А Топкаев илем живет тем временем своей жизнью. Полевые работы закончены, сезон охоты еще не начался. Землю сковало морозом, снег еще не выпал. Опять собрались ребятишки в просторной избе кузнеца, снова приготовились Кочая слушать. Взрослые тоже пришли, у кого время свободное есть. Просят сказителя начать. Кочай спрашивает Кори:
— На чем ты кончил?
— Кокша женился на Юнге. Свадьба была. Ты сам дальше продолжай.
— Ладно, продолжу, — согласился дед. — Ёсе одно пока делать нечего. Ну что ж, привел онар Юнгу в свое кудо, хоть ему было нелегко, но прикинулся любящим. Сразу работать по дому заставлять не стал, понимал, что толку от этого не будет. Сказал, что хочет познакомить ее со всеми женщинами плема, и стал водить из кудо в кудо. Видит Юнга — все жены работают. Одна зерно на жерновах перемалывает, другая коноплю в ступе толчет, третья полотна ткет, четвертая у очага хлопочет. Всякая работа тяжела, но она приносит семье радость. Нашли одну лентяйку: сидела, волосы расчесывала. Юнга спросила мужа:
•— Зачем она вместо работы красотой занимается?
— Чтобы муж больше любил.
— А разве муж ее любит мало?
— Совсем не любит. Весь илем над ней смеется.
Многое поняла Юнга, наглядевшись на тружениц-жен,
и принялась дома наводить чистоту, делать всякую работу. И еще увидела Юнга бедность, в которой живут люди, и поняла, что в этом виноват ее отец. Как-то Кокша спросил ее:
— Ты отца любишь?
— У нас в царстве никто никого не любит. А теперь я ненавижу его. А ты меня любишь?
— Почему ты спросила об этом?
— Я же знаю, старейшины силой заставили взять меня.
— Зачем же шла, если знала? -
— Я очень полюбила тебя. Думала, все сделаю для того, чтобы и ты... Мне очень трудно, но я стараюсь во всем угодить тебе.
— Спасибо, — сказал онар. — Но, прости, я в твою любовь не верю. Ведь ты сама сказала: «У нас никто никого не любит». Все в илеме думают, что ты пришла ко мне, чтобы погубить. Тебя отец послал...
— Неправда это! Я сама его просила. Я жить без тебя не могла.
— А сейчас?
— Сейчас я еще больше люблю тебя. В первые дни один только ты для меня существовал, остальные люди были неприятны. Теперь я весь илем люблю, теперь, если ты скажешь — иди в болотное царство, выгонишь если, я умру.
— Как я поверю тебе? Все знают: твой отец хитер, жесток и коварен. А ты его дочь. Слова твои сладки, а...
— Но моя мать была простая женщина! Скажи, что я должна сделать, чтобы ты поверил мне?
— Узнай у отца тайну волшебного меча. Как его сделать, узнай.
Юнга задумалась. Она долго молчала, потом спросила:
— Вы этим мечом хотите погубить моего отца?
— Победить, — уточнил Кокша.
— Я не понимаю, для чего? Он вам дал слово, что не тронет ни вашего илема, ни людей. Он обещал не появляться здесь. Мой отец, хотя и коварен, но, даю голову на отсечение, слово свое он всегда держит. Он ведь царь, кей.
— Мы хотим, чтобы весь наш край был свободным. Не только наш илем, а весь народ.
— Да вам-то какое дело до других? Пусть они сами...
— Мы не будем счастливы, если из других илемов будут слышаться стоны, литься слезы.
— Все равно не понимаю. Вы какие-то чудные. Илему обещана свобода, отец будет помогать, вам, если нужно. Чего еще вам надо? Ну, хорошо, я узнаю секрет меча. Ты сделаешь этот меч. И ты же первый пойдешь на отца?
— Пойду.
— И погибнешь! Я останусь одна. Нет, я не пойду за тайной меча.
— Почему ты- думаешь, что я погибну?
— Разве ты не видел его трезубец? А знаешь ли ты. что у него в войске три тысячи злых духов-кереметей? А болотные черти! Он может напустить на тебя грозу, ливень огонь. Что ты сделаешь с одним мечом, пусть и волшебным?
— Тебя родила простая женщина, но кровь в тебе змеиная, — сказал Кокша, вздохнув. — Я не могу тебе поверить. Чтобы жить в согласии, надо верить друг друг\ Ладно, не ходи за тайной меча, но сделай так, чтобы я тебе верил.
— Я буду думать, — сказала Юнга.
На следующее утро она встала рано и начала сборы.
— Ты куда? — спросил ее муж.
— К отцу. Я не спала всю ночь и думала. Не надумала ничего. Я узнаю тайну меча, но ты дай мне слово, что не пойдешь в бой без меня.
— Даю слово онара.
— Тогда жди.
Больше недели Юнги не было дома. Наконец, она появилась, бросилась Кокше на шею:
— О, как я истосковалась! Я совсем не могу жить без тебя.
— Как твои дела?
— Я прикинулась веселой, и отец был рад, что я пришла навестить его. Он без меня сильно скучал, стал жаловаться, что змееныщ его не слушается, дерзит, от старшего сына двести лет нет вестей,* и только я вспомнила о старом отце. Я шутила, слегка высмеивала тебя и людей. Я сказала, что глупые людишки снова куют огромный меч и хотят сделать его волшебным. Отец расхохотался: «Никто не знает тайны меча!» Я сказала, что люди молятся добрым духам и просят у них эту тайну. «И добрые духи не знают! Знаю только я один. Да если бы знали, все равно им не сделать такого меча. Где они возьмут полную бочку слез?!» — «А зачем слезы?» — спросила я. «Чтобы сковать волшебный меч, нужно собрать все украшения, какие носят женщины: браслеты, кольца, серьги; железо, медь, золото, серебро. Все это надо расплавить, выковать меч. Нужно нагреть его до цвета соломы и опустить в бочку с материнскими слезами. И вот тогда... Но ты сама понимаешь, что столько слез набрать невозможно». — «Конечно, — сказала я. — Не будут же они приводить к бочке баб и заставлять плакать». — «Но ты не вздумай разболтать об этом своему муженьку! — вдруг крикнул он. — Если ты это сделаешь, я превращу тебя в простую бабу, привезу домой, брошу среди моих рабынь, а змеенышу велю тебя охранять. Ты знаешь, как он тебя ненавидит и какую жизнь он тебе устроит. Ты лучше убеди онара, пусть он даже и не думает о мече. Я подумываю его сделать моим настоящим зятем, чтобы вы жили здесь, около меня. Ты расскажи ему о нашем богатстве...»
Я все ему обещала, и он велел мне уговаривать тебя: «Если онар будет со мной, мы поработим всех людей».
— Ты хочешь этого? — спросил Кокша.
— Нет. Завтра же начнем собирать украшения и слезы.
— Разве можно это сделать? Твой отец прав, как собрать столько слез?
— Можно. Я видела у вас берестяную посуду для пива и кваса. Как она называется?
— Пурак.
— Надо сделать тысячу пураков, но только маленьких, с палец величиной. И тайно раздать их матерям, у которых мой отец забрал дочерей и сыновей. Пусть они собирают слезы в эти берестяные посудинки. Потом я сама поеду их собирать, меня не заподозрят лазутчики отца — они меня боятся.
Обрадованный Кокша созвал старейшин и рассказал им все. Скоро на многие версты кругом мужчины стали делать берестяные посудинки, матери начали собирать в них слезы, а женщины и девушки каждого илема сносили в одно кудо все свои украшения. К осени у кузнеца Янала скопилаеь гора браслетов, колец и других украшений, а под навесом в тени стояла тысяча пурачков, наполненных материнскими слезами. Меч вышел вдвое больше, чем первый. Когда оружие было отковано, его нагрели до цвета соломы, все слезы вылили в посудину и сунули туда нагретый меч. Из посудины вырвались клубы соленого пара, и закалка меча закончилась. Когда Кокша начал его испытывать, все были поражены. Стоило мечом только прикоснуться к дубу — дерево сразу падало. Стоило размахнуться вокруг — и возникала поляна.
Теперь можно было бросать клич народу, чтобы все собирались на бой с бесовской ратью Турни-кея.
В конце осени произошла решительная битва с Турни-кеем. Змей все лето спокойно отдыхал, он верил, что дочь среди людей, и если появится опасность — предупредит.
Но когда лазутчики сообщили, что онар Кокша ведет рать, и что люди делают гати и проходы в болотных трясинах, Турни тоже не особенно забеспокоился. Он превратился в змея, перелетел болото, опустился на сухом месте и, превратившись в Турни, крикнул:
— Эй ты, Чирей! Вызываю тебя на открытый бой!
— Эй ты, гад ползучий! — ответил Кокша. — Принимаю вызов!
Турни топнул ногой, в его руке появился трезубец. Не успел он поднять его, как Кокша ударил по колдовскому железу мечом и рассек его на две части. Половинки трезубца вспыхнули ослепительно белым пламенем, огонь был настолько сильным, что под ними загорелась земля и они стали уходить вглубь, оставляя после себя черный, опаленный колодец, который и до сих пор считают бездонным.
Лишившись главного оружия, Турни перепугался и. превратившись в змея, улетел восвояси. Там собрал всех гадов, бесов, кереметей и направил их на людей.
Но Кокша со своим волшебным мечом отражал их там, где они появлялись. Много гадости полегло в этой битве, люди загнали остатки войска Турни в болото.
Наконец, владыка болот оправился от страха и превратился в Трехглавого. Он в гневе поднялся над болотом, ураганом налетел на людей, разметал их. Только Кокша удержался на месте — он держал меч в руке и ждал врага. Потом, сверкнув глазами, он взмахнул мечом — и стих ветер. Трехглавый свирепо бил огромным хвостом, и земля дрожала от этих ударов. Одна голова извергала огонь, другая — смрадную гнилую воду, третья — дым, который застилал все вокруг.
Еще раз взмахнул онар — и слетела голова, извергающая дым. Турни взвыл и полыхнул на онара длинной струей пламени. Загорелась одежда на патыре, но он не отступил и отсек огнедышащую голову. И тогда Турни принял человеческий облик и запросил пощады.
Именно этого и добивался онар. Если бы он уничтожил Турни, то никто не смог бы возвратить народу девушек и парней, украденных змеем. Не возвратилась бы и Юкчи. И онар сказал:
— Я оставлю тебе жизнь. Но ты больше ни разу не появишься в междуречье, ты выпустишь всех, кого сейчас держишь в рабстве, пусть они будут здоровы и невредимы. И пусть среди них будет Юкчи. Сделай это сейчас же.
Турни ничего другого не оставалось, волшебный меч онара был занесен над его головой. Он прошептал заклинания, и тут снова задрожала и заколыхалась земля, забурлили стоячие воды гнилого болота и ринулись в реку. Болото стало высыхать, по нему пролегло множество тропинок, и на одной из них показалась красавица Юкчи, а следом за ней все девушки, плененные злым Турни.
Кокша поднял свою любимую на руки и понес...
И начался в междуречье праздник победы. Народ решил своему освободителю принести великие почести. Реку, которая не имела названия, назвали именем Кокши. Реки живут долго, а это значит, что память о патыре Кокше будет вечной.
Потом настав светлый день радостной, веселой свадьбы Кокши и Юкчи. А как же Юнга, спросите вы? Обессиленный и побежденный Турни понял, что дочь предала его, и выполнил обещание. Он превратил ее в простую женщину, и она стала совсем другой. Она встретила онара-победите-ля и сказала ему:
— Ты свободен, Кокша. Та девушка, с которой тебя соединил Тул юмо, умерла. Юнги больше нет, и я не хочу стать помехой в вашей любви. Я найду себе мужа.
Так оно и случилось. Вскоре после свадьбы онара ее встретил кузнец Янал и полюбил. Девушка стала совсем не похожа на Юнгу — доброе сердце, кротость и нежность совсем преобразили ее черты. Люди забыли, что она была дочерью змея, но зато помнили, что она добыла онару тайну меча. И когда Янал взял ее в жены, она была любима мужем, уважаема народом и дожила до глубокой старости счастливой.
Мирно и спокойно стал жить народ междуречья. Если из царства Турни и появлялись отряды бесов и кереметей, Кокша брал в руки меч и загонял их снова в болото. Сам Турни держал слово, а скорее всего, боялся показываться среди людей. И так продолжалось сто лет. У Кокши было много детей, а те в свою очередь рожали своих детей. Юкчи умерла раньше мужа, она ведь была простой женщиной. Онар больше не женился, он нянчил внуков и правнуков, а *самой любимой его правнучкой была Кайна.
И вот настало время усталости. Онар решил уйти на покой. Народ насыпал огромный курган, и Кокша лег на вековой отдых. Заветное слово он, по обычаю прадедов, оставил Кайне. Но, зная ошибки других онаров, он велел людям междуречья приставлять к девушке, владеющей словом, защитника, который должен быть всегда около нее. Старейшины поручили это дело самому смелому и самому умному охотнику селения молодому Янтемиру. Его прочили в женихи Кайне. Но пока ей было всего пятнадцать лет. Люди проводили онара на вековой покой без слез и стонов. Он сказал им, что онары не умирают, плакать о них не надо, а если случится беда, то стоит только послать к кургану Кайну, й онар поднимется, разгонит вражью орду и снова ляжет на покой.
И еще несколько лет люди жили спокойно.
Это в сказке люди жили спокойно. А в жизни снова, как и в прошлые годы, началось беспокойство. Снова в Топкаев илем приехал Ярандай. Он только что побывал в Казани, а там большие перемены. Снова казанские мурзы заговорили про ханство. Пришлось Топкаю собирать сынов, старейшин. На это ушла целая неделя. Наконец, совет собрался, запалили костер мудрости в караульном кудо расселись на плахи Ярандай, Топкай, Ургаш, Актуган, старейшины. Первое слово дали гостю:
Ярандай. Кто из вас, уважаемые, помнит мурзу Ку чака?
Акту г а н. Про мурзу Ъ не могу, сказать, а плетку его помнят все. У меня до сих пор рубец на плече.
Ярандай. От властителя и стерпеть можно. Кучак был суровый, но справедливый.
Актуган. С тобой, может, справедливым был...
Ярандай. Не о том речь. Ныне мурза вызывал меня в Казань и сказывал, что на Москву поднимаются турский солтан, крымский хан и ногайцы. Хотят .они у русского
царя отнять Астрахань, Казань и наши земли. В помощь нам идут в несметном числе ногайцы, и первые отряды мурзы Аталыка уже на нашей земле, в моем илеме. И сказано нам, черемисам, подниматься на русских и воевать их по Волге от Кокшайска до Нижнего Новгорода по первому снегу. Стало быть, времени у нас мало, и все черемисское междуречье должно подняться *в эту неделю. Снег вот-вот выпадет. Твой род, Топкай, в междуречье самый сильный, ты выступишь первым и пойдешь по илемам в сторону Васильсурска, поднимая за собой всех людей.
Топкай. Зимой самая охота начинается. Если мы начнем воевать—будем без добычи. Чем ясак платить тогда?
Ярандай. По твоему судить — воевать некогда. Весной сев, летом сенокос, осенью урожай убирать. Ногайцы могут и без вас русских с Волги вышвырнуть. Тогда будешь ли ты хозяином своих земель? Об этом помните, уважаемые.
У рга ш. Не зря говорят: сонной собаке — дохлый заяц. А если мы Васильгород возьмем — добычи больше, чем на охоте будет.
Актуган. Ты-то сам, Ярандай, пойдешь ли? Помнишь, пять лет назад нас на русских погнал, а сам сидел в Торъя-ле. Сколько мужчин потеряли мы тогда ни за что, ни про что.
Ярандай. Мои люди уже поднялись и вышли на реку Илеть. Теперь очередь Кокшаги наступила. Силой вас никто не погонит. Но если русских выгоним, я тебе, Актуган. всему вашему роду не позавидую. Ногайцы и казанцы сметут вас как русских пособников. Вот мое последнее слово.
Долго судили-рядили, но пришли к одному: надо выступать в зимний поход.
Первый снег упал на землю через три дня после совета. А спустя неделю первые сотни лучников выступили на заснеженные тропы, чтобы собраться в устье реки Ветлуги.
VII
При покойном государе в военные походы ходили строго. Разрядный приказ давал роспись, кто кому подчинен, кто над кем стоит, и редко какой воевода спорил — боялись.
Ныне, когда молодой царь приговорил послать полки в зимний поход на усмирение казанской черемисы, росписи составили наспех и- кое-как. Было велено воеводам собраться в Нижнем Новгороде к сроку в Дмитриев день, а
потом уж «над казанцами, которые заворовалися, промышлять». И невиданное доселе дело — к сроку в Нижний явились не все воеводы. По росписи воевода Андрей Куракин, который стоял со своим полком в Суздале, должен был прибыть к князю Ивану Ноготкову во Владимир, а потом уж им обоим надлежало идти к Ивану Воротынскому на Волгу.
Андрей Куракин, получив роспись, возмутился донельзя: «Как, ему, князю Куракину, предки которого служили издревле великим князьям, прямо подчиняться какому-то Ноготкову?» И полк свой во Владимир не повел. Князь Иван Ноготков был хоть и молод, но честолюбив и задирист. «С чего бы мне идти в Нижний и стоять ниже Воротынского, ежели мой полк строил чуть ли не все царские крепости на Волге, а воины Воротынского все эти годы околачивались в осаде, а сам князь ожирел до того, что в седло ныне сесть не может?». И тоже на съезд к Воротынскому не поехал.
По вестям было видно — богатые казанцы подняли черемис и грозят Свияжску, Кокшайску и Васильсурску, а им встречь выступать нельзя. Мало того, что два полка к месту сбора не явились, меж иными воеводами полное несогласие. Князь Михайло Ноздреватый да воевода Мер-кур Щербатый стали бесчестить Ивана да Ефима Бутурлиных своим несогласием стать им в подчинение. Андрей Измайлов написал царю челобитную и, ожидая ответа, в поход не торопился. В челобитной было сказано, что Измайловы испокон веков служат великим князьям московским, а князья Елецкие служили князьям рязанским, И подчиняться Измайлову воеводе Елецкому позорно.
Челобитную Измайлова переслали из Разрядного приказа Борису Годунову вместе с грамотой большого воеводы Воротынского. Князь Иван Михайлович писал, что выступить супротив бунтовщиков не может, воеводы его не слушают, и просил строгого царского указа.
Царь Федор Иванович выслушал Годунова спокойно, сказал тихо:
— Ну, напиши им иной указ — подмахну. Ведь Измайлов прав, их род, всем ведомо, знатнее Елецких. Да и Щербатые выше Бутурлиных, я об этом знаю.
— Негоже так, государь. Если ты свои указы будешь менять яко рукавицы, какая им будет цена?! Сам видишь, что получается. Вороги на наши крепости навалились, а воеводы все еще о местах грызутся. Так нам и Волгу потерять недолго! Им потачки давать нельзя, государь. Твой указ нерушим — пусть знают. Инако они в каждом походе будут свариться и воевать буде недосуг им. Посмотри-ко что делается: давно ли Ивашка Ноготков в детях боярских ходил, князишко и впрямь ноготка не более, а туда же! И кому подчиниться не хочет? Воротынскому! Даже на съезд не явился.
— Как это не явился?
— Так, я же тебе читал. И Ондрюшко Куракин в Нижнем не съехался.
До Федора только сейчас дошло, что его царского слова князья-воеводы всерьез не приняли и делают не то, что он им велит, а то, что им вздумается.
— Ах они, своеобычники, ах они, охальники! — Федор вскочил с кресла. Заметался по палате. — Батюшки покой ного боялись, а я, стало быть, им не царь! Они забыли, кто я! Они меня еще узнают! Я им покажу, покажу! — царь подбежал к столу, схватил перо. — Где бумага, где чернило?
— Ты словесами, государь, прикажи, словесами. Я все как есть исполню.
— Немедля зови Ивашку Ноготкова в Москву, а полк его отдай кому иному. И сразу, как сюда прибудет,— в тюрьму его! В застенок!
— Будет исполнено, государь.
— Андрюшку Куракина тоже!
— Хватит одного, государь, другим для острастки. А Куракину после промысла над казанцами дать суд. Если ты повелишь?
— Велю!
Б НЙНШН ШРОНВ
I
Ступая неслышно, как рысь, подкрадывалась к людям зима. Уснули скованные льдами реки, зарылись в глубокие сугробы. Снега падали легки и пушисты, заваливая лесные хижины выше крыш.
Илья шел к своей дели не торопясь. Безлюдные ранее леса теперь полнились беглым людом. То там, то здесь Илья встречал ватажки бродяг. Был он не раз узнан прежними товарищами по бунту, они звали его к себе, предлагали встать на атаманство, чтобы снова жечь усадьбы помещиков, грозить царю и боярам. Убеждали, говорили, что деваться им теперь все одно некуда, возврата к родным местам нет. Теперь, мол, нам осталось либо в стремя ногой, либо в петлю головой.
Илья отнекивался, ссылался на старость, на то, что ищет дочь. А самому хотелось покоя, тихой, безмятежной жизни. Руки просили работы. И такая жизнь ему мыслилась только в одном месте — в глухом далеком илеме, у Топкая. Он верил, что Андрейка вызволит Настю, приведет ее на берега Кокшаги, там их можно поженить и зажить спокойно, по-семейному.
К первым ваморозкам он достиг реки Кундыш, потом перебрался в Чкаруэм. Там ему сказали, что Топкай жив-здоров, кузня его цела, изба тоже не занята. Малость отдохнув, по первому снегу он направился в Топкаев илем Добрался до Кокшаги ночью, подошел к своей избе и уди вился — в оконце пробивался желтоватый свет, а из трубы вился дымок.
Тихо отворив дверь, он вошел в избу. Свет на окна шел из печки. Перед освещенным челом сидел на низком стульчике Вечный Кочай и подбрасывал в печь березовые поленья. Это обрадовало Илью. Старого сказителя он любил, пожалуй, больше всех в этой округе, в свое время этот мудрый старик йомог ему устроиться тут на жизнь, это он привел его и Настю к Топкаю в илем и убедил принять его, как кузнеца.
— Кто пришел? — тихо спросил Кочай, вглядываясь в темноту.
— Илейка-кузнец пришел,—так же тихо ответил Илья. — Здравствуй, дедушка.
Кочай бросился к двери, обнял кузнеца, заплакал:
— Пришел все-таки. А мы думали, нет тебя в живых. — Он помог Илье раздеться, посадил к печке, дрожащими руками зажег лучину, вынул из печи чугунок с похлебкой.
— А дочка где?
— Здесь ее ждать буду. Должна и она появиться. Ме-ня-то не ждал небось?
— Как не ждал! Не только я — все ждали. Коришка особенно. В прошлую зиму Митька Суслопаров приходил, про тебя спрашивал. Говорил, пришла в Хлынов бумага, велели тебя искать.
— Вон оно как!
;— Но ты не бойся. Топкай сказал — мы тебя не выда-дим. Теперь про ту бумагу забыли. Живи спокойно. В кузнице думаешь работать?
— Если позволят.
— Как не позволят? Коришка в Казань ездил два раза. Шкурки на железо менял, привозил да прятал. Косы, серпы ковать надо, подковы делать. Без кузнеца совсем плохо.
— Добро, Кочай. Я рад, что тебя увидел. Места ваши теперь мне все равно, что родные...
Ешка и Палага ехали безбедно, не спеша. Дороги накатаны, сани новые, лошаденка резвая. Кормили ее тайно по ночам у чужих стогов с сеном, сами ночевали у мужиков, питались христовым именем. На заставах показывали грамоту, и сторожа, увидев царскую печать, махали руками, мол, проезжайте ради бога.
Сперва ехали малыми дорогами до Владимира, а потом свернули на Муром. Муромская дорога—словно река мощная, полноводная. Подхватила она наших путников, понесла. Рядом пешие, конные, возки, караваны, обозы. И в одну и в другую сторону. Из Москвы полки с пушками, воеводы с саблями; в Москву — кожа, лен, меха, рыба. За санями шагают бородатые мужики в кафтанах, армяках, тулупах, на возах — купец с бременем яко у роженицы.
Из стольного града на гладких лошадях да в закожен-ных возках скачут сборщики налогов, монахи, бояре. Встречь им обозы с зерном, где лошаденки хилые, мосластые.
Из белокаменной, вальяжно развалясь в колымаге, едет боярин с боярыней. Может, в свою вотчину, а может, на богомолье .С криком «пади!» скачет верховой скороход, он везет срочно осургученную бумагу, а ему навстречу—искалеченные ратники, поломанные пушки, оборванные просячие Христа ради, юродивые, а то и просто странники. И виляет Ешкина подвода по дороге, как лодчонка по бурной реке-День за днем, сутки за сутками-
Иногда Палага торопит Ешку, но тот невозмутим:
— Спешить некуда* Волгу переедем по льду — зима долга. Кокшага тоже по ледку нас поднимет. К весне, глядишь, будем на месте.
— А туземные люди нас не побьют?
— У кокшайского воеводы стрельцов попросим в случае чего.
Ешка все рассчитал правильно. Волгу переехали благополучно и в один из дней очутились у ворот кокшайской крепости. Крепостишка была ветха, ворота расхлябенены настежь, башенки покосились. Сторож у ворот спал запахнувшись в тулуп. Ешка не стал его будить и проехал к воеводской избе. Воевода Василий Буйносов в этот раз мучился похмельем. Он долго читал царскую грамоту, потом выпил миску капустного рассола, сказал:
шаге санный путь проторен, там купцы в Хлынов ездят, а по Малой Кокшаге пути нет.
— Мы проторим.
— А может, до весны переждешь?
— Что ты, княже! Река, вскрывшись, нас и на шаг не пустит. Я тут бывал, знаю.
— Ну, смотри.
Отдохнув четыре дня, Ешка тронулся по Кокшаге. Впереди шли четверо верховых стрельцов, они, поочередно меняя передовых всадников, пробивали езду- За ними шли сани, в них восседала Палага- Ешке тоже воевода дал коня под седлом. Путь был трудный, но благополучный. Шесть суток шли спокойно, никого не встретив. Попадались по пути охотничьи следы, но живого человека не встречалось. Берега у реки были всюду болотистые, низкие, сплошь заросшие лесом. Места для крепости не находились.
Наконец, на шестые сутки стрельцы выскочили на открытый берег. Здесь река, словно волчица с волчатами, петляла по лесу со своими протоками, заливами и старицами. На одном повороте левый берег был высок, там, на холме, виднелись жилища людей, над ними вились дымки.
Ешка остановился, долго разглядывал берег, сказал:
— Ну, кажись, приехали. Вам, служивые, спасибо за проводы, теперь езжайте домой. Мы уж тут как-нибудь одни.
— 'Там черемисы, — сказал старший стрелец. — Они злолюты. Застрелят, однако.
— Если с пищалями придем, непременно застрелят. А коль мы приедем к ним с крестом и миром? Поезжайте. Скажите воеводе, пусть он государю весть перешлет о том, что место для крепости сыскано- Вы же сей берег запомните и, когда будет надобность, воеводам укажите.
Стрельцы радостно повернули коней.
Здесь на реке было протоптано много тропинок. Ешка выбрал одну из них, направил по ней Палату.
— Иди безбоязненно. Я за тобой. Сколь они ни зло-люты, но по бабе стрелять не будут, — и повел за Палагой коня в поводу. Вдруг тропинка раздвоилась, одна вильнула в сторону, в лес. Оттуда был слышен звон молотков о наковальню. Ешка удивило#, он знал, что давним царским указом черемисам строго запрещалось иметь железо и ковать из него любую кузнь: «Не инако тут русские люди есть», — подумал Ешка и направился на железный перезвон. Открылась заснеженная полянка, у. лесной опушки приткнулась небольшая приземистая кузня. Ешка подошел к створчатой двери, постучал. Створка открылась, показался молодой широкоплечий парень. Увидев незнакомых людей, он отскочил вглубь кузни, схватил железный прут. Другой мужчина, борода с проседью, неторопливо наклонился, поднял большой молот.
— Поро кече6, — Ешка сдернул шапку, поклонился.
— Пурыза7, — ответил бородатый, но молот не опустил. Когда около Ешки появилась Палага, напряженность с лиц кузнецов спала, молодой недовольно буркнул:
— Дверь закройте, холоду напустите-
„ Ешка и Палага перешагнули через порог, плотно прикрыли створку двери-
— Ехали вот, слышим — звенит-..
— Откуда ехали?
— Да из кокшайской крепости. Умучились — страсть.
— Вы вроде русские, не черемисы. Откуда язык знаете? — спросил молодой. Он, видимо, был тут за подручного у кузнеца.
— Живал я здесь ранее, знакомых имею.
— Куда путь держите? — кузнец опустил молот* присел на чурбан.
— Ищем илем лужавуя Чка.
— Уж ты не поп ли? — молодой улыбнулся.
— Поп.
— Ешка Большая палка!
— Он самый, — Ешка хохотнул.
— Давно бы так сказал. Тут про тебя Вечный Кочай целые сказки рассказывает. Помнят тебя все-
— Погоди! Кто сказки расказывает? Кочай? Так он жив еще?! Тогда вроде на ладан дышал*
— Недаром его Вечным Кочаем назвали.
— Кочай по-русски — дед. А имя никак не вспомню
— Имя нет.
— Почему?
— Он все время Кочай был. Мой отец когда женился, Кочай уже стариком был. Его молодым никто не видел. Он шочмовуя8 Чка хорошо помнит, он и ему сказки рассказывал, песни пел — вот как он стар.
— Чка разве умер?
— Давно. Отец мой шочмовую сын будет. Топкай его зовут. Все земли до реки Кундыш его: Чкаруэм, Чкаэнгер, Шечка.
— Стало быть, Чка в живых нет. Жалко. Я было хотел ему поклониться, место хотел попросить. Чтобы жить на старости лет, богу молиться.
— А места много. У отца спроси — позволит.
— Как тебя зовут?
— Коришка. Гришка, если по-русскому.
— Скажи-ка мне, Гриша, разве теперь царь черемисам железо ковать позволяет? Раньше, я помню-..
— И теперь не позволяет.
— А как же? — Ешка кивнул на наковальню.
— Это не наша кузница, а дяди Ильи. А он русский.
— Царя, стало быть, перехитрили? — Ешка снова хохотнул.
— Зачем же,— Илья подошел к горну, сунул в пылающие угли кусок железа, качнул меха. — Царь, ведь он чего боится? Чтобы инородцы копья, мечи, наконечники для стрел не ковали, не вооружались чтоб. Я и не кую. А без лемехов для сохи, без лопат, без топоров, без ножей как обойтись? Люди хлеб сеют, лес рубят, на охоту ходят. За все это ясак царю платят. Им без железа не обойтись. Вот меня и приспособили. Дом помогли построить, кузню.
— Женить хотим, да не соглашается-
— Поздно уже. Дочку вот жду с Камы-
— Стало быть, один бобыльствуешь?
— Один пока.
— Может, нас с Палагой приютишь на первое время.
— Рад буду. Правда, со мной Кочай живет, но он уходить собрался.
Вечером в избу Ильи пришел Топкай. Он постарел, погрузнел, но Ешку вспомнил, обнялись, похлопали друг друга по спине. Палага в избе освоилась, гремела около печи ухватами, готовила ужин.
— Ну, как живешь, Ешка Кугу тоя? — спросил Топкай, пока Палага собирала на стол.
— Живу не тужу, — Ешка был весел, ему хотелось балагурить. — Рупь украду, полтину пропью, другую прогуляю, а на барыш опохмеляюсь. По девкам было бегал, да шибко попадья ругается.
— Ты, однако, по-прежнему весел. Сколько лет мы не виделись?
— Лет, поди, тридцать с гаком.
Сели за стол. Илья молча вынул большой коричневый каравай хлеба, перекрестил его ножом, отвалил сначала краюху, потом начал пЛастовать на ломтики. Палага вынесла на стол миску гороховой каши. Илья разлил по кружкам медовуху.
— А ты, Топкай, как живешь? — спросил Ешка, когда выпили по первой. — Раньше ты вроде на другом месте жил.
— Ай, — Топкай отмахнулся. — Люди мы не сидячие, где захотим, там и живем. Руэмы вырубаем, землю пашем, на охоту ходим, рыбу ловим Брат мой Ургаш за Оно Мор-ко ушел, трех сыновей имею. Старший, Япак, в Чкаруэме остался, средний, Актуган, на реке Манаге живет, а младший, Кори, у Ильи кузнечному делу учится. Старуха моя умерла, вторую бабу взял. Молодую. Ну, а этот илем у нас родовой. Я тут все время зимую.
— Ясак кому платишь?
— С Вятки приезжает дьяк Суслопаров...
— Дерет ясак неимоверно много, — заметил Илья. — Креста нет.
— Кори мне сказывал, что ты тут жить собрался, богу молиться?
— Истинно. Клочок землицы дашь?
— Земли не жалко, только обманываешь ты меня за. чем? Помнишь, в прошлый раз пришел ты к моему отцу и сразу сказал правду — принес де я вам новую веру. А теперь зачем душой кривишь?
— Поверь, Топкай, хочу под старость лет в тиши пожить9
— И только для этого через великие морозы, через глубокие снега сюда добирался? Будто таких мест под Москвой нет* Я сначала подумал — ты от царского гнева сюда бежишь, но люди видели, что тебя пычальники* сюда провожали, а ты их отослал.
— Мыслимо ли дело?! — Ешка захмелел и стал горячиться. — Мы с тобой уху есть еще не начали, а ты в меня уже костями плюешь! Конечно же, и под Москвой тихие места есть, но я поп, мне богу служить надо. Вот я и надумал в ваши места зимой, пока дороги стоят, добрести, место отыскать да и заложить малую пустынь святую, поставить в ней икону Девы Мироносицы и приобщать вас, безбожников, к истинной православной вере. Я думал: если преуспею в этом богоугодном деле, то со временем встанет на месте моей пустыньки некий монастырь. Сколько я, тридцать тому лет, на ваши шеи крестиков навешал — где они? У-у, ироды, побросали!
— Почему побросали? — Топкай сунул руку под рубашку, вытянул медный крестик. — Вот он. Теперь у нас многие двух богов имеют — и вашего Христа, и нашего Оно юмо. Если большая беда придет, который да поможет. Молиться вашему богу, правда, нам негде—ставь свою икону. Но пычальников с собой зачем привел?
— И тут не солгу. Узнал государь наш Иван Васильевич, что я в ваши места иду, и велел мне место для крепостишки разведать..-
— Крепость нам ни к чему! — сердито перебил Топкай. — Мой лужай против царя не бунтует, хоть и надо бы- Понаедут потом русские...
— А чем тебе русские насолили? Вот русский кузнец Илья — он тебе лемехи для пашни кует, сорлу10 делает. Первого русского кого ты увидел?
— Ну, тебя.
— Какой я вред сделал? Зерна вам привез, хлеб сеять научил, от мурзы отбиваться ,помог. Помнишь?! Так вот, ныне супротив царя снова не только казанцы, но и ногаи, крымцы поднимаются и всю вашу землю хотят забрать под себя.
— Это правда! — Топкай выпил медовуху, утер губы ладонью. — Ургаш мне сказывал, что за рекой Оно Морко какой-то Аббас появился. Грабит людей, убивает.
— Тут такое дело, — вступил в разговор Илья. — Нам что ногайские мурзы, что русские воеводы. Обое рябое-Хорошо бы подняться да тех и иных не пускать на земли тутошние.
— Легко сказать — подняться. А с чем? С дубьем, с рогатинами? Супротив пушек, пищалей да сабель? Нет, милые мои. У вас на одного бога надежда должна быть. Уж если вы православную веру приняли, то крепость супротив мухамеданцев вам зело поможет. Как мыслишь, Топкай, закладывать мне пустыньку али не надо?
Топкай долго раздумывал, потом сказал:
— Отдохни сперва, потом я братьев позову, сыновей. Надо посоветоваться.
Весть о том, что на Кокшагу пришел русский поп от царя, распространилась по лесам быстро. Спустя две недели к Топкаю на совет приехали не только сыновья и братья, но и карты близлежащих илемов, соседи и друзья. Ургаша, который жил далеко, за рекой Оно Морко, Топкай на совет не зазывал, но и он приехал. И не один. С ним прикатил лужавуй Ярандай — тот уж совсем далеко жил, но все-таки с дальней дорогой не посчитался.
Сначала думали собраться в избе кузнеца, но Ярандай запротестовал:
— Наши предки всегда советовались около костра. А в русской избе огонь в камни запрятан. Наших богов там нет.
— Верно, верно, — заговорили карты. — Тул юмо в избе не живет, а он в советах первый помощник. Разве у вас караульного кудо нет?
Все собрались в караулке, развели костер, уселись вокруг. Позвали Илью, Ешку. Вечный Кочай тоже пришел. Первым начал говорить Топкай:
— Пришел к нам русский поп Ешка Большая палка. Многие его знают и помнят, он у нас лет тридцать тому был. Теперь Ешка хочет у нас жить постоянно и просит земли, чтобы пахать, сеять и хлеб растить.
— Сам пришел, или послан кем? — спросил Ярандай.
— Про это он сам скажет.
— Я хитрить не буду — послан главой православной церкви. Сперва думаю построить пустыньку малую, буду там жить и молиться богу. Все, кто крещен в нашу веру, будут со мной вместе молитвы творить. И коль со временем мы удостоимся святости, господь бог нам даст знамение — построим мы вместе с вами церковь. А то кресты вы одели, а молитесь по-прежнему языческим богам своим, православной вере противным.
— Нам кресты силой одели, мы их забросили давно!— крикнул карт Ярандаева илема. — Многие в магометову веру ушли.
— Бросили, да не все, — заметил Актуган. — И магометан средь нас мало.
— Хоть вера и не варежка, чтобы менять ее каждую зиму, однако, ныне силой неволить никого не велено, — сказал Ешка. — Я потому и хочу начать с пустыньки, дабы выбрать истинных поклонников Исуса Христа.
— Дайте я скажу, — Вечный Кочай вышел к костру, погрел над огнем руки. — Человеку без веры жить нельзя, он должен во что.-то верить. А у нас плохо дело пошло — старых богов забывать стали, а Исуса Христа мы не узнали. Крестики на шеи надели, а где жертвы новому богу приносить, где грехи замаливать? Мы в большой нужде живем: старые боги на нас обиделись, бедами наказывают, а русский бог про нас, может, и не слышал вовсе. Он нас не защищает, не помогает. На двух нарах нельзя сидеть, упадешь непременно. Надо одну веру выбирать. Пусть Еш-. ка делает русское кюсото, будем там у вашего бога милости просить.
— А чем наши боги плохи? — спросил карт Ялпай.—
У русских есть свой бог, у татар аллах, пусть у нас будет юмо.
— Пусть будет, — согласился Ешка. — Но вы про нас подумайте. Про Илью-кузнеца, про меня, про Палагу. Нам где-то молиться надо? Вот Актуган нашей вере привержен, Вечный Кочай. Да и старейшина наш, я знаю, крестик носит. Может, еще кто придет.
— Ладно, — сказал Топкай.— Нам без кузнеца никак нельзя, без попа тоже. Ты, Ярандай, напрасно говоришь, что силой нас ^рестили. Многие по своей воле крест надели. Стало быть, делай, Ешка, свое кюсото, молись богу.
— Смотри, Топкай, — Ярандай помахал руками над головой.— Ты русским палец в рот суешь — они всю руку откусят. Ты зачем, поп, скрываешь, что место для города пришел высматривать.
— Я об этом говорил Топкаю. Потому, я мыслю* и совет собран.
— Если мы не захотим тут город строить, царь нас послушает? — спросил Ялпай.
— Царя недаром Грозным зовут. Он на нас плюнет,— крикнул Ярандай.
— А мы снова бунтовать начнем! — Ургаш вскочил, ткнул кулаком в темноту. — Эта земля наша, мы ее вспахали, засеяли. Здесь деды, прадеды лежат...
— Мы ясак платим исправно! Чего еще ему нужно от -нас?
— Да никто вашу землю отнимать не будет, крепостиш. ку построят, только и всего. Для вашей же защиты.
— Мы сами себя защитим! — Ярандай ударил кулаком в грудь. — У нас каждый мужик — стрелок. Пока нам никто не грозит, никто не наскакивает...
— Когда наскочат, поздно будет о крепости думать, — сказал спокойно Кочай.— Ты, Ярандай, с кем угодно съяк-шаешься. О простых людях надо думать.
— Простые люди сами о себе подумают, Кочай. Ты вот о чем нам скажи: тут сидят два русских человека, один поп —он за царев город глотку дерет, а другой — кузнец, он почему молчит?
— Пусть сам скажет.
— Ты, Ярандай, правду привез — мне царев город ни к чему. Но я бы на месте Топкая, он этой земли хозяин, место для города дал бы. Скажи, Топкай, вы меня, пока я по родным местам ходил, ждали?
— Больно ждали. Без кузнеца нам совсем плохо было.
— Если город тут строить начнут, придет много разных мастеров, они и вам, как я ныне, помогать будут. Чего греха таить, живете вы бедно, плохо. А город строить начнут — работы вам будет много, деньги будете получать. Говорят, отец Ефим много добра вам когда-то сделал, да и я помогаю вам жить. А если много русских придет сюда, разве будет вред? Они такие же работные люди, как и все, вместе-то с нуждой справиться легче будет. Вот что я скажу.
^— Я человек старый, — медленно начал говорить Топкай. — Мне жить мало осталось. Я потому и позвал родню, чтобы они сказали свое слово. Им жить впереди. Скажи ты, Ургаш. Надо строить на нашей земле горбд?
— Нет, — сказал Ургаш резко. — И попа нам не надо. Своя вера есть.
— Актуган?
— Город — нет, попа надо оставить.
— Ты, Кори?
— Я — как старшие.
Карт Ялпай и все карты илемов тоже были против города. Родовой совет решил так: кузнеца и попа оставить, дать им земли. Если поп будет ставить кюсото своему богу, указать место и помех не чинить. Крепость на земле лу-жая нежелательна.
Расходились под вечер. Ешка и Кочай пошли в свою избу, а к Илье подошел Ярандай и шепнул: «Пойдем в кудо Ялпая, разговор важный есть».
— Ты не вздыхай, — сказал Кочай Ешке, когда они пришли в избу. — Придет время, и люди сами поймут, где правда. Ты мои сказы слушал? Я ведь не зря народу про Кокшу и про Турни говорю. В моей сказке зерно истины есть- Вот подожди, появится на нашей земле Турни со своей нечистой силой, сразу и Кокша найдется и про меч богатырский думать начнет. Вот тогда...
— Погоди, Кочай. Ты лучше посоветуй, что мне государю отписывать. Уж не думаешь ли ты, что я ему, сказку про Кокшу буду рассказывать?
— Если он умный царь, то и сказку поймет. И Топкай, и Ярандай — люди богатые, они за свои земли дрожат, за свои илемы. Они о народе мало думают, а простым людям, когда Турни появится, больше всех страдать.
— Где тот Турни? Он в сказке...
— Не говори так. Ты думаешь, почему Ярандай в такую даль на совет притащился и Ургаша с собой приволок? Появились на его земле ногайцы, потому он и осмелел. Сейчас их, говорят, немного, но скоро к ним придет мурза Аталык с большой ратью, это тебе пострашней всякого Турни будет. Я понимаю, волшебных мечей не бывает, но тогда крепость, о которой ты говорил, вместо волшебного меча службу сослужит, и люди, которые сейчас против города кричали, сами же его строить помогут. Помяни мое слово.
— Про ногайцев вести верные ли?
— Подожди немного. Ты заметил, Ярандай кузнеца к карту увел. Это неспроста. Вернется — расскажет.
...В кудо Ялпая — свой разговор. Ярандай усадил Илью на нары рядом с собой, заговорил тихо.
— Ты не думай, что я про тебя ничего не знаю. Когда семь лет тому назад ты против царя бунтовал, в твоей ватаге мои черемисы были. Теперь ты по лесам скачешь, от царя прячешься, а он тебя поймать велел. Это все я знаю. И ты теперь, как волк, обложен со всех сторон, и некуда тебе деваться.
— Зачем ты это говоришь мне?
— А вот зачем. Скоро придет время, и царя мы с наших земель выгоним.
— Кто это мы?
— Ты царю враг, тебе скажу. Скоро придет сюда мурза Аталык с большой ратью. Черемисы ему помогать будут. И ты тоже помоги. Нынче в наших лесах много русских людей прячется. Собирай их всех под свою руку и с нами воюй. Если мы землю нашу очистим, тогда царь тебя не достанет, будешь ты служить хану, вольным будешь, богатым.
— О каких русских людях говоришь? Где они?
— Везде. В моих землях ватага русская зимует. Человек пятьдесят, может, сто. Я их мог бы всех в болоте утопить, но не трогаю, для тебя берегу.
— Откуда они взялись?
— Говорят, с Камы прибежали.
— С Камы?! Кто их привел?
— Девка какая-то. В соседнем лужае у Ятмана тоже две ватажки хоронятся. Ты бы побывал у них, поговорил. Я помогу найти их.
— Ладно, Ярандай, я подумаю.
^*Вот и договорились. Сейчас зима, снега глубоки, а как весна придет— прибегай ко мне в илем, там обо всем и договоримся.
— По весне жди. А те ватажки оберегай. Не дай бог, мурза на них наскочит.
— Не наскочит. До весны его в наших лесах не будет.
Илья вернулся в избу, сели за стол ужинать. Ели мол-
ча, Ешка и Кочай ждали, что скажет кузнец. Он хлебал щи, ничего не говорил.
— Зачем Ярандай отзывал тебя? — не утерпел Ешка.
— Вроде бы Настенкин след появился: «Зимуют-де на его уделе ватажки беглых людей с Камы, и средь них девка». Кроме Насти некому там зимовать. Весной велел к нему приходить.
— А про ногайцев ничего не сказывал?
— Нет, — соврал Илья. Пока он сам ничего доподлинно не узнал, говорить об этом не хотел. Все решили ждать тепла. Ешка сразу же хотел ехать к Актугану, но Топкай и Илья отговорили его. Топкай сказал, что зимой все равно там жилище не построить, кормиться нечем, надо ждать весны. Илья очень соскучился по русской речи и просил Ешку зимовать у него. Да и Палага в доме больно пригодится.
И началось Ешкино зимовье. Днем он либо помогал в кузнице, либо, надев лыжи, бродил по окрестностям илема. Он мысленно расставлял по местности крепостные строения. Вот тут — храм, тут воеводская изба, тут стена, тут башенки. Часто заходил в кудо жителей илема, укреплял в них православную веру, о городе пока не заикаясь. Зимние ночи долги, если с вечера спать, все бока отлежать можно. Вечерами терзает Ешку скука. И удумал он детей илемских грамоте учить. Илья, узнав об этом, засомневался:
— А книги где?
— Есть у меня в котомице книга Нового завета, есть часослов. На первое время, думаю, хватит.
— Бумага?
— В Новгороде Великом да и в иных городах сыеко-ни на бересте царапают, а мы чем хуже? Слава богу, березовой коры здесь хоть завались.
А Топкай посоветовал:
— В помощь возьми моего Коришку. Он будет сказки рассказывать, песни петь. К нему ребятишки как мухи к меду слетаются. А к тебе не пойдут, пожалуй.
В один из вечеров Кори привел в избу Ильи десятка два ребятишек. И подростки, услышав о сказании, тоже' пришли.
Трещит в светце лучина, сыплет угольки в корытце с водой.
Кори сел на лавку в передний угол, задумался. Раньше, когда Кочай рассказывал эту часть сказания, Кори отлучался в кузницу, на все вечера не приходил. Правда, еще раньше от бабушки он про многих других патыров сказки
слушал, может, их в один котел бросить, сварить похлебку про онара. Кое-что додумать, кое-что присочинить. Ведь заменял он однажды Кочая. Неплохо вроде получилось. Побрякал Кори мало-мало на гуслях, заговорил:
— Прошло несколько лет жизни междуречья без онара. Турни долго крепился, держал свое слово и из болотного царства не вылезал. Наконец, он решил все же в одну из ночей тайно сходить к кургану. Теперь он стал совсем другим. Куда девалась наглость и самоуверенность? Он стал ворчливым, разговаривал сам с собой. Шел, крадучись и озираясь. В одном месте вдруг из кустов выпорхнула птичка и так напугала Турни, что тот растянулся на земле, дрожа от страха.
— У, керемет! Душа ушла в копыта, — заворчал он, поднимаясь. — Вот до чего я дожил — на землю, где царил и правил тыщу лет, хожу теперь тайком, как вор или разбойник. Шарахаюсь от каждой пичужки, боюсь людей. Нет вроде никого... Ну, отдохну немного и, примусь.— Турни сел на пенек, отдышался, залюбовался тишиной ночи и... размечтался. Не заметил сам, как заговорил про себя:
— А ведь какие были времена! Бывало, стоит только выйти мне из царства кереметей, как эти же презренные людишки, дрожа и трепеща от страха, все как один вставали на колени и отдавали мне любую душу. Бывало, сотнями я души поглощал, был сыт и весел. А теперь...
Не заметил Турни, размечтавшись, как сзади него возник молодец и спросил:
— Послушай-ка, старик. Я сбился тут с пути, не знаешь ли, где дорога в Кереметию?
Турни хотел было дать стрекача, но вдруг раскинул руки и заорал:
— Яиге!11 Сын! — и бросился обнимать парня.
— Отец? Вот встреча! — Яиге тоже обнял отца и, отойдя от него на два шага, начал разглядывать. — Ты сильно сдал, старик. Не узнаю великого Турни. Ну на кого похож ты, погляди. Прости, старик, но ты на чучело похож.
— Зато мой сын гладкий стал, — с обидой сказал Турни. — В тяжелые, лихие времена удрал из царства. Уж много лет не кажет в доме глаз. Хоть весточку какую бы послал, спросил бы, как живет отец...
— Я вижу, жизнь твоя, старик, не мед. Я слушал за кустом твою пустую болтовню, ты стал ворчун, старик. Где теперь онар, где меч?
— Видали умника?! Онар лег отдыхать в курган и меч забрал с собой.
— Ну что ж. Пусть дрыхнет этот крот на колдовском мече. Пора бы рать твою поднять, онара разбудить. Пока глаза он протирает — схватить и этим же мечом прикончить.
— Глупец. Онара разбудить никто не может, кроме Кайны.
— А это что за птица?
— Правнучка онара. Ей он оставил тайный клич, заветное словцо...
— Ей сколько лет?
— Не больше двадцати.
— Положись на меня, старик. По женской части нет меня бойчей.
Обычно к кургану первым приходил Янтемир. Он должен был по ночам охранять покой онара. Чтобы ему не скучно было коротать ночь, приходила сюда и Кайна. Они гуляли около кургана, пели тихие песни. На этот раз Кайна пришла в урочное время, но любимого не застала. Это обеспокоило ее: Янтемир никогда раньше не опаздывал. И она запела песню, чтоб дать знак патыру, что она уже здесь:
Я зеленый листочек зажму между губ,
Полной грудью вдохну свежего ветра,
И листочек тогда запоет нежно и жалобно,
И все узнают, что я жду своего желанного.
— Это Кайна, — шепнул Турни. — Сейчас появится Янтемир, и нам несдобровать. Бежим!
— Ну нет, — зашептал Яиге. — Пока я не познакомлюсь с этой девой, отсюда не уйду. Поползли к кургану.
К Кайне подошел Янтемир:
— Прости, красавица, что опоздал немного. Предчувствием беды томимый, я по лесу ходил. Какая-то неясная тревога напала на меня. В лесу, на берегах реки и на полянах — везде я чувствовал большое беспокойство. Кругом летает воронье и каркает зловеще. Все стало так, как в прошлые года, когда Турни с своей ужасной ратью на нас готовил нападенье. Попряталось зверье по норам, они ведь чувствуют беду гораздо раньше нас. Стой, кто там?! — крикнул вдруг Янтемир, но на опушку леса вышел карт илема,
— В лесу ты не заметил ничего? — спросил он Янте-мира.
— Тревогу чую.
— Я только что гадал на воске. И вышло, что в лесу дремучем нашем злодей какой-то новый появился.
— Где?
— Об этом воск сказать не может. И мы решили послать во все четыре стороны гонцов. И ты иди. Охотник ты, и знаешь все дороги: кого куда послать и где что посмотреть. Здесь мы останемся и доглядим за всем.
— Иди, отец. А ты, красавица, иди в илем, и будь со стариками рядом.
— Вернешься скоро?
— Недели две придется походить. Леса огромны.
— Я только попрошу — побереги себя. И вот возьми платок.
— Спасибо. Он будет каждый миг напоминать тебя.
— Знай, милый, это не простой платок. Волшебный. Ты, может быть, задержишься в отлучке, а злая рать с других дорог нагрянет. Ты знай, когда платок мой потемнеет, узоры все на нем увянут и поблекнут, спеши сюда на помощь.
— Прощай, родная, — Янтемир обнял Кайну, спрятал платок на груди и отправился за картом. Кайна долго махала рукой ему вслед...
...Турни понял план своего сыночка. Да и желание отдубасить сына за долгое шатание по белу свету тоже было ему по душе. Он схватил палку и с таким рвением цачал молотить по спине, по рукам и по голове своего потомка, что тот завертелся мелким бесом и начал кричать, что есть силы.
Кайна, услышав стоны и крики, поспешила на помощь, она подумала, что беда случилась с Янтемиром. Когда она подбежала к Яиге, тот лежал на траве вниз лицом, раскинув руки в стороны.
— Ты жив, юноша? — спросила она, и когда Яиге не ответил, перевернула его лицом вверх. — Бедный, несчастный парень. Он мертв, — сказала она сокрушенно, и в этот момент Яиге застонал:
— О, юмо, я умираю!
— Кто этот злой и жестокий человек, который так избил тебя? — спросила Кайна, поднимая Яиге на ноги. — И откуда ты?
— Я человек из восточного племени... Я заблудился в лесу. Долго я скитался по чащобам и вдруг увидел много черных людей... Они были с хвостами и копытами, а у их
. главаря было три змеиных головы!
— О, я знаю! Это Турни! — воскликнула Кайна в испуге.
— Подожди, Кори, — заметил один из мальчишек. — Ведь у змея две головы срубил Кокша?
— Об этом знаем мы, а Яиге ведь еще не знает.
— А я совсем забыл об этом. Рассказывай дальше.
— Наверно, Турни,— подтвердил Яиге. — Я притаился и подслушал — они собирались напасть на ваши илемы. Я хотел предупредить вас, но меня заметили, догнали. Они меня сильно били, я потерял сознание... и если бы не ты...
— Надо предупредить старейшин!
— Побудь со мной еще немного. Я так слаб... А как тебя зовут? — спросил он чуть позже.
— Кайна.
— Кайна?! Это имя керемети часто произносили, я слышал. Они говорили, что только ты можешь поднять онара из кургана.
— Да, это так.
— Что же ты медлишь?! Ведь враги рядом!
— Я не видела их.
— Но их видел я. Давай сами поднимем онара, догоним врагов, уничтожим их, и тогда о тебе и обо мне будут слагать песни. Ведь мы спасем родную землю.
— Я не тщеславна, юноша, а риск очень велик. И вдруг ты ошибся, и мы не найдем врагов?
— Беда не велика, если мы ошибемся. Он снова ляжет в курган. Разве ему не хочется лишний раз погулять по лесам, глотнуть свежего воздуха, повидать людей?
— Нет-нет. Я лучше побегу в илем, предупрежу старейшин. — И девушка исчезла на тропе.
— Ну что? Говорил я тебе, — Турни подполз к сыну.— Ее не проведешь. Она из рода онаров.
— Д-да, — задумчиво произнес Яиге. — Умна и красива. Ну ничего, она от меня не уйдет. Веди меня, старик, в наше логово. Придумаем что-нибудь.
Завывает на дворе метель. Кори замолчал, отложил гусли в сторону. Ребятишки нетерпеливо закричали: «Что было дальше, Кори?!»
— Вам бы только дальше да дальше. А я устал однако. Может, ты, Кугу тоя, меня сменишь, а? У тебя, я знаю, книжки есть?
— Есть, — отвечает Ешка. — Две святые книги. Хотите, отроки, я научу вас читать и писать? И будете вы такими же умными, как сборщик ясака Митрей Суслопаров.
Ребятишки, конечно, хотят! Шутка ли — научиться читать!
Горит, потрескивая, лучина, освещает желтым колеблющимся светом красные, писанные киноварью титлы. И повторяют ребятишки вслед за Ешкой хором: «Аз. Буки. Веди. Глаголь».
С этих четырех буквиц начинается грамота.
IV
Ярилась зима, ярилась, но силушку свою вымахала — обмякла. Ушли морозы и метели, солнце стало пригревать все сильнее и сильнее, начал подтаивать снег.
По последнему санному пути поехали Ешка и Палага к Актугану. Лошаденка выстоялась за зиму, гладкая ста ла. Бежит ходко, играючи. Да и сам Ешка весел, сидение на одном месте ой как надоело! Палаге грустно, она, как кошка, к избе привыкла.
Актуган встретил их радушно. В те поры, когда поп приходил сюда впервые, он еще совсем мальчик был, но Ешку помнил. Да и сейчас по лужаю слух прошел — учит руш12 поп детей читать-писать, людям помогает. Угостил Актуган попа с попадьей на славу, потом стал жаловаться
— Делай скорее русское кюсото, будем там у вашего бога милости просить. Место хорошее я укажу.
— Наш бог, Актуганушко, в кюсото не живет, ему надо большой дом срубить, церква по-русски называется. А место искать не надо, сам бог нам место укажет. Ты сперва для моего жилья землю отведи, а потом посмотрим.
— У меня живи.
— У тебя я гость. А мне свою землю надобно, чтобы я на ней жил, трудился и кормился. И чтобы от тебя недалеко, и к Топкаеву илему близко, и к иным прочим людям.
Актуган подумал немного, сказал:
— Тут на реке у меня охотничья избушка есть. Место удобное: рыбы много, охота хорошая, рядом руэм выжженный есть. Я там рожь сеял, овес. Давно, правда. Теперь, я думаю, земля отдохнула, снова родить будет.
На том и порешили. Снова запряг Ешка кобылу и поехали с Актуганом к охотничьей избушке.
Место понравилось. Берег речки сухой, поляна светлая веселая. Избушка тоже для жилья пригодная. Печурку только подправить. Илья дал Ешке на обзаведение топор, пилу и иной инструмент. К лету обещал изладить соху, серпы.
Пока Ешка с Палагой обустраивали жилье, весна совсем вошла в свои права. Вспучилась река, взломала лед, разметала его по бурливому потоку, погнала вниз. Поляна заискрилась первой зеленью, раскручивался на деревьях лист, суетливо хлопотали над гнездами пичужки. Белесое поднебесье вспорол первый клин журавлей. На старом руэ-ме подсыхала земля. Скоро можно пахать!
И разгорелся по этому поводу у Ешки с Палагой спор. Собрался бйло Ешка к воеводе кокшайской крепости, чтобы тот послал государю от него весть. Дескать, место для крепости сыскано, но тутошние хозяева земель ропщут. Может, холм на берегу откупить или как? Палага свое гнет:
— Никто тебя в шею не гонит, грива лохматая. Не слышал, как в народе бают: «Весенний день год кормит». Вспаши земельку, засей, потом уж и скачи сломя голову. Инако чем кормиться-то будем?
— Много ты, квашня, понимаешь? Пока полая вода идет, я сяду на лодчонку да поеду до Кокшайска играючи. А если половодье прозеваю, то к Олене и Костетину13 до Волги не добраться. А вспахать и посеять еще успею.
— Бродяга ты окаянный! Только бы шло да ехало. Земля еще не обсохла — у него уж пятки чешутся. Завтра же беги к кузнецу за сошниками, обещал ведь. Ладь соху, паши, сей, бездельник!
— И снова дура. Государь Иван Васильевич, чью, вести от нас заждался. Зачем же мы тогда сюда притащились? Городу в этих местах давно пора стоять, а мы...
— Все город да город. А черемисы его не хотят. Они тебя приютили, жилье дали, землю, а ты им чем платишь? Ведь илем Топкаев зорить придется. В ином месте разве нельзя тот город возвести? На пустоши какой-нибудь.
— Ты думаешь, я зря всю зиму на лыжах по берегам бегал. Нет впереди иного места. Берега далее низки, река на мель идет. Едино высоко место тут. А Топкаю илем в любом месте сделать можно. У него, помнишь, Топкай-эн-гер у истоков Манаги есть. Жил он там безбедно и снова поживет.
Так, переругиваясь, они и уснули.
* А утром влез в избушку кузнец Илейка. Сбросил на пол мешок с железами — там пара сошников да два десятка зубьев для бороны.
— Зря бранилась, старая,—сказал Ешка, обнимая кузнеца. — Вот Илья мне подмогнет, за пару дней землицу вспорем...
— Нет у тебя пары дней, отче. Прибегал на Кокшагу стрелец из крепости, тебя искал. Ждет тебя в Кокшайске царский указ — велено спешно бежать в Москву. К Троице чтоб там быть. Посему половодье не проморгай, ныне же садись на коня, там тебе Топкай лодку даст, и — с богом.
— А яровые как же? — Палага хлопнула по бокам.
— Беда не велика. Я тут задержусь, все посею. Актуган вам мешок семян послал, все будет путем.
Ешка и Илья вышли из избушки, сняли с седла мешок овса. Палага затопила печурку, начала варить завтрак. Кузнец присел на колоду, указал место рядом. Ешка приготовился слушать.
— В прошлый раз я не без умысла скрыл от вас разговор с Ярандаем. Уговаривал он меня встать над ватагами, что в его лесах хоронятся, и поднять их супротив царя. Судя по его словам, летом снова бунтовать собираются, из Крыма большая рать придет, Казань, Астрахань и все черемисские земли от Москвы хотят оторвать. Я с той поры много думал и порешил всех русских беглых людей собрать под свою руку и сохранить их до времени.
— А потом?
— Ты, будучи в Москве, поговори с государем, и если он обещает мне прощение, я эту силу брошу на басур-манов.
— За что тебя прощать-то?
— Государь, поди, знает, коли приставов меня ловить послал. Скажи, крест, мол, тот Илейка-атаман на шее носит и делу Руси радеть надумал.
— Скажу, Илейка, скажу. И прощение тебе выговорю. Истинно.
— Ну и добро. А ты ныне же садись на коня и скачи к Топкаю. Конь этот его, отдашь хозяину. Ну а мне позволь твою кобыленку взять, на ней я в Ярандаевы земли поскачу, дочку спасать надо.
— О чем речь? Все равно кобылка моя задарма тут стоит. Бери.
V
...Мурза Аталык вел свое войско по левому берегу Волги тихо и незаметно. Грабить людей запретил, чтоб шуму не было. Шел больше ночами, подкрадывался к казанским пределам как рысь на мягких лапах. Переправился через Каму, в одном глухом бору остановил рать, выслал вперед сотню Аббаса — верного и опытного разведывателя. Сотник на рысях прошел по лесным дорогам, русского войска нигде не заметил. Если попадались одиночные люди — русские ли, вотяки ли, черемисы ли — всех уничтожал.
Ярандай привёл сотню в свой илем, разбросал всадников по жилищам, сотника Аббаса привел к себе.
За угощением сотник спросил сразу:
— Русские в ваших землях есть?
— Есть мало-мало. На реке Кокшаге у Топкая живет русский кузнец, потом пришел русский поп с бабой, теперь он ребятишек читать-писать учит.
— Зачем их учит?
— Знаю зачем. Когда русские Казань отвоевали, тоже в Карабаш русский поп пришел. Тоже ребятишек зимой грамоте учил, летом в глухом лесу в землянке жил. А потом появилась в том месте русская мечеть, и на всех черемис кресты надели, татар из селенья выгнали, ихнюю мечеть с землей сровняли. Вот почему и этот поп к Топкаю приехал.
— Почему он пустил?
— Этот шайтан давно с русскими якшается, и отец его тоже якшался.
— В других местах русские есть?
— По лесам их много шатается. Которые из своих мест убегают, здесь прячутся. Иные рядом с черемисским иле-мом садятся, землю пашут, хлеб растят.
— Скоро сюда мурза Аталык придет, от турецкого султана посланный. Много джигитов приведет и скрестит с русскими сабли подобно молниям в июле- Черемисы рядом с нами встанут?
— Силу вашу почувствовав, встанут. Под моей властью мужиков много, всех подниму.
— Бик якши! Завтра мне укажешь дорогу на Топкаев илем.
VI
Сразу же после завтрака Илья принялся ладить соху и борону, а Ешка стал собираться в дальнюю дорогу. Кузнец углубился в лес, чтобы вырубить для сохи оглобли, и вскорости возвратился встревоженный.
— Едучи к Топкаю, осторожен будь, отче.
— Пошто?
— Видел я, на том берегу по дороге проскакали воины. Сотни полторы, не меньше. Не ради ли тебя они туда скачут? Может, про царский указ пронюхали?
— Ладно. Оберегусь.
До Кокшаги Ешка добирался весь день. Дорога на Топкаев илем была потоптана множеством копыт, и потому ехать пришлось малыми дорогами и тропинками. К реке подъехал, когда было совсем темно. На трм берегу стлался дым, на холме мерцали огни, это, видимо, догорали запаленные жилища черемис. Около пепелищ бродили люди, выли собаки, где-то в темноте звучал надсадный женский плач. На мостовую переправу Ешка не поехал, он привязал копя в кустарнике, нашел лодчонку, тихо перебрался через воду. Крадучись, обошел илем вкруговую, выбрался к избе кузнеца, которая стояла на отшибе. Опасаясь засады, он долго прислушивался, стоя за деревом. В избе было темно, окна не светились. Было тихо. Ешка хотел было рискнуть и подойти к двери, но тут кто-то сзади положил руку на плечо. Он вздрогнул, отскочил, увидел Кочая. Старик взял, его за руку и молча повел в лес.
— Я тут ждал тебя, — тихо сказал Кочай, когда они отошли в густой ельник. — Мы знали, что ты придешь, а в избе засада есть.
— Кто?
— Турни. Помнишь, я тебе говорил. Все было, как в
сказке. Налетела нечистая сила, кудо паши разграблены, некоторые сожжены. Трех человек убили, многих в схватке поранили. Топкая били, чуть живой дома лежит. Многих девок наших попортили, мужиков всех собрали, с собой увели. Большая беда у нас. Коришку и Айвику заложниками взяли. Сказали: если хоть еще один русский тут
появится, им не жить. Тебя искали, сейчас в избе три ногайца сидят. Ты туда не ходи.
— Топкая бы повидать.
— Нельзя. У него тоже чужие люди. Мы тебе лодку подготовили, прямо отсюда уезжай. Топкай тебе велел передать: скажи русскому царю, пусть город строит. Нам самим против суасов не устоять.
Снова по опушке леса спустились к реке, Ешка сел в лодку и оттолкнулся от берега.
— Добрый путь тебе, — сказал на прощание Кочай.
— Оставайтесь с богом.