День окончен. Он ушел вместе с солнцем на другую сторону земли.

Занавески, которые мама когда-то (дней двадцать тому назад) повесила на новое окошко, плетут на стене свой неутомимый узор. Они колеблются, потому что папа приоткрыл форточку.

«…Что день грядущий мне гото-о-овит?» — чуть слышно и печально спрашивает репродуктор.

Тарасик не может ответить на этот вопрос: он спит. Папа тоже не знает, что им готовит грядущий день. Но, может быть, об этом знают занавески? Ведь недаром так таинственно, так тихо взлетают они.

Или — об этом знает луна?.. Вот она выплыла из-за облака и осветила снег за окном; протянула сквозь щель между двух занавесок свой длинный дрожащий палец, погладила плохо подметенный пол; осторожно тронула кошкин бочок; взобралась на скатерть и окунулась в молочную лапшу.

«…За-а-мучен тяжелой нево-о-лей», — красиво, нежно и так печально поет репродуктор.

Ночь. Тишина.

Папе не спится. Он лежит на диване одетый, но босой.

Чиркнула спичка. В ночной тишине и тьме новой комнаты горят теперь два огонька: круглый, маленький — папина папироса и длинный, голубоватый — лунный.

Взобравшись по скатерти, луна освещает бумажный квадрат на столе. (Письмо! То самое, что получил сегодня Тарасик.)

Бессонные глаза папы скользят по краю тарелки…

Что?! Нет, нет… Не может этого быть.

А лунный палец тихонько щекочет скатерть. И вдруг! — весь квадрат письма озарен его голубым сияньем.

Неслышно ступая по полу босыми ногами, папа подкрадывается к письму… Его уголок искупался в молочной лапше!.. Папа держит конверт осторожно в дрожащих пальцах.

Свет лампы под зеленым абажуром заслонит сейчас свет луны.

«Тарасу Богдановичу Искре», — написано на конверте.

(Это значит: мама прислала письмо Тарасику.)

Но ведь край письма размок в молоке!.. Может, там было приписано мелкими буквами: «…и Богдану Тарасовичу Искре» (папе Тарасика)?

Может быть. Может быть. Посмотрим, посмотрим.

«Мой зайчик! Моя черешенка!»

Нет, это не ему, не папе. Уж это, конечно, Тарасику.

«День и ночь я вижу тебя перед собой. В каждом порту я покупаю тебе какую-нибудь игрушку.

Я вижу тебя во сне. И как ты там живешь? Сыт ли? Надевают ли тебе шерстяные носочки?»

Нет, это не ему, не папе, это тоже Тарасику. Папа перелистывает страницу — одну, другую, письмо длинное — и папа ищет слово «Богдан».

«…А линзы на маяках, если бы ты их видел! Они большие, хрустальные! А люди какие!.. Одни посредине моря. Зимой и летом — во время штормов, и когда мороз, и когда жара… На маяках служат мужественные молодые ребята, герои! Они тебе передали привет, Тарасик».

Папа перелистывает еще одну страницу.

«…Я очень волнуюсь. Уж сколько времени прошло, как я уехала, и хоть бы одно письмо. Хоть бы твою ручку, Тарасик, кто-нибудь обвел бы карандашом и прислал. Неужели это трудно?»

Папа отшвырнул письмо. В нем не было слова «Богдан».

Ну что ж!..