— Не помилуют, — согласился княжич. — Будем на бога нашего надеяться.

Опять возникла пауза. Слышно было, как сонно вздыхают, переступая с ноги на ногу, лошади.

— С тех пор как спознались мы с Чапелем, отца словно подменили, — тихо заговорил княжич. — К людям своим стал жесток, а со шляхтичами мягче воску. О гордости вспоминает только перед слугами своими. Мыслимо ли дело — огнищанина своего, который дружину в бой водил, послать под батоги. Скажи, чем ты его прогневал?

— Правду в глаза сказал. От дружины отказался. Не по сердцу мне шляхетские маетки охранять. Вместо того чтобы рубежи своей земли крепить, мы с дружиной более всего в имении Чапель-Чернецких стены крепостные возводим. Князь, вестимо, рассвирепел. Знаешь сам — скор он на расправу.

— Куда бежать собрался?

— В Сурож, к морю Русскому.

— Да в уме ли ты?И — встрепенулся княжич. — Сам в аркан татарский залезть захотел?

— Сурож не под татарами. Там и московские купцы живут.

— Уж коль тебе купцы русские по сердцу, так бежал бы лучше в Москву.

Василько подвинулся ближе к княжичу, зашептал почти в самое ухо:

— Помнишь, княжич, в прошлом году был у князя купец из Сурожа?

— Не так купца, как дочь его помню.

— Так вот, провожал я с дружиной того купца через Дикое поле. Тогда же на беду свою и дочь его увидел. И с тех пор из сердца выкинуть не могу. Верь не верь — к ней стремился.

— Что ты! Она, поди, и не заметила тебя?

— Знаю, что напрасны надежды мои, а нейдет девка из души.

Вячеслав, будто вспомнив о чем-то, встал, шагнул в темноту. Через минуту вернулся, осторожно положил рядом с Соколом седло, развязал ему руки.

— Я пойду к дозорному, заговорю его, а ты бери любого коня и скачи. Если бы знал я, что это ты утек, погони не было бы... Ну, с богом.

— Не поминай лихом, княжич, — прошептал Василько.

И снова тишина окутала степь. Только где-то далеко мягко процокали копыта — то скакал по Дикому полю второй раз вырвавшийся на волю всадник.

СОКОЛЕЦ-КРЕПОСТЬ УКРАИННАЯ

От Перекопа на север по обе стороны раскинулась огромная нежилая земля. Диким полем прозвал ее народ.

Влево по берегам Черного моря до Днестра, вправо по Азовскому морю до Дона лежала нетронутая, полная опасностей степь. На севере обходила ее граница Московского государства, на западе степь соприкасалась с землями Речи Посполитой.

Через Дикое поле проложили татары две дороги. Первая шла от Перекопа вправо по берегу Донца в русские земли вплоть до Москвы. Это Муравский шлях. Второй путь пробит через Казикермен к Чигирину. Зовут его Черный шлях. В ту пору вокруг Чигирина стоял густой лес. Черный шлях проходил через него и делился надвое: одна ветка уходила на Львов, другая, прозванная Куч-манским шляхом, перерезала Южный Буг и устремлялась по берегу Днестра к Тарнополю.

Шляхи эти приносили русскому люду великие беды. Особенно страдали селения, расположенные на границах с Диким полем. Окраина Руси первая принимала на себя удары диких кипчакских полчищ. И хоть понастроены здесь были крепости да заставы — разве удержишь неисчислимую лавину разбойников?

Там, где Южный Буг пересекал границу Речи Посполитой и уходил через Дикое поле в море, над самой рекой стояла старая крепость Соколец. Построена она была в XII веке и за сто с лишним лет сильно обветшала. Покосились стены башен, каменные их пролеты во многих местах обвалились.

Соорудили крепость выходцы из княжества Киевского братья Глеб да Иван Соколецкие. Князь Данила, теперешний владетель крепости, память своих предков чтит свято. Две главные башни названы в честь первых князей: одна башня Глебова, другая Иванова.

Весной 1474 года князь позван был к соседу шляхтичу Чапель-Чернецкому и возвратился домой лишь спустя месяц. С князем, во главе отряда вооруженных конников, приехал старший сын шляхтича Август.

В начале лета, по слухам, ожидался набег татар, и потому лишняя сотня воинов была очень кстати.

В первый же день князю донесли, что, пока он ездил к пану, из деревни в степь убежало более трех десятков мужиков и что теперь в бегах числится около двухсот душ. Разгневанный князь приказал на всех дорогах выставить посты, а число дружинников в дозорных разъездах увеличить вдвое. Беглых мужиков имать, жестоко бить и бросать в подвал.

Прошла одна ночь, и снова недобрая весть — утек Василько Сокол. Весть эту принесли князю при Чапель-Чернецком. Пан Август вызвался догнать беглеца, и вскоре в степь была выслана погоня. Часом позднее вернулся с охоты Вячеслав. Князь накричал на сына и послал его вслед шляхтичу. Негоже княжичу отсиживаться дома, когда холопы бегут со двора каждую ночь.

Укутанный в просторную шубу, сидит князь с раннего утра около узкого окна в Глебовой башне. Прислонясь к косяку бойницы, неотрывно смотрит в степь.

Пошел четвертый день, пора бы вернуться погоне, а ее все нет и нет. Знает князь — нелегко словить в огромной степи беглеца однако четверо суток немалый срок.

В ожидании не раз приходили к князю мысли о Васильке. Люди думают, что он сын Данилы. Верно, было такое, засматривался молодой князь на красавицу жену дружинника, но до греха бог не допустил. Да и Ванька Сокол самый любимый был дружинник у Данилы. Не зря огнищанином¹ поставил его князь. Великой отваги был человек, чистая душа. Сколько раз в делах ратных спасал князя от неминучей гибели, а поди ж ты, приключилася беда, Донес тиун² княжеский, будто замыслил Ивашка убить князя из-за ревности к молодой жене. Озлобился тогда князь и повелел Ваньку пытать.

Вынес пытку молодой огнищанин, но после побоев стал хиреть, кашлять кровью. Одумался Данила, бросил в пытошную доносчика, а тот признался, что оболгал Сокола, сам к князю приблизиться хотел. Как сейчас помнит князь — пошел он к Ивашке прощения просить, да опоздал. Умер дружинник. И чтобы очистить совесть перед богом и людьми, взял Данила годовалого сынишку Сокола на княжий двор и берег его, ровно родного сына. До семнадцати лет держал около себя, учил грамоте и ратному делу.

Молодой Соколеныш вырос своенравным, неразговорчивым, диковатым. Однако служил князю дружинник честно, не по годам был мудр в делах ратных, и пришла пора — поставил Данила парня старшим дружинником.

Потом пошли слухи, будто осуждает он князя за дружбу с паном Чапель-Чернецким, чему трудно было поверить. Разве его, холопа, это дело? Но доносы оказались правдивыми, и Сокол сам говорил с князем дерзко и неуважительно. Данила решил проучить холопа, но не успел.

Ведь подумать только — честный парень, а коня выкрал и подался в Дикое поле к разбойникам. Так-то отплатил за княжескую науку и ласку! «Ну, погоди, — думал князь, — поймают, я ему покажу. В поруб бросать не буду, а шкуру, однако, спущу».

Не дождавшись княжича, Данила спустился вниз и пошел в кладовые. Из клетей утомленный вернулся в спаленку и только хотел соснуть часок-другой, в гриднице раздались громкие крики. Накинув шубицу, князь вышел на шум. В гриднице на широкой лавке сидел расстроенный пан Август.

— Мое седло! Он украл мое седло! — стонал шляхтич.

— Не поймали?

— Если бы не поймали! Словили вора, а он, скот, на обратном пути сызнова убег. Да еще мое кавказское седло украл. За него я десять хлопов не возьму, столь оно драгоценно. А кто во всем виноват? Пан Вячеслав.

— Врешь, пан Август,— слегка улыбнувшись, проговорил княжич. — Сам проспал, а меня винишь.

— Чапель-Чернецкие не врут! — гневно воскликнул шляхтич.

— Не ори. За дорогу крики твои надоели мне.

— Меня здесь оскорбляют! Моей ноги... — не договорив, Август выбежал за дверь.

— Что случилось, говори?—недовольно спросил князь.

Княжич начал:

— Настигли беглеца на второй день. Когда я увидел, что это Сокол, я велел его не связывать, доверяя ему. Ты знаешь его, отец, — получив доверие, он не нарушит его, и мы вернулись бы с ним. Но этот пустоголовый Август ночью связал его. Сокол порвал веревки и убежал вторично.

— Ты напрасно поверил холопу. Он вор. Он украл у меня лошадь.

— Это не совсем так, отец. В пути я узнал, что коня он купил у нашего конюшего. Тот сам привел лошадь Соколу.

— У-у, варнак!—сквозь зубы проговорил князь.—Я ему коней доверил, а он... А Сокол все равно вор. Он седло у пана Августа поворовал.

— И седло не его вина, — спокойно заметил княжич.

— Ты, может, скажешь, что и седло Август сам отдал ему.

— Нет, не Август.

-— А кто же?

— Я.

— Ты!

— И веревки обрезал я, и коня любого взять позволил.

— Да как ты смел, молокосос! — прокричал взбешенный князь. — Почему ты это сделал?

Вячеслав отвернулся к окну и, не глядя на отца, резко ответил:

— Его родителя запороли на потеху облыжнику. Сына ты хотел погубить на радость этому спесивому шляхтичу. Доколе, врагов наших ради, хороших людей изводить будем? Василько товарищ мой, и я не хотел его смерти.

— Вот ты как заговорил. Меня попрекать вздумал. Отца учить. Я тебе оботру молоко на губах. Эй, люди!

Вбежали четверо слуг.

— Взять его! И в поруб. Ну, что зенки выпучили — берите!

Слуги с опаской подошли к Вячеславу и, взяв его под руки, повели.

* * *

Прошло пять дней. Данила мучится у себя в горнице. Гнев его остыл, однако выпустить сына не велит гордость княжеская. Была бы жена дома — дело проще. Пошла бы да волей княгини и выпустила. А она как назло уехала в Монастырь на моление.