с тобой, как малых дитев, от Касимова ведет, жалеет, помогает. Ни полушки медной из твоих денег не взял, а мог бы. Лодку выкрасть ему — плюнуть раз, а вот купил же. На разбойника не похож. Аки голубь.
— И то, — промолвила Аленка. — Весь день с кормилом и парусом маялся, а меня не разбудил. Добрая душа. '
— Про тебя иной сказ, — попик глянул через плечо на Аленку и подмигнул. — Помнишь, что в Касимове'он сказал?
— Боялась я его. Не запомнила.
— Приковала, мол, ты меня глазами, как цепями. А у тебя глаза и впрямь колдовские. Красивая ты девка, Аленка. Ежли бы не разбойного ремесла человек — луч« шего жениха и не надо.
— Мне до женихов ли ныне?
— Уж будто бы? В Москву-то, мыслю, не зря бежишь. Есть там кто?
— Есть, но не жених. Я тебе, отче, правду сказать должна. Стыдно мне. Ты во всем нам открытый, Илья тайное письмо несет и то не скрыл, а я... Вот ты вначале про Никона вспоминал, про патреярха...
— Не в ночи будь^дсмянут, изверг.
— А кто он по роду-племени, знаешь?
— Из мордвы, говорят.
— Я тоже моодовка.
— Что из этого следует?
— А то, что Никон мне вроде как родня. Он мать мою знал, отца.
— Вона! И ты, стало быть, к нему в гости бежишь?
— Я теперь без отца-матери осталась. Мне итти более не к кому.
— И гы мыслишь, что он тебя приголубит? Родите-лев твоих он давным-давно забыл. Ты для него мошка. Прихлопнет он тебя и не заметит. Истинно говорю.
— Что же мне теперь, назад ворочаться?
— Да уж лучше с этим разбойником итти, чем антихристу в лапы.
— Нет, отче, пока патреярха не увижу...
— Мне бы лучше этого не знать, — резко сказал Савва, бросил котелок и отошел в сторону. Не было его долго. Аленка не раскаивалась, что сказала Савве про Никона. Попа она не боялась. Пришла другая мысль — посоветоваться с Ильей. Тот не Савва, тот верный совет
даст. Через полчаса Савва возвратился, ноги его были мокры от росы. Не глядя на Аленку, сказал:
— Раз господь послал нас одной дорогой — так, видно, ему и надобно. Иди в ладью, спи. Я вас тут покараулю, подумаю.
Аленка вошла в лодку, влезла под кафтан, прикорнула у теплой Илейкиной спины.
Проснулась на рассвете. Над рекой плавали хлопья густого тумана. Одежда отсырела, было зябко. Поднялся и Илейка. Он опустил ладони в воду, сказал шепотом:
— Туман, это хорошо. Солнышко после тумана всегда шлет ветер.
— Савва где? — также шепотом спросила Аленка.
— Спит на берегу.
— Я думала—он ушел от нас. Напугала я его.
— Знаю. Я не спал — все слышал. И рад.
— Чему?
— Что все трое в одно место идем. И если ты к Никону станешь близко — дай знать. Мне тайная беседа с ним нужна.
— А ты не боишься? Узнает, что ты от Стеньки, да и на плаху тебя.
— Если бы я плахи боялся, на великое дело не пошел бы. Разину мысли патриарха знать надобно. Без божьего благословения чернь около нас не удержать. И если Никон пойдет с нами рядом...
— Супротив царя, бояр?!
— Ты многова не знаешь. Теперь бояре все — ярые недруги Никона. И долго он на патриаршем престоле не усидит. И вот тогда мы ему надобны будем. В недавнее время атаман в Соловки ходил. Ты думаешь, ему чудотворец Зосима был нужен? Он сильного человека искал.
— Опасное дело задумали вы.
— И святое. Волю народу надо дать. Давно пора.
— Слышал, Савва сватал меня? За тебя.
— У меня жена есть. Грунькой звать. И сватать я тебя не стану, хоть ты и люба мне. Но если стала бы ты со мной в нашем святом деле...
— Что я могу?
— На первых порах ниточкой между мною и Никоном будь.
— Ладно, Илья. Всю правду выложу тебе. Не своей волей я Никона ищу. Там, на Мокше-реке, прячутся от дьяков и бояр бессписочные беглые люди. Тыща, а может, и более. Батю моего забили до смерти. Смотри,— Аленка вынула из котомки наручники, подала Илье.— Кровь отцова на них., Тех беглых эта же участь ждет. И послали они у патриярха защиты просить.
— Почему у патриарха? Почему тебя?
— Мать открылась мне... Будто Никон любил ее, когда простым монахом был. Может| вспомнит? Савва говорит — забыл.
— Ты попа не слушай. Иди к Никону. Далее будет видно. Я помогу.
— А если бы наших беглых...
— Людишек твоих Никон не защитит, теперь ему не до того. Им на Стеньку одна надежда.
— Вот ты про Ваську Уса в кабаке поминал. Можег, он...
— Вот придем в Москву — будет видно. Я в тебе силу большую чую, вставай с нами. Придет время — атаманшей над вашими беглыми будь, за отца отомсти.
— Не по плечу ношу кладешь, *Илья.
— Говорю — в тебе сила некая есть. Сможешь! Вог Савва сказал, что голубь я. Врет он. Я только около тебя такой. Ты глянешь — я и усмиряюсь. У тебя, как и у Стеньки, в глазах искра какая-то есть. Савве о нашей беседе не говори. И Никону не говори.
— Не скажу.
Савва около лодки появился неожиданно. Он кашлянул, сказал сердито:
— Из ладьи выйди, Илья. Поговорить надо.
Шагая по берегу вслед за Илейкой, поп заговорил:
— Куда ты девку влечешь, хочу спросить тебя? Сначала к диаволу в лапы, потом в разбой? Молчи, молчи— все речи твои я слышал. Она ж юная совсем, чистая. Она сирота, ей добрый поводырь по жизни нужен...
— Такой, как ты?
— Но и не разбойник! Я думал, ты...
— Ты святостью кичишься, а чужую рыбу из вершей вынул. А я, пока мы вместе, хоть крошку чужую взял? Не разбойник я, нет! Мы с тобой одной стати— душ людских уловители. Я полземли исходил, и зову я людей на святое дело, а ты куда сироту эту поведешь?
— Ты видишь, она как бабочка ночная на огонь летит. Сгорит ведь. Ей душу истинной верой укрепить надобно, потом мужа найти доброго, работящего.
— Холопа, инако говоря. И станет она рабой вечной, из черноты выйдя, в черноту уйдет же. Нет, она девка необычная, ей другой удел в жизни искать надо. Я силу в ней чую не ведомую, но большую.
— Драться буду, но тебе не отдам ее! Дочерью своей назову.
— Ты сперва живым от Никона выйди, потом уж... Да и не такая она овца, чтобы в любое стадо... Сама решит.
— Пойдем, спросим!
— Спросим.
из грамоты тамбовского воевоаы Якова Хитрово
«...Государю царю и великому князю Алексею Ми-хайловичю холоп твой Янка Хитрово челом бьет.
Посылал я, холоп твой, в Букановский городок, что на Хопре, Данилку Михайлова для проведывания вестей
о Разине... И сказывал Данилке хоперский казак Кость-ка Косой, что Степанко Разин приехал в Паньшин-горо-док, а людей-де с ним тысячи с четыре, а сверху с Дона идут к нему непрестанно казаки и иные беглые люди. При нем, при Костьке, у Разина круг был. И докладывали — на Русь пи им на бояр итти, и они-де молвили «любо» как есть все...
...У Стеньки Разина круг был, и ясоулы-де докладывали в кругу, что под Озов ли итить, и казаки-де в кругу про то все умолчали. А в другой-де докладывали, — на Русь ли им на бояр итить, и они-де любо молвили небольшие люди. А в третий-де докладывали, что итить на Волгу, и они-де про Волгу завопили».
из письма патриарха Никона царю Алексею Михайловичу
« ..Судят и насилуют мирские судьи, и сего ради собрал ты. против себя в день судной великий сбор, вопиющий о неправдах твоих. Ты всем проповедуешь поститься, а теперь и неведомо кто не постится ради скудости хлебной; во многих местах и до смерти постятся, потому, что есть нечего. Нет никого, кто был бы помилован: нищие, слепые, вдовы, чернецы — все данями обложены тяжкими; везде плач и сокрушение; нет никого веселящегося в дни сии... Берут людей на службу, хлеб, деньги берут немилостиво, весь род христианский отягчил царь данями сугубо, трегубо и больше — и все бесполезно».
ДЕЛА ДУМНЫЕ
Летний день душен, зноен. Узорчатые окна царской палаты распахнуты настежь. Под потолком, расписанным золотом, стайками вьются мухи. Они садятся на лики схимников и угодников. Глухо переругиваются из-за мест бояре. Эта ругань ведется искони, привычно. Словеса говорят вроде злые, обидные, но тихо, не поднимая голоса. Грызня эта скорее от окуки, чем от вражды. И один другого облаивает по мелочам, а у всех одна общая ненависть—к патриарху Никону.
— Ну куда ты лезешь, Родионко? — гнусавит Вороты/некий, глядя на окольничего Стрешнева, пробирающегося к столу. — Там первосоветников места. Прио-бычился лизать царские миски, а здесь блюд нет, здесь дума.
— Ты бы, князь-воевода, помолчал, — Стрешнев распахнул ферязь, сел на лавку около оконца. — Окромя седины в бороде да перхоти в гриве, ничего нет, а расселся на передней лавке. А мы, Стрешневы, от государя вторые.
— С чего это вторые?
— Мы с государем по крови родные — ты по древности своей запамятовал?
— В думе не по родству сидят, — проворчал Трубецкой, — а по мудрости. Вон на Богданину погляди— царю седьмая вода на киселе, а садится по праву руку. Как же — первосоветник!
— А где он, кстати? — спросил Юрий Долгорукий.
— Чай, царя с подушек поднимат,— ответил, глядя в потолок, Никита Одоевский. — Лезет в государевы покои днем и ночью.
— Горшки ночные выносит, — заметил Ромоданоз-ский. — Мудрости кот наплакал — одна хитрость. Недаром — Хитрово.
— Не скажи, князь Юрей, — возразил боярин Мило-словский. — Хитрость совокупно с умом — суть мудрость и есть. Оружейный приказ он ведет зело умно. Палату Оружейную обогатил, богомазов ищет — порсуны пишут.
— Мало того — казну царскую под свою руку загреб. Подождите — одни мыши останутся в ней. За полушку удавится.
— Государь ему верит.
— Никону тоже верил. Особинным приятелем звал. А что вышло?
— А не ты ли, Иван Федорыч, за Никона горло драл, когда его на патриаршее место сажали? Многие иные Р.ыли против. Мыслимо ли дело — язычника да в патриархи!'С мордовским-ту рылом. Вот он теперь бе-совско обличье свое и показал.
— Ох-хо-хо! — вздохнул Одоевский. — Который год русская церковь вдовствует. Сей вепрь лесной, мордовской, яко гвоздь в сапоге. Ходить тяжело, и вытянуть не можем.
— Испортил нам государя, проглядели мы, бояры. Все дела его вершил, приучил токмо к спанью да молитве. Мыслимо ли дело: в день по пятнадцать тыщ поклонов кладет государь, с вечера в пуховики ложится, днем трижды в сон уходит. Вот и сей раз ждем более часа, а его все нет. Я в своей вотчине полгода не был: то с царем к заутрене, то к обедне, то на стоялую Думу, то на сиделую.
Скрипнула дверь. В палату вошел Богдан Матвеевич Хитрово. Молча поклонился боярам, оглядел лавки, нахмурился. Кругом сидели все недруги его. Исподлобья поглядывал Юрий Ромодановский, рядом, насупившись, сидел Стрешнев. Князь Трубецкой отвернулся, глядя в окно. Никита Одоевский чесал тремя пальцами шею под бородой, устремив глаза в потолок. Делал вид, что не заметил прихода первосоветника, и Юрий Долгорукий. Только один князь Воротынский ответил на поклон Хитрово.
— А где иные бояре, стольники где? — спросил Богдан, раскладывая на бархат стола свитки.
— Бог знает, — ответил Воротынский. — Можег, не позваны.
— Государь седни худо спал,—заметил Стрешнев.— Сидения должно не быть, сказывают, что из Нову Иерусалиму приехал Никон. Чтой-то надо порешить. Давно церковь святая без призору. Господь нам сего не простит.
— Вселенский Собор звать надо, — сердито промолвил Одоевский. — Инако...
Он не договорил, скрипнула дверь, в палату вошел царь. Бояре встали, склонились в сторону государя. Алексей Михайлович тихо прошел к столу, сел в кресло, махнул вяло рукой: «Садитесь». Глаза его заспаны, на круглом румяном лице скука, а может быть, нежелание говорить с боярами о патриаршем деле. Все знали — царь Никона любил сильно, и если бы сам патриарх не заартачился, быть бы ему в сане долго. Весь этот год Никон настаивал на встрече, а царь ее все оттягивал. Хитрово успокоился: бояре, стало быть, позваны как недруги Никона.
Оглядев бояр, царь поднял глаза к потолку, увидев мух, оживился, вздохнул:
— Ох-хо-хо, до чего дожили! Мух во дворце развели, гляньте, бояре, — они на лики угодников гадят. Был я вчерась у Сухаревой, кучи назема лежат, дрянь везде, оттого и нечисть плодится. Твое дело за порядком во дворе следить, Родион?
— Прости, великий государь. Ныне нечисти в державе много развелось, за ней следить не успеваю. То тут, то там...
— Как у нас седни дела? — перебил его царь. — Говори ты, Никита.
— На дворе пагриарх объявился. И просит он...
— Иных дел нет?
— Есть, великий государь, -г- спешно проговорил Долгорукий.— Получена грамота от донского казака Васьки Уса.
— Чти сперва ее, — обрадовался царь. — Святитель подождет. Мы его долее ждали.
Юрий Долгорукий развернул свиток, начал читать.
— Титлы опусти. Самую суть вычитывай.
— Пишут те казаки, великий государь, вот што: «На Дону ныне голод, и твою службу цареву нести нам невмоготу. Слышали твой, великого государя, подвиг, просим мы тебя принять нас на службу, где ты, великий государь, нам укажешь. Несли мы к тебе челобиты немногие, но теперь к нам пристали во множестве иные голодные люди, их бы ты тоже, государь, принял бы...»
— А што атаманы думают? — недовольно спросил царь. — Послали такую уйму казачишек.
— Они, государь, пришли самовольно, И в службу нигде их брать не можно. Ибо они не что иное, как разбойники обрелись. Господские дворы разоряют, лошадей, коров и всякую животину отнимают, крестьян подговаривают хозяевам и всякое разорение чинить. Теперь они встали около Упской гати, тульского воеводу Ивашкина чуть не убили.
— Именье Голицина-князя начисто пожгли, — добавил Стрешнев. — Всю приокскую пойму возмутили, в иных деревеньках мужиков совсем не осталось — все ушли к Ваське Усу.
— Где тот Ус ныне? — спросил царь испуганно.
— Здесь, в Москве. Стоит в Замоскворечье, с ним пятнадцать казаков.
— Немедля имать и закрепить в застенке! — торопливо крикнул царь.
— Не советую, великий государь, — тихо, но твердо сказал Долгорукий. — На Упской гати теперь не одна тысяча, им до Москвы сутки ходу, а нам полки собрать не успеть.
— Чего ждать будем?
— Я вот тут, великий государь, ответ самовольникам заготовил.
— Говори.
Долгорукий вынул из рукава бумагу, начал читать:
— «Вы, казаки, пришли ныне з Дону без ево, великого государя, указу, самовольством. Свою братью, беглых людей и холопий, и слуг боярских, и жон их и детей к себе ныне позвали, и с ними уездных людей разоряли, и всякое насильство чинили. И великий государь огневался на вас зело и сказал, что в полках здешныих без нужды служить негде. И указал вам великий государь настрого, тем, которы донцы—на Дон, а всех людей, которые збежали из полков же и из городов, и также боярских холопей и крестьян, всех отпустить без остатка. За ослушание, если будет, государь вас станет сажать по застенкам, ссылать в Сибирь, а зачинщиков карать смертью».
— Ослушаются они, — заметил Одоевский. — Им ныне деваться некуда, на Дону их тоже не помилуют.
— Беглых выдать они не посмеют, — заметил Ромо-дановский.
— Да и не смогут.
— Что же делать? — Сонную скуку с царя сдуло словно ветром.
— Казаки, великий государь, без круга ничего не решают, пока они совет будут творить да еще к тебе грамоту пошлют — к тому часу мы два полка соберем.
— Какие?
— Полк Матвея Кравкова здесь, полковник Жданов ■с воями здесь же, а войско князя Борятинского, недавно к Белгороду ушедшее, вернем. Всего будет у нас три с лишним тысячи с пушками, мушкетами и коньми.
— Кого над ними поставим?
— Если, государь, позволишь, я сам пойду, — Долгорукий приложил руку к груди.
— Ты, князь Юрий, в Москве надобен. Может, Юрья Борятинского?
— Молод зело, не справится, — заметил Трубецкой.
— Не скажи, князь, — возразил царь. — Поляков он бил отменно. Я как счас помню, он с князем Урусовым под Вильно и Брестом отличался.
— Спесив и жесток, — сказал Воротынский. — Со Ждановым и Кравковым не учиниться ему.
— Не в этом беда, — Ромодановский, сжав кулаки, поднял руки над головой. — То и ладно, что жесток. Не он ли под Ковно бил служилых людей и булавой, и кнутом, и плетьми беспощадно. Пусть идет.
— А воеводам всех городов, — царь поднялся с кресла, вперевалку прошел к двери, — от Тулы до Воронежа, включно туда Ефремов, Каширу, Елец, Крапивну, Дедилово, послать гонцов, дабы поднимали все дворянское ополчение. Не дай бог, своевольники сойдутся с Разиным! Ты, князь Никита, моим именем Борятинского отзови, и с ним за усмиренье Васьки Уса ответствуйте. Ясно?
— Добро, государь. На том и порешим.
— А ты, Богдан Матвеич, што молчишь? — царь подошел к Хитрово, раскатал по столу свитки. — Я чаю, на полдня делов приволок?
— Это не к спеху, великий государь. А говорить мне много ли? Мое дело — оружие да казна. Что велишь, то я и выдам.
— Патриарха звать, великий государь? — спросил Стрешнев. — Обидчив он. То и гляди снова на свой Иор* дан укатит.
На лицо Алексея Михайловича снова набежала скука, глаза закрылись, и он, откинувшись на спинку крес« ла, проговорил:
— Истомился я, бояре. Поговорите с ним сами. Что установите — я соглашусь, — медленно переваливаясь с ноги на ногу, вышел.
— Греха боится, — мотнув бородой, сказал Одоевский.
— А может, Никона? — ухмыльнулся Воротынский и кивнул стоящему у дверей стольнику: — Пошли за великим святителем.
— А ты и впрямь молчалив, боярин, —сказал Стрешнев, глядя на Хитрово. — Первосоветнику так, вроде бы, не гоже?
— Не молчалив он. Осторожен, — Одоевский хитро глянул на Богдана, сощурил правый глаз. — Не дай бог, намнут Борятинскому под Тулой бока, он тихонечко государю шепнет: «Не то тебе бояре насоветовали. Надо бы казаков деньгами да посулами от беглых мужиков отколоть и дать бы им службу, чтоб они тех холопов повязали да господам своим выдали. А Ваську Уса звать бы в атаманы. Он бы в струну вытянулся, а...»
— Провидец ты, Никита, — перебил Хитрово боярина.— Истинно так я думал. Казаки — они защитники наши. Сейчас с чернью жестокому быть — разбойников плодить. Не важно сейчас, кто кому бока намнет, важно другое — тысяча разбитых своевольников вскорости десятками тыщ обернется. Сколь тому примеров было — не счесть. А вы все одно, да одно.
— Чего ж ты молчал, первосоветник?! — воскликнул Стрешнев.
— А что мне говорить, коли князь Юрий уже грамоту казакам изготовил, ни с кем не посоветовавшись. Ему ратной славы мало, ему бы...
Распахнулась широко дверь, и в палату, стуча посохом, вошел Никон.
Бояре невольно и разом поднялись — Никон был в полном патриаршем одеянии, которое бояре видывали редко, на болыших праздничных богослужениях. Высокий белый клобук большого наряда вышит шелком. Края воскрилий обсажены яхонтами, жемчугами, изумрудами. Посредине — изображение святителей. На маковке крест золотой с затеями. Клобук надвинут на брови, из-под него сверкают злые и насмешливые глаза. На плечах темно-зеленого бархата мантия с источниками и скрижалями. Источники — две широкие ленты белого, -как снег, шелка — струятся с обоих плеч ручьями.
На подоле и на плечах — малиновые парчовые скрижали: куски ткани, пришитые золотой нитью. На подоле в два ряда привешены звонцы — бубенчики из серебра. Края мантии обнизаны жемчугом, посреди скрижалей золотые кресты. Две овальные иконы, осыпанные драгоценными камнями, — панагии—висят на золотых цепочках. Под мантией на груди широкий златотканный за-пон, пояс тоже увешан драгоценными каменьями. Посох тяжел и велик, почти в рост патриарха, верхний наконечник — в виде турьих рогов из золота, вниз от маковки спущен парчовый фартучек с золотой бахромой — для удобства держания.
Никон окинул взглядом бояр, увидел пустое кресло царя, сдвинул черные, нависшие над глазами брови.
— Лодка думы пуста, и кормчего нет,— оказал Никон. — К кому же зван я?
— К нам, святый владыка, —ответил глухо Богдан.— Все первосоветники государя здесь. А сам Алексей Михайлович болен.
— Уж не ты ли, Богдашка, первосоветник? — Никон метнул на Хитрово острый взгляд, и боярин не нашелся, как ответить.
— Ну что ж, — Никон вытянул руку в сторону бояр, склонил посох. — Коль мирского пастыря нет, да заменит его пастырь божий, — и, обойдя стол, грузно опустился в царское кресло.
Бояре разинули рты. Они хотели было возмутиться, встать и уйти, но патриарх обвел их тяжелым взглядом, сказал внятно:
_ Я между богом и царем, бояре. Помните это. А
ты, Богдаша, — Никон вперил взор в Хитрово, — оконца закрыл бы. Хил я стал, сквозняков боюсь.
Богдану бы надо защитить царское место, а он сам, будто простой дьяк, пошел закрывать окна. Патриарх искал, куда бы поставить посох — он ему мешал. Глянув вправо, ухмыльнулся и решительно положил посох на кресло, где сидел Хитрово. Увидев это, .боярин помрачнел, но перечить не стал и присел нй" свободное место около круглой печи. Некоторое время все молчали.
— Ты, Богдаша, любишь меня более всего, ты и починай, — сказал Никон мирно и тихо^.
— Великий государь повелел свой гнев тебе передать.
— За што он гневается на меня?
— Пошто ты сам называешь себя великим государем и вступаешь в государевы дела?
— Мы великим государем не сами нарекались, люди так звали, в дела государевы вступали, коли сам великий князь просил. И ничего греховного нам в этом не видно. И не ради честолюбия, а ради правды говорения мы так назывались, не ради корысти, а избавления государства от бед ради.
— Пошто ты в проповедях своих хулил государя, упреки слал ему?
— Простые пустынники и то говорят царям правду,
а мы же говорили с кафедры патриаршей. А заповеди ж мы приняли от господа, который сказал: «Кто слу
шает заповедь мою — меня-слушает».
— Но ведь ты от патриаршества отрекся, — крикнул Стрешнев, вскакивая с места.
— Это я от вас отрекся! А паству народную я не оставил, попечения об истине не оставил. Для люда простого я пастырь по-прежнему. А вы окоростевели от неучения истины божьей, называете меня еретиком, иконоборцем. За то, что я новые книги завел, вы камнями хотели побить меня. Я потому от вас отрекся, что ни царю, ни богу вы не служите . Вы корысти с^оей служите, алчности. Вам я не патриарх, но сана патриаршеского не оставил. И человеки, што истинной вере преданы, меня не оставят. Так и передайте великому государю.
Никон поднялся, взял посох, ни на кого не глядя, вышел из палаты. Дума установила — просить великого государя о созыве Вселенского Собора.
2
В приказ Богдан Матвеич вернулся усталый. На крыльце хором развалилось около десятка нищих. Распахнув тряпье, они грелись на солнце. Увидев боярина, исчезли быстро, как мыши. Мало того, что на храмовых папертях не пройти от просящих — теперь уже и в хоромы ладят пролезть.
По каменным плитам Кремля бродили псы, куры, свиньи. «Господи, свиньи-то откуда?» — Хитрово пнул хрюшку ногой, та, взвизгнув, убежала.
В приказной палате подьячий царапает пером по
65
Аркадии Крупняков бумаге, другой дремлет. Солнечные лучи ударяют по листу, сушат строки. Увидев боярина, подьячие вскочили. Успокоив их ленивым взмахом руки, боярин прошел к себе. Не успел снять терлик, ввалился в палату приказной дьяк, вывалил на стол груду свитков, грамот с печатями и без и, тряся бородкой, удалился, подумав: «Знаю, боярин, тошно тебе, но на то ты и голова приказа». Читать свитки, и верно, не хотелось. Боярин подошел к окну, присел на подоконник, стал глядеть на кремлевский двор. В голову полезли мысли о бренности жития, о своих невзгодах.
С тех пор как умерла его жена, в доме и во дворе ладу не стало. Челяди и холопов вроде нагнал больше, а порядка стало меньше. В хоромах грязь, со двора все крадут свои же челядинцы, припасы тают, а спросить не с кого.
Холопы глядят бирючьем, то и гляди сожгут амбары, клети, а сами утекут в леса. Шепчутся меж собой о Стеньке Разине, о вольных людях, кои хоронятся в лесах, об антихристе, что тайно ходит по Москве у. вселяется то в одного, то в другого. Второй год вдовству — пора бы боярыню себе подыскать, да боязно. Старую взять неохота, а молодую... Идет ему ноне пятидесятый год, что скажет государь Алексей Михайлович? Да и молодухи в Москве своенравны, греха не боятся. Взять соседа, боярина Ромодановского. Женился 'на молодой и с плетью не расстается. То к одному приревнует, то к другому. Конюха из-за молодой боярыни запорол. Опять же одному, хоть и в полсотни лет, скушно. Мало ли в Москве греховодников, живут с дворовыми девками тайно, а ему, приближенному царя, благопристойному христианину, и грешно и опасно. Дома томишься-то-мишься, в приказ придешь — здесь тошнее того. Одну грамоту прочтешь — на душе муторно, вторую прочтешь — хоть в петлю лезь. Особенно тяжко стало в последние две недели. Государю в летний спас минет сорок лет, к этому дню вся Москва готовится, с худыми вестями не подступись, вот и копит боярин бумаги в сундуке, на боярское сидение с царем не несет. А ведь потом ответствовать • придется. Нет, хочешь-не хочешь, а читать надо.
Перекрестился боярин, взял на удачу свиток, развернул. Так и есть — ответ воеводы из Кузьмодемьянска. Еще в конце весны запросил оружейный приказ у всех воевод о состоянии крепостей, оружия, потому как слухи о бунтовщиках, ворах и разбойниках с весны пошли густо.
«Град наш, — пишет воевода Хрипунов, — видом жалок и худ. Мосты починили, башни стоят без кровли, ров засыпался, а кое-где и совсем не копан. Ратных людей почти нет, стрельцов и воротников — ни одного человека, пушкарей токмо шесть, да и те голодные. Пороха нет, хлебных запасов нет. Посадские люди от правежей почти все разбежались с женами и детьми. Волости кругом выжжены, опустошены, в тюрьме сидит сорок разбойников, а чем их кормить?»
Пакет за сургучной печатью. По почерку боярин узнал — пишет его старый друг, воевода из Нижнего Новгорода.
«...Доведешь ли ты, Богдан Матвеич, до государя али нет, но дела на Волге плохи. Крепость наша укреплена дурно и надежным убежищем жителям города на случай разбойного промысла служить не может. Народ округ города разорен, а налогов множество. То запросные деньги давай на случай опасности, то хлебные поборы на содержание служеных людей. А брать негде, посош-но службу нести некому. Деревни пусты, народишко бежит в леса. Я, исполняя строгие царские наказы, собираю посадских и волостных людей, бью их на правеже с утра до вечера, ночью голодных и избитых держу в застенке, а утром сызнова вывожу на правеж и многих забиваю до смерти. Люди округ мрут от голода и холода, бегут в леса, а там еще горше им. Попадают беглыя люди в разбойные ватаги, множат воровское племя, и оттого худо нашему государству может быть. На той неделе староста одного села сказал мне на правеже: «При басурманских набегах нам и то легче было жить, разорений было меньше». Монастырские владения, что стоят на нашей земле, делу государеву не помогают, ибо у всех в разное время данные льготные грамоты есть...»
Третье письмо еще больше расстроило боярина. Оно было из Галичского уезда, от управляющего его вотчины.
«...Велел ты мне, холопу твоему, государь мой, писать всю истинную правду, вот я и пишу. Ныне в вотчине твоей, во селе Никольском, приключилась беда. Изо многих иных вотчин, то из князя Михайлы Черкасского, то из боярина Василия Одоевского, Григория Со-
бакина тож, черные людишки бегут в леса, сбиваются в ватаги и воруют повсеместно. У нас, слава богу, никто пока не ушел, однако на этой неделе наскочили воры и разбойники, меня и челядь всю повязали да закрепили в клети и двор наш пограбили: увезли десять свиней,
полсотни баранов, пять лошадей самолутчих. У меня в доме отняли хлеб, куры и сыры, сорок кусков холста...»
Просунул нос в дверь подьячий. Проворковал:
— Думный дворянин, воевода из Танбова.
— Янка! — обрадованно воскликнул боярин. — Зови! — И сам пошел навстречу. В палату, широко распахнув дверь, ворвался Яков Хитрово — племянник Богдана. Одной рукой облапил дядю (другая на черной повязке), поцеловал трижды.
— Каким ветром, Янка? И с рукою што?
— А-а, — Яков нахмурился, — за вором одним гонялся, стрелу в плечо словил. До свадьбы заживет.
— Ну, садись — рассказывай. Как там, в Танбове?
— Танбов жив-здоров. Разбойников развелось, как собак. Шайки не токмо в каждом лесу, айв малой роше. Одну не успеешь вытурить, ан на ее месте целых две. Тут один вор объявился, Баловнем зовут, до сих пор поймать не могу. Стрела в плече — его.
— В Москву позван зачем?
— Царь-государь позволил. Руку полечить, оклематься.
Богдан был искренне рад приезду молодого племян* ника:
— В свою вотчину поедешь, али как?
— Поглядим.
— У меня оставайся. Скушно мне одному, а? Женим тебя.
— Мне и так хорошо.
— Сам сказал — до свадьбы заживет. Стало быть, думал.
— Не по обычаю, Богдан Матвеич. Ты сам в холостых ходишь, мне через тебя перескакивать не гоже. Я тайну думку вынашиваю — на твоей свадьбе погу* лять, а потом уж...
— Я свое отгулял...
— Не скажи. Думается, всех дворовых девок перещупал. Я так — бью и сороку, и ворону.
— Ой, охальник ты, Янка. Не дай бог, государь узнает.
— Как он ныне? Неужто не видит — измалодушествовался народишко. То и гляди огтять смутное время придет.
— Где ему о народе думать? Боится он подданных своих более, чем иноземцев.
— С чего бы это?
— Ты, Янка, молод, а я все помню. Мы с государем почитай ровесники. Не успела смутная пора уйти, а Русь снова встряхнули многотысячные шайки Захария Збруц* кого. Потом раскатился медный бунт, за ним соляной. Потом появился в Пусторжеве разбойник Ясько. Три года князь Пожарский за ним гонялся. Потом атаман Баловень...
— Уж не мой ли?
— Твой только прозвище взял. А этот всколыхнул всю Ярославию, Пошехонье, Бежицу, Кашино. Ныне вот Разин. С детства всякий раз в теремах дрожал от страха тишайший.
— Нонь дела-то, видать, совсем худы? — тихо спросил Яков. Богдан подошел к двери, закрыл ее плотно, ответил:
— Далее некуда. Дон казачий возмутился, во всех местах черный люд в леса течет, то и гляди вселенский пожар вспыхнет, а у нас города не укреплены, крепости обветшали...
— Об этом мне ведомо.
— Государь более спит да молится, а бояришки дел делать не хотят. Приказов основали множество, а кто за что ответствует—неведомо. Те же градские воеводские дела взять. Сначала поручили земскому приказу. -Тот перетолкнул в приказ разрядный. Ныне подбор воевод в города взвалили на меня. Дескать, твой .риказ оружейный — ратные дела тебе решать. Ныне вот кузьмо-демьянский воевода одряхлел, а кем заменить, не придумали?
— Только что встретил я Ивашку Побединского. Толкается по Москве без дела, язык распустил, что лисий хвост. Нашу породу порицает, тебя. Дескать, роду мы захудалого, а всю власть захапали. Дескать, жадны, скупы и алчны — хватаем, где и что попало, готовы каждого раздеть до нитки. Про тебя хулы более всего нес— морит-де голодом челядь и дворню, сам сидит на капустных щах, кому богатство копит, неведомо. Сунь его в эту дыру. Если ухлопают беглые — беда невелика.
— Пошлю.
— Никон в Москву не возвернулся? Тот же Ивашка болтал, что ты его с царем поссорил.
— Глубже бери. Коса на камень нашла. Никон супротив бояр пошел. Много сказать о том можнв, но надо ли? Поживешь — узнаешь. Устал я, пойдем ко мне.
Иван Побединский говорил правду. Первым недругом Никона был Богдан. Как закатилась звезда боярина Морозова, Хитрово встал около царя рядом. Нэ ненадолго.
На патриаршем престоле появился Никон. Умный и образованный, честолюбивый и волевой, он оттеснил боярина Хитрово и стал «собинным приятелем» царя. К тому времени началась война с Польшей, царь все больше находился около войск, препоручив Никону управление страной. Патриарх взял в свои руки не тель-ко духовную власть, но и государственную, советами бояр пренебрегал, называл себя Государем всея Руси. Бояре пытались расшатать патриарший престол, но ничего сделать с Никоном не могли. Царь любил патриарха, доверялся ему во всем.
Богдан к тому времени дослужился до комнатного стольника, давал царю мудрые советы, что Никону было не по душе. В то время патриарх с плеча не рубил— убирал опасных ему людей хитро. Стал он нахваливать боярина, говорить о его ратной мудрости, убедил царя послать Хитрово воеводой в захолустный мордовский город Темников. За год Богдан Матвеевич темниковскую крепость привел в наилучший вид. Никон посоветовал государю перевести воеводу в Керенск, где крепость совсем обветшала. Хитрово укрепил и Керенск. Царь пожаловал любимому воеводе 500 дворов под городом Царево-Санчурском и послал его обносить валом город Симбирск. И здесь Хитрово отличился тоже. Тогда царь вопреки советам патриарха позвал боярина в Москву и сделал его головой челобитного приказа. В 1654 году Богдан уже царский оружейничий с многими иными поручениями. Под руку Хитрово попала Оружейничья палата и тесно к ней прилежэшие Золотая и Серебряная, а также мастерские царя и царицы. Здесь создавалась вся живопись: и парсунная, и простая. Отношения Богдана с Никоном крайне обострились. Для вида вроде бы соглашаясь с Никоном в искоренении икон «франкского и польского письма», Хитрово подбирал богомазов, умевших делать иконы со смыслом, в новом, живом исполнении. Никон жаловался царюг «Что толку — я жгу ерестные иконы, глаза им колю, на плиты каменные бросаю, а толку что? Богдашка со своими иконописцами Янкой Козанцем, Симонкой Ушаковым да Гришкой Кондратьевым сызнова напишут». Царь защищал Богдана.
Три года боролся Никон со смутой и разбоями, сумел убедить царя, что на земле Московской воцарится покой, но его крутые меры мало помогали делу, скорее, еще более ожесточили народ.
Беглые люди, страшась кары, умирали в лесных ватагах, но в свои деревни и села не возвращались.
Пустели вотчины, горели именья, всюду лилась кровь.
В 1655 году Никон убедил царя издать указ, по которому объявлялось прощение всем беглым, если они принесут покаяние и возвратятся восвояси. Эта мера не помогла. Люди по-прежнему бежали от голода, налогов и поборов. Грабежи, поджоги, убийства господ увеличились. Никону казалось — вся страна превратилась в сплошной разбойничий лагерь.
Снова пришлось вернуться к устрашению. Было набрано несколько тысяч сыщиков из дворян, их рассылали во все концы державы. Ловили, судили, казнили беглых крестьян и посадских людей, а заодно и обирали мирных жителей. Убегали в лес из своих полков ратные люди. Вера во всемогущество Никона пошатнулась. После раскола православной церкви усомнился в его святости и сам царь. Боярин Богдан Хитрово решил нанести Никону первый удар.
В 1658 году в Москву приехал грузинский царевич Теймураз. Связи с Грузией в ту пору для царя были очень важны, и гостю уготовили пышную встречу. Привечать Теймураза поручили Богдану. Никона на торжество боярин не пригласил, а это было неслыханным оскврблением патриарха. Никон послал во дворец своего дьякона, чтобы узнать, почему его обошли приглашением.
Хитрово дьякона во дворец не пустил, а когда тот хотел войти силой, ударил его палкой. Дьякон с окровавленной головой прибежал к патриарху. Никон тотчас же написал царю письмо с требованием наказать
боярина. Царь ответил: «С боярина Богдана сыщу, ког* да будет время», — но Никона во дворец не позвал. Уязвленный до крайности, патриарх уехал в свой Воскресенский монастырь на Истре. Стало известно, что он решил торжественно отречься от верховной кафедры, на
- деясь напугать царя
Бояре только этого и ждали. Они сразу стали искать замену Никону. Было названо три имени: Питирим,
троицкий архимандрит Иосиф и ростовский митрополит Иона.
Борьба Никона за власть длилась более пяти лет. Стоило только появиться на патриаршем престоле новому человеку, Никон приезжал, изгонял его и снова уезжал на Истру. Он знал: бояре без Вселенского Собора патриарха сменить не могут.
ЧИТАЮЩИМ ДЛЯ УВЕДОМЛЕНИЯ
«77о рассказам весьма серьезных людей я знаю, что Разин тайно, переодевшись, чтобы не быть узнанным, приходил в Москву и рассылал оттуда своих людей, чтобы они узнавали, каковы настроения русских и подстрекали их к мятежу под предлогом борьбы за прежнюю свободу против боярского засилья».
Иоганн Марций. *Диспутация*.
Над рекой поднялось утро. Вышло из-за леса солнце, осветило золотые маковки церквей. Илья встал на корму лодки, крикнул:
— Аленка! Смотри — Москва!
Впереди, на холмах, раскинулся огромный город, окутанный прозрачной дымкой. Аленка прыгнула на берег, за ней Савва, а потом и Илья. Взбежали на кручу, увидели впереди скопище лодок, пузатых барж и плотов. Река пестрела разноцветными парусами.
— Вот тут мы и причалим, — сказал Илья. — Ладью продавать не будем — пригодится.
— А не уволокут? — усомнился Савва.
— Есть кому приглядеть.
■— 'Выходит, ты в Москве не впервой?
— Город знаю. Посему от меня нн на шаг. А инако заплутаетесь — ищи вас тогда.
Свернув парус, Илья засунул его под кормовую скамейку и куда-то ушел. Возвратился с бородатым, закопченным мужиком, указал на лодку. Тот молча кивнул головой.
— Он банный журавелыцик, — сказал Илья Савве,— живет при банях, каменки топит, воду подает. Человек старой веры, как и ты, Савва.
— А ты разве антихристовой.
— У меня своя вера — казацкая.- Ну, да не в тол! суть. Говорил я с банщиком о Никоне. Его долго в Москве не было, а ныне он объявился.
—■ Где его, сатану, найти?
— В патриарши палаты нас, вестимо, не пустят. Надо итти в собор. На заутреню, я думаю, успеем. Пошли с ботом.
По дороге Илья заливался соловьем залетным, рассказывал про Москву все, что знал. Попутчики, разинув рты, слушали.
— В блаженную пору царя Бориса сей кремль опоясали двумя стенами: одна широкая, белокаменная, та, что вокруг храмов. Другая, что ближе к нам, — красной кирпичной кладки. Она пригородила ко кремлю городское поселение. Вокруг нее—Скородом: лачуги, лавки, мастерские. Люд тут живет трудовой, и-улицы зовутся-. Котельничья, Оружейничья, Кожевничья, Серебряничья. А та'м, далее, — гончары, сыромятники, хамовники.
— А пошто Скородом зовется? — спросил Савва.
— Все пожары здесь починаются. Дома быстро го* рят, еще скорее строятся. Оттого и Скородом.
Они вышли на высокий вал, по которому шла деревянная стена. Вал опоясан широким рвом, через него перекинуто множество мостов, мосточков, мостиков. Через один из мостов Илья вывел Аленку и Са!вву в Стрелецкую слободу. Указал на одну из лачуг.
— В случае чего ищите меня здесь.
Все улицы, по которым они шли, начинались и кончались воротами из сосновых бревен, с дубовыми рещетками. Всюду стояли сторожа.
—• Мужиков так и зовут — решетники, — говорил Илья. — Запирают ворота на ночь и во время пожаров.
— При пожаре-то зачем? — удивилась Аленка.
— А от людишек вороватых. Чтоб погорельцев не грабили. Ну и от ордынских набегов тож все решетки падают на запор. Опять же при бунтах удобно. Укажут все ворота закрыть — не много набегаешь.
Сторож у решетки сидел на скамейке, держал меж колен бердыш. Аленку и Савву он пропустил беспрепятственно, перед Ильей навесил бердыш, спросил:
— Куда, грешник?
— Успенью помолиться. К заутрене.
— Ыхы... Ну иди. У тя, чаю, грехов-то ого-го-го.
Ближе к кремлю улицы устланы поперек бревнами,
а там, где ездит народ почище — просланы доски, дабы ехать можно было без громыхания. По обе стороны мостовой—дома, одворенные садами, грядками для овощей. Здесь же колодцы и бани. Аленке все ново, все в диковинку. Да и Савва вертит головой во все стороны, натыкается на людей, ежеминутно крестится.
— А вот и Пожар, — сказал Илья. — Гляди.
— Где пожар?!
— Красна площадь, калена вошь. Простой люд ее Пожаром зовет. Теперь уж и до Успенья недалеко.
Народ густо валил к заутрене, и в кремль вошли с толпой вместе. Около Успенского собора Илья остановился и шепнул Савве:
— Ты с девкой иди, а я тут потолкаюсь. Разузнать кой о чем надо.
Вся площадь около собора запружена людьми, в храм пускают не всех, многие молятся прямо здесь, обращаясь к святым угодникам, писанным на стенах собора.
Савву и Аленку втолкнули в храм, в лицо ударило горячим воздухом, запахом ладана и воска. Храм был набит плотно, и Аленка, раздвинув молящихся, втиснулась между двух дородных баб в черных платках.
Заутреня уже началась, блюститель патриаршего престола митрополит Иона нараспев читал кафизмы.
— Шапку сними, чай, не басурман какой, — прошипела баба в черном. Аленка сорвала шапчонку, торопливо начала креститься.
Митрополита из-за голов не было видно. Пораженная величественным, блестящим убранством собора, Аленка стала глядеть на расписной потолок, на стены, сплошь увешанные рядами икон. Мерцание множества свечей слепило. Не заметила Аленка, как около нее появился здоровенный монах в коричневой рясе, сильно двинул ее локтем, отбросил в сторону. За спиной раздались возгласы:
— Дорогу патриарху всея Руси1
— На колена пади, православные!
Ряд за рядом, волной, народ опустился на колени. Двери храма распахнулись, в них; освещенный с улицы ярким светом, показался Никон. Десятка два монахов раздвинули проход, стали в ряд. Иона, растерявшись, замолк. В храме наступила тишина. Патриарх шагнул с порога храма, по гранитным плитам гулко застучали каблуки с железными подковами. Никон шел твердо, печатая шаг. Полы багряной мантии распахнуты, под нею золотной бархатный саккос — одеяние Большого выхода. На голове клобук, вязанный из белого крученого шелка; на челе — изображение херувима, низанное жемчугом; наверху в золотом подлобьи утвержден золотой же четырехконечный крест, осыпанный драгоценными камнями, украшенный жемчугом.
В глазах Никона решимость и гнев. Он резко поворачивает голову то в одну сторону, то в другую, как бы выискивая противников новой веры, которую он, Никон, исповедует. Рот сжат, над ним полумесяцем опустились черные усы, борода всклокочена. Он не опирается на патриарший посох, а несет его в опущенной руке, как копье, которым собирается поразить всякого, кто воспротивится ему.
Легко поднявшись по ступенькам амвона, Никон встал рядом с Ионой, сказал строго:
— Не то чтешь. Дьякон, подойди. — Подскочил к амвону дьякон, патриарх вырвал у Ионы соборное евангелие, сунул дьякону в руки. — Ектенью читать будешь. А вы, миряне, встаньте, — и поднял руку. Люди шумно поднялись, Никон грубо оттолкнул Иону на ступеньки, сам уселся в патриаршье кресло.
Дьяк басовито начал читать ектенью.
Аленка не спускала глаз с патриарха. Неужели это отец ее? Могучий, властный и потому недоступный. Зря она пришла в Москву, не допустят ее к этому великому в своей державности человеку. Да и не станет он слушать простую мордовку, не поможет он заболотским людям. До них ли ему. И дочерью ее не признает никогда. Напрасно она пришла в сей страшный город, напрасно.
' Дьякон окончил чтение, вопросительно глянул на патриарха. Тот поднялся с кресла, вышел на амвон, хотел что-то сказать, но от двери пошел шум, там монахи, сгрудившись в проходе, кого-то оттесняли в придел.
Никон махнул рукой, монахи пропустили в храм Одоевского, Стрешнева и Алмаза Иванова. Стрешнев подошел к амвону, поставил ногу на нижнюю ступеньку, спросил грубо:
— Зачем ты здесь, Никон? Без воли государя и свя-, щенного совета вошел ты в соборную церковь. Ступай в свой монастырь!
— Я тебе, собака, не Никон! — Патриарх шагнул к Стрешневу, ударил посохом в пол. — Я великий архиепископ Москвы, всея Великия, Малыя и Белыя Руси и многие земли патриарх1 Изыди вон, сатана!
— Не бранись, Никон, ты не во хлеве, — зло проговорил Одоевский. — Ты патриарший престол покинул, и зольно тебе! Уходи!
■ — Врешь, христопродавец. Я с седалища сего сошел никем не гонимый и пришел никем не званный. Патриаршество по праву мое. Мне господь бог явлением своим велел сюда прийти.
— А государь и бояры велят тебе сойти в монастырь!
— Замолкни, Алмазко! Не ты, худородец, сведешь пеня отсюда. Токмо бог и народ. А бог в моей душе, народ в моей власти. Смотри! — Никон поднял правую руку над головой, резко опустил ее. Вое, кто был в храме, покорные знаку, рухнули на колени. В проходе появился полковник Бяков. За ним попарно шли стрельцы с бердышами на плечах.
— Святотатствуешь, Стрешнев! Насилие в храме сотворить хочешь! Убери псов своих, я сам уйду. Уйду, чтобы прийти. — Никон медленно начал опускаться с амвона. Алмаз Иванов крикнул:
— Жезл патриарший оставь!
Никон сверкнул глазами, чуть подался в сторону Алмаза, поднял посох:
— Возьми, если смеешь!
Иванов сделал шаг назад, устоять перед взглядом Никона не смог — начал пятиться к выходу. За его спиной подался назад Бяков, за ним стрельцы. Аленку так поразило это, что она забыла упасть на колени. Никон словно наткнулся взглядом на побледневшее лицо Аленки, шагнул к ней.
— Ты веруешь в меня, сын мой?
У Аленки от страха сжалось сердце, и она дрожа* щими губами проговорила чуть слышно, по-мордовски:
— Верую... отец.
— Приходи ко мне на Иордан, — эти слова Никон сказал тоже по-мордовски. Аленку будто ударили кнутом. Она закрыла лицо руками, выскочила на крыльцо храма. Кровь частыми толчками стучала в виски.
2
Яков Хитрово решил недельку погостить у дяди, потом ехать в свою вотчину. Всю ночь они просидели за столом, цедили медовуху, разговаривали. На рассвете Яков сказал шутливо:
— Ну и скуп ты, дядя. Хоть бы романеи выставил. От сей браги завтра голова расколется.
— Делать тебе нечего — выспишься.
Но выспаться не удалось. Утром, чуть свет, в спаленке боярина вопль. Вбежала старая ключница Федосья, упала на колени перед кроватью боярина:
— Государь свет-Матвеич! Нашу домову церкву ограбили!
Хитрово вскочил.
— Двери расхлябенены, дорогие ризы и сосуды покрадены.
— А поп Фома?
— Избушка его пуста.
Не успел Богдан одеться — на пороге приказчик Корнил.
— Что делать, боярин? Снова двое холопов утекли. Хомуты на конюшне покрали.
— Что сторож смотрел?!
— Своих разве углядишь. Всякую щель знают.
— Пойду в приказ. Подниму всех сыщиков, стрельцов, ярыжек, пошлю по всем дорогам — догонят.
— Напрасно, дядя, — Яков тоже поднялся, надевая сапоги. — Воры умны. Они знают, что ты сразу погоню выставишь, и потому день-другой в Москве пересидят. А когда сыщики ни с чем возвратятся...
— Что же делать, Янко, что делать?
— Как ты думаешь, Корнил, куда мог бежать поп Фома?
— Вестимо, на Дон. Счас все на Дон бегут. К Разину. А Фома сам с донских степей приблудил.
— Видела я, видела, — проговорила ключница.— Днями приходил к попу казак от Васьки Уса. Дворня поговаривает, будто пришли они с челобитьем к царю...
— Все понятно. Послать, видно, погоню на Тульскую дорогу...
— Этого, дядя, мало. На Тулу едучи, Всесвятский мост не миновать. Поставь туда для догляда пару ярыг да стрельца.
— Может, холопи Фому убили? — сказала ключница. — Святой человек, мог ли на сосуды священные руку поднять?
— Святой?! — Корнил не утерпел. — Этот святой тремя перстами крестится, он Никона почитает.
Услыша это, Богдан рассвирепел:
— Ну, слуги верные, быть вам под батогами! В храме моем, в доме моем свил богохульник гнездо змеиное, ты, Корнил, знал и молчал! И тебя, старая, под сарафан розгами! Всех-то ты жалеешь, всех опекаешь. Пошли с глаз моих вон!
— Розгами старушку — не повредит, — улыбаясь заметил Яков. — Но этого, я полагаю, мало. На такую огромную усадьбу один глухой сторож — что он сможет? Ты десяток заведи...
— Их жа надо кормить, деньгу платить. Разорят...
— Дешевле выйдет. Да и пошто ты скопидомничаешь, дядя? Куда богатство копишь? С собой в домовину складешь? Жены нет, детей нет.
— Молод ты меня учить! Сидишь в своем Танбове и ничего не видишь. А время пришло буйное. Тула у Москвы под носом, а там три тыщи разбойников. А будет еще больше. И, коли вспыхнет бунт, — кто Москву защитит? Ты? Да тебе самому Танбова не удержать, как и иным воеводам. Воры же будут всюду. И ворвутся они во град, добро расхитят, хоромы пожгут, что тогда? А у меня в укромном месте в земле кованый сундук с золотом. Понял ты?
На указы боярин был скор. В тот же час послал погоню, на все мосты велел выставить догляд. И еще было указано Корнилу нанять пяток добрых охранников со стороны. Чтобы умели палить из ружей 41 чтоб не спали по ночам. Надежды на своих холопов по нынешним временам боярин не держал. Либо спят у ворот, либо сами ладят что-нибудь уворовать и сбежать в лес.
Там, где Белый город чуть приспускается к склону
Москвы-реки, стоит восьмое чудо света — Всесвя-тский мост. Семь ворот поставлено над мостом, семь крепчайших дуг. По концам две шатровые башни. И все из камня, дуба, железа. И если вдруг к кремлю хлынет лавина ордынцев — падают семь решеток, запираются семь замков.
В дни покоя мост люден. По обе стороны крытые ряды, в них множество лавок и ларьков: торгуют пивом, квасом, сбитнем и еще всяким красным товаром. Даже ночью тут не прекращается людской поток, потому как все иные мосты ночью заперты.
Илейка, Савва и Аленка пришли к мосту поздно вечером. Казак провел их по площадям и главным улицам, обошли торговые ряды. Обедали в харчевне у Мытного двора. Савва забежал по пути в кабак и разговаривал теперь громко, размахивал руками. В соборе он понял, что Никон в Москве доживает последние дни, и итти к нему расхотелось. Он бранил патриарха всякими небылишными словесами. За то, что из-за него пришлось задарма проделать такой трудный путь. Расстроилась и Аленка. Если Савве можно было возвратиться в свой приход, то ей пути домой были заказаны. Доволен был только Илья. Он утешал Аленку:
— Вот оглядимся малость и махнем на Истру. Нам самое время к патриарху итти. Будем звать его к атаману. Ему теперь либо в ссылку, либо к нам. Инако бояре его все одно доканают.
Савва глядел на Илейку зло — не хватало того, чтобы тот антихрист встал над бунтующей Русью и окончательно сбил нарой с православного пути. Пришла в голову мысль — прибиться в Москве к спокойному месту, пристроить девку к делу. Совсем одинокий, Савва полюбил Аленку как родную дочь.
3
Москва, Москва! Ты настоль велика, что не оглядеть тебя, не объехать. Манит она Аленку своей необъятностью. Хочется девке везде побывать, все увидеть.
Ныне с утра Савва и Илейка ушли в город. Илейка по своим казацким делам, Савва — искать путей к Никону. Аленку оставили одну, строго-настрого наказали сидеть в лодке, никуда не отходить — заблудится. А одной сидеть томно. Долго глазела, как на торговой пристани разгружают баржи, лодки — надоело. Подумав, решила: если приметы запоминать, то можно и неда. лечко сходить. Поднялась на берег, переулочком выскочила на маленькую площадь. Приметила — около переулка стоит огромный чан на трех опорах. Опоры сгнили, чан наклонился. А поставлен был, видно, для воды, на случай пожара. Не спеша вышла на Лубянку, что у Трубы, и попала в плотницкие ряды. Боже мой! Бревна, доски, брусья, срубы. Можно купить все для стройки. Хошь целый срубленный дом на вывоз1 Плотники разберут, перенесут по бревнышку куда укажешь, поставят на мох — плати деньги и живи.
В городе множество мостовых и мостов. Мосты разные: на сваях, на плотах, горбатые и пологие,-прямые и наклонные, большие и малые. А мостовые нескончаемы. Аленка ступила на одну мостовую у Охотного ряда, а вышла аж у Пушечного двора. На каждом мосту при въезде стоит часовенка, а на худой конец — крест. Аленка поняла: мост — место опасное. Тут то и гляди выскочат от свай таги или разбойники, а посему его надо оградить крестом.
Идет Аленка дальше, цепкой памятью ставит приметы — где в какой переулок свернуть, если итти обратно. В одном месте попала в людской водоворот, он выплеснул ее на Красную площадь. Здесь она уже была вчера. Встала в сторонку, средь гомона услышала громкий глас. Это бирюч с Лобного места читал приказные «сказки». Отсюда возвещали все царские указы, отсюда разносились вести о войне, о новых налогах и поборах. Здесь же рубили головы мятежникам.
Вокруг площади — великий торг; у Аленки разбегаются глаза. Отсюда рукой подать до Обжорного ряда. Там продают мясо, рыбу, калачи, пироги, квас и пиво. Если спуститься чуть вниз, попадешь в Зарядье. Это черта кабаков, кружал и харчевен. Тут же и ночлежные дома. В Зарядьи шум, гомон, песни. Здесь простой люд тешит свою душу зеленым вином, брагой и медовщин-кой. Вправо от площади Гостинный ряд — это для тех, кто побогаче и познатнее. В Гостинном ряду Аленка не задержалась. У каждой двери зазывала — ловят за полы кафтана, ташат в питейные места — это Аленке ни к чему. Из Вшивого ряда тоже выскочила быстро. Зде:ь стригали и брадобреи на каждом шагу. Лязгают ножницы, кругом летят клоки волос прямо на мостовую, эти
клоки не выметаются, они лежат толстым слоем, по ним ходят, ездят, они уже давно сбиты в войлок и кишат насекомыми. А дальше уж совсем чудеса. Идут по мостовой парни в цветных колпаках, рожи раскрашены сажей, румянами, мелом. Лихо дудят в рожки, бьют в бубны, шиплют струны балалаек. Один, самый разбитной, припрыгивая, поет:
Из боярских из ворот •
Выходил шельма-холоп.
Любо-лихо, любо-лихо,
Выходил шельма-холоп.
А навстречу-то холопу сама барыня идет.
Сама барыня идет, сама спрашивает:
Эй ты, шельма-плут холоп.
Где, холоп, ты побывал?
Аленка такого не видывала и не слыхивала. Раскрыв рот, она зашагала за скоморохами вместе с толпой.
Ах, сударыня-барыня, в вашей горнице я был,
В вашей горнице бывал, с вашей доченькой играл.
— Да уж шельма ты, холоп, со двора тебя сгоню! — женским голосом отвечает другой скоморох, изображая дородную барыню. Но первый стоит на своем:
Если ты меня погонишь — три беды я сотворю:
Уж я первую беду — все ворота растворю.
Уж вторую я беду — пару коней уведу,
А уж третью-то беду — вашу дочку украду!
Тут на скоморохов словно вороны налетели монахи из ближнего монастыря, угнали веселых в переулок. Аленка опомнилась и испугалась — забрела она шибко далеко. Торопливо зашагала обратно, но куда итти не знала. Бредя разинув рот за скоморохами, она приметы не ставила, не запоминала. Заметалась из одного переулка в другой — примет не находилось. «Заблудилась!— подумала, Аленка с ужасом. — Куда теперь итти?»
■ Часа два, а то и больше, кружила по городу: ныли ноги, нестерпимо хотелось есть. Спросить было некого— все торопились, не шли, а бежали неведомо куда. Вог один, вроде, идет тихо и вальяжно. Бросилась к нему.
— Заблудился я. Мне бы к баням...
— К каким баням?
— На Москве-рек&- который.
—- Москва-река велика. По всему берегу бани.
1 — Там у переулка чан стоит... Пожарной...
— Чудак ты. В Москве чаны на всех переулках, — ■и пошел далее.
Аленка хотела было заплакать с досады, но знала: слезы показывать никак нельзя. Что скажут люди — молодой боярин ревет как девка соплястая. Боярин! Как она забыла об этом. У нее же есть деньги.
Подтянув кушак, Аленка приосанилась и поманила пальцем мужика в синем суконном кафтане, с бляхой на поясе. На бляхе выбита буква в виде жука. Смело спросила:
— Ты кто?
— Земской ярыга, боярин.
— В кремль меня сведи-ка.
— Не могу, боярин. Мне туда показываться нельзя.
— Почему жа?
— Глянь на бляху. На ней жужелица. Я, стало быть, ярыга пригородной, а кремлевские ярыги на бляхе со змейкой. Ты што, не московской?
— Я из Буйносово вотчины.
— Слыхал! Богат боярин свет-Буйносов, богат.
— Вот тебе гривенник и, коль в кремль нельзя, веди к пристани, что около Зарядья.
— То иное дело! Еще гривну дай — и на плечах доволоку.
— Свои ноги есть. Веди.
Через полчаса Аленка была у лодки. Поняла, что в Москве надо быть смелой. Иначе пропадешь.
К полудню вернулись Илейка и Савва и повлекли Аленку в Обжорные ряды. Пока шли, Аленка натерпелась стыда: по всем приплощадным улочкам ходят гулящие девки с бирюзовыми колечками во рту, зовут мужиков ко греху и блуду, сверкают глазами, трясут оголенными телесами. К Аленке липли более всех — парень молодой, пригожий, кафтан богатый. Савва терпел-тер-пел, тоже не выдержал. Оторвал одну от Аленки, ткнул кулаком в грудь:
— Ну, что ты вывалила, глянь-ка! Титьки убери, срамница!
Другую, с подоткнутыми за пояс полами сарафана, отогнал Илейка:
— Ты бы, калена вошь, подол задрала до пупа. Изы-ди вон!
В кабаке сильно задержались и к Всесвятскому мосту пришли в сумерки.
Торговые ряды на мосту уже закрылись, прохожих было мало, все больше ехали верховые всадники, гремели колесами колымаги, кареты, двуколки. Около шатровой башни стояла кучка стрельцов, воротный сторож и худенький, перепоясанный веревкой не то дьяк, не то
■ ярыжка. Он сидел около столбца и дремал. Вдруг встрепенулся, увидев Савву, моргнул стрельцам. Те скрестили бердыши перед носом Саввы. Ярыжка подскочил к попу, спросил:
— Куда путь держим?
— В Стрелецкую слободу, — ответил Илья.
— Пошто?
— Ночлег у нас там.
— Ты, я вижу, казак?
— Ну, казак.
— Не из Васьки ли Уса посольства?
— Я сам по себе.
— А тебя, святой отец, не Фомой ли зовут?
— А хотя бы и Фомой! — смело выкрикнул Савва.—•-Тебе како дело?
— В кабаке был? — Ярыжка хлопнул по тощей котомке Саввы. — Сосуды уж пропил? Хватай их! Это они!
Стрельцы повисли на Илье, на Савве, схватили за руки Аленку.
— Карманы обшарь, — приказал ярыжка.
Стрелец запустил во внутренний карман Дленкиного
кафтана руку, вырвал оттуда тряпицу. Аленка ударила стрельца по руке. Узелок упал на мостовую, брякнул. Ярыжка схватил тряпицу, развернул — деньги.
— Вот они1 Не успели пропить. Вяжи их!
— За што, служивый? — спросил Илья.
— На месте узнаешь.
Богдан Матвеевич готовился ко сну, усталый, но довольный. Ворюгу-попа перехватили, сосуды водворили . на место. Но вдруг на дворе снова люди. В опочивальню ввалился ярыжка, склонился, ткнул рукой в пол, проговорил:
— Поймали, боярин.
— Кого?
— Фому сцапали. На Всесвятском мосту.
— А ты не обмишулился?
— Он самый. И казак с ним, и хлопец. Сосуды продали, однако деньги — вот они.
Богдана взяло любопытство, и он мотнул головой: «Веди».
Стрельцы ввели в опочивальню Савву, Илейку и Аленку.
— Развяжи, — приказал боярин ярыжке. — Асами идите восвояси. Приказчик вас наградит. — Повернулся, сказал сурово:
— Говорите, кто вы?
Савва выступил вперед, хмель из головы выскочил еще на мосту:
— Истинно скажу тебе, боярин, сосудов мы не крали.
—■ Знаю. Воры уже пойманы.
—■ Ну и слава богу. Отпустил бы ты нас.
— Не задержу. Только знать любопытно — кто вы? И откуда?
— Из-под Темникова я. Священнослужитель в селе Аксел.
— А зовут тебя Савва?
— Истинно! Отколь узнал, боярин?
— Доносили мне про тебя в свое время. Это ты за старые порядки в приходе воевал?
— Неужто до Москвы дошло?
— Кто ныне в Темникове воеводой?
— Челищев Василий Максимыч.
— А кто до него был, не помнишь?
— Богдан Матвеич... Неужели это ты, боярин? Как
же я не узнал тебя? А ведь видел не единожды. Издали, правда. . -
— И зачем ты в Москву пожаловал?
• — И снова истинно скажу — к патриарху Никону.
— Вот как?! Пошто?
— От всего прихода посланцем. Велено сказать ему, что книги им присланные ;мы пожгли, ересь его не приемлем, лучше в огне сгорим, а троеперстно креститься не будем.
— А ежели Никон тебя за эти слова на плаху?
— И к этому готов. Пусть видит, сколь мы старой вере преданы.
— Ишь ты! А эти — кто они?
— В дальнем и тяжком пути встретились, шли вме* сте. А кто они — пусть сами скажут. Говори Илья.
Илейка, пока Савва разговаривал с боярином, на-* думал как лучше соврать:
— С Дону я. Послан войсковым атаманом вослед Ваське Усу. С наказом вернуться к войску, ибо ушел тот Васька на Москву самовольно. Со мною было трое казаков, дорогой отстали, а может, утекли неведомо куда. Зовут Илья, сын Иванов. Ныне на мосту схвачен. А этот казачок во мною. По имени Александр.
— Откудова у него деньги?
— Войсковой казны подорожные, — не моргнув глазом соврал Илья.
— Ваську Уса видел?
— Стоял он в Замоскворечье. А ныне, сказали, ушел на Упскую гать.
Богдан снова обратился к Савве:
— Знаешь ли ты, отче, что Никон ныне в опале?
— Был я в храме, да мало что понял.
— Время теперь позднее, да и устал я. Завтра договорим. Вам все одно теперь прикачнуться негде — ночуйте у меня. Земляки как-никак. Идите к Корнилу, он вам укажет.
Встреча с Саввой всколыхнула память о прошлом. Воеводство в Темникове было началом его восхождения к царю.
Ночью Богдан удумал незваных гостей задержать на сутки-двои, поразглядеть. Фома-поп тоже сначала благоверным прикинулся, а оказался неучем, вором и трое-перстником.
Утром позвал Савву к себе одного:
— Поговорить с тобой хочу, отче. Давно я святых речений не слушал. Мой домашний пастырь вором оказался, это он сосуды украл, и теперь руки ему оттяпают за это. Велеречивости у него было много,> а учености никакой. Тебя, полагаю, к патриарху не спроста послали, говорить с ним — искусным надо бьгть. Ведомо ли тебе— он большой науки человек и в гневе неистов.
— Я, боярин, науками не обременен, также отягчен грехами многими. Одначе избран на спор с Никоном за многоопытность мою. В молодости моей я долго искал праведность в вере своей и потому остался одиноким и преданным токмо учению господа нашего Иисуса Христа. Много лет ходил я по местам святым и благодатию божьей дошел до святого града Иерусалима, до земли обетованной. Обошел я все места Галилейские, где Христос, бог наш, ходил своими ногами и где показывал святым чудеса. Посетил я град Эфес, где гроб Иоанна Богослова, восходил на гору Елеонскую, омыл ногн свои в реке Иордане, был в граде Иерихоне, молился в лавре святого Саввы, где и принял новое имя свое. В церкви на горе Сионской видел место, где Христос умыл ноги ученикам своим, молился в граде Вифлееме, где рожден был господь наш. И среди добрых самаритян я был, и на горе Ливанской, и в Назарете, и в Кане Галилейской. Зрил я чудный свет, коей сходит ко Гробу Господню, и еще во многих Христовых местах я бывал, н Ветхий Завет, и Новый Завет изучал я не по книжному, а по земному видению очима своима. И даст бог, задержусь в Москве, ты позови меня, и аз расскажу тебе
о хождениях моих, и о вере истинной не из книг, а из виденного мною.
— А после хождений своих пошто в глуши мордовской осел?
— Волею Никона и приспешников его был я гоним долго, много мук принял и успокоился в селе дальнем, но не малом, где борителей старой веры былр много. Но теперь и туда проникло никонианство злолютое, и вот я пришел друзьями моими посланный.
— Истинных борителей старой веры, как ты, люблю, — сказал он Савве. — Хочешь мне служить?
— Как это?
— Священником домовой церкви будь. Время придет — помогу тебе Никона увидеть. Скажешь ему, что велено.
— Если так — буду! — решительно заявил Савва и опустился на колени. — Здесь к богу ближе.
— Добро. А вы, казаки? Вы мне послужить не хотите? Двор мой оберегать, холопов в страхе держать. Кормить буду, одевать.
— Мы царевы слуги, а стало быть, и твои, боярин,— ответил Илья. — Но у меня на Дону детишки остались, жонка. Да и служба.
— Молодец. Присяге верен.
— А вот Алексашку бери. Он сирота, в круг казачий пока, еще не заверстан.
Согласие Аленки никто не спросил.
На рассвете Илья разбудил Аленку, сказал: «Проводи». Тихо вышли со двора, добрались до лодки, сели.
— Ты же остаться хотел? На Истру собирались,— сказала Аленка.
— Вчера я с племянником боярским разговаривал. Воевода он. И сказал мне, что на Ваську Уса три полка посылают. Советовал к нему не ходить. Потому я спешно поскачу на Упскую гать. Ваську надо упредить — пусть под Тулой не мешкает, пусть бежит на Астрахань. У воеводы Борятинского пушки, пищали, а у Васьки топоры да рогатины. Лодку твою на коня променяю. Зачем она тебе.
— Меняй. А сюда вернешься?
— Непременно. Боярин поможет мне делу нашему послужить.
— Буду ждать.
— Савве об этом ни слова.
— -Понимаю.
В тот же день Аленку привели к сторожу Мокею. Старик обрадовался:
— Заживем теперя! Ты, паря, пока днем на воротах постоишь, я —ночью. Привыкнешь — меняться будем. Пойдем, я покажу где стоять, где ходить, что хранить.
Неделю спустя Аленка заступила на охрану. Ночью полагалось все ворота запирать, а сторожу ходить вокруг усадьбы и отгонять от стены подозрительных людишек. Положив бердыш на плечо, она пошла вдоль стены. Сделала один круг, постояла около главных ворот, затем двинулась снова. В дальнем конце, у сада, где через стену навешивались густые кроны лип, Аленка увидела троих парней. Сразу было видно — не здешние. Они сидели на траве около забора и ели. На вытянутых ногах лежали холщовые платки, на них разложены хлеб и сало. Ели парни степенно, бережно собирая в щепоть хлебные крошки. Аленка поняла — крестьяне. И может, даже из мордвы: на них коричневые, домашнего сукна, кафтаны, войлочные шляпы. И лапти. Она знала: русские носят лапти с круглыми носами, а у этих — прямые.
— Эй, парень! Подойди сюда. Ты не из этой усадьбы будешь?
— Из этой. А что?
— Помоги нам хозяина увидеть.
— Зачем вам хозяин?
— Вторую неделю по Москве ходим — правду ищем. И не найдем.
— Садись, — предложил второй. —Если не брезгуешь — пожуй с нами.
— Мне сидеть нельзя. Я сторож — усадьбу храню.
— Сторож! Так это больно ладно! Помоги нам боя* рина увидеть —.шкурку горностая дадим.
— И не одну — пять шкурок дадим!
—■ Я бы вам и без шкурок помог, да не могу.—Я тут недавно, боярина видел только раз, и то издалека.
— Тогда ночевать тут нам позволь?
— Откуда вы?
—■ Из-под Кузьмодемьяиска. Черемисы мы.
— А я из мордвы, — обрадованно сказала Аленка.
— Соседи. Меня Миронком зовут. А тебя?
—• Алексашка. Рожден в Темникове.
— Уй-юй! Я в Темникове бывал, когда царю служил.
— Как с ночевкой-то?
—1 Ночуйте. Только от стены подальше.
Проходя мимо них второй раз, Аленка увидела, что парни, улегшись под ивой в логу, не спали, переговаривались по-своему.'
— Тут со мной поп Савва есть, — сказала Аленка,— Он к боярину вхож. Приходите утром, может, он сведет вас.
Но утром черемисские парети не пришли.
Часть вторая