильный, как и прежде. Он мощи наберется от земли.

— А кто его разбудит?

— Ложась в покой подземный, онар заветный клич оставит, особенное тайное словечко, и передаст его родным. Всего скорее дочке.

— А почему не сыну?

— В нежданной битве сын погибнуть может, и не успеет передать он слово. Быть может, в тот час не будет рядом человека, которому его доверить можно. А дочь — она все время дома. И будет этот клич заветный передаваться из поколения в поколение.

— Тогда, отец, одно мне непонятно. Почему народ несет смиренно тяжелое ярмо Турни? Нельзя ли разбудить в один условный час всех патыров, ушедших на покой на все века? Их, верно, будет больше тысячи. По-моему, никто такого и не пытался сделать?

— Не так-то просто это. Вот ты сказал: тебе онары передали мудрость. А знаешь ли ты, что это такое?

— Мудрость — разгум.

— Не только. Ум, знанье жизни, хитрость, сплавленные вместе, дают нам мудрость. В онарах же — отвага, сила, ловкость да с простотой святая доброта. А у Турни — коварство, хитрость и сила волшебства. Вот ты спроси меня, а почему онары, во все века набеги всех злочинцев отражая, с Турни не могут справиться? Никто из патыров над змеем победу одержать не мог.

— Да, думал я об этом. И не нашел ответа.

— У патыров оружие могуче. Но нет в нем силы волшебства. А у Турни всего один трезубец. Я тоже, как и ты, все лето меч ковал тяжелый, он был, пожалуй, в пять раз потяжелей, чем твой. Махая им над головой своею, я, словно бык, поперся на врага. А змей коснулся меча трезубцем, и от него осталась горстка праха, вернее, рыжей ржавчины комок. Болотный кей махнет трезубцем, и стрелы все сгорают на лету.

— Так что ж мне делать?

— Я думаю об этом много лет. Чтоб победить врага, его нам надо знать. Тебе о змее расскажу, что знаю. Послушай.

Среди болот гнилых, непроходимых, на острове большом построил он дворец. Никто его не видел; туда для смертного одна дорога, обратных нет путей. Но я об этом знаю кое-что. Вот ты сказал: народ не попытался патыров поднять. Онары, в простоте душевной заветные слова отдавая, забыли про Турни. А он, как только патыр лег в курган, дочурку либо похищал, а чаще убивал грозой в лесу, топил в реке с заветным словом вместе. Кто мог поднять онара? Никто! И все они теперь лежат в курганах и будут лежать вечно. И скоро род онаров переведется вовсе. И это, юноша, еще.не все. Послушай, что со мной случилось. Когда я понял, что Турни мне не убить, я сразу же смирился. Решил жениться, думал, буду жить спокойно, хлеб растить, детей. Не тут-то было. Ты знай, Кокша, что змей живую дань с людей берет не зря. Он выбирает девушек красивых, он их берет сначала в жены, и дочерей от них, с змеиной кровью, с обличием чарующим и нежным, пускает к людям. И если ты когда-нибудь увидишь бабу злую, ты так и знай: в ней кровь течет Турни. О, сколько горя принесли мужчинам эти полузмейки, попробуй сосчитай! Итак, задумал я жениться и девушку нашел себе под стать. Но в день счастливый свадьбы Турни мою невесту подменил. Он дочь свою подсунул в мое кудо, он дал ей красоту моей любимой, ее походку, голос, тело, он только сердце ей змеиное оставил. Мы с нею пожили всего полгода, она меня, наверно, полюбила, ведь половина в ней от человека. Она призналась мне в замене, она хотела стать женой хорошей и все змеиное в ней вытравить просила.

Кто знает, верно ли я сделал — в гневе задушил супругу и был за то наказан змеем: он отнял все, что дали мне онары, а люди чтут меня женоубийцей. То было так давно, что вспоминать не стоит, но от моей жены подменной я многое узнал о царстве змея, и до сих пор я не могу себе простить глупую поспешность. Дочь змея мне сказала тайну: отец ей как-то похвалился, что знает он секрет, как выковать волшебный меч, который не уступит троезубцу. И эту тайну выведать моя жена хотела... Но я поторопился... Я вижу, хворь твоя вернулась снова, ты весь в ознобе. На, выпей мой отвар и вновь ложись под шкуры. Юкчи тебя укроет...

Летняя ночь коротка. Дети, слушая сказку, не сомкнули глаз, а вверху, на насесте, уже загорланил петух.