I

— В Вашингтоне это единственное место, сколько-нибудь похожее на салон, — сказал сержант Иниэс Дункан старшине младшего разряда Питеру Сэнфорду, выходя с ним на Дюпон-серкл.

Питеру захотелось поершиться.

— А что такое салон? Да и нужна ли нам такая штука в Вашингтоне? И для чего идти в «место, сколько-нибудь похожее»?

Иниэс терпеливо объяснил, что там можно хотя бы по-человечески поговорить, почти так же, как в Нью-Йорке — городе, где Иниэс вступил в армию, чтобы убивать нацистов. Но вместо этого его послали в Вашингтон придумывать средства и методы поднятия морального духа войск, уставших от скуки и безделья за три года войны. До войны Иниэс преподавал философию и писал бесчисленные критические статьи о литературе и политике. Несмотря на возраст (ему было сорок пять) и плохое здоровье (он страдал астмой, слишком много курил и из-за плохого зрения был непригоден к несению каких бы то ни было воинских обязанностей), он был зачислен на военную службу и попал в соседний с Питером отдел, где выдавал чудовищную массу писанины, значительная часть которой размножалась на мимеографе. Ему не нравился Вашингтон, но он как мог старался прилаживаться в этом, на его взгляд, провинциальном городе и, подобно чеховскому герою, с печалью говорил о своем отлучении от настоящей столицы. Вашингтон для него попросту не существовал. Он обожал теоретические аспекты политики, практическая же ее сторона его не интересовала. До тех пор пока общественная система не будет коренным образом изменена, утверждал он, бессмысленно даже пытаться понять нынешнюю структуру власти. Но хотя звание и функции председателя комиссии по ассигнованиям палаты представителей казались ему чем-то непостижимым, он читал Локка, цитировал Хьюма и толковал Маркса. Во всяком случае, «они очень скоро сойдут со сцены», — зловеще пророчил он, когда Питер наседал на него с вопросами. Не будут ли «они» сметены революцией или просто унесены потоком истории, этого он не мог сказать.

Разговаривая с Иниэсом, Питер часто спрашивал себя, каково живется человеку, ревниво оберегающему свою нравственную чистоплотность. Именно эта черта в Иниэсе привлекала его больше всего. Иниэс ко всему относился серьезно. Все должно быть взвешено на точных весах неустанно бодрствующего нравственного чувства. На первых порах, пока это было Питеру в новинку, он пытался ко всему подходить с такой же серьезностью и анализировать не только поступки, но и побуждения, не только видимые результаты человеческих усилий, но и их непредсказуемые последствия. В конце концов он превзошел всю науку, но обнаружил, что для него это всего лишь забава, тогда как для Иниэса и его друзей это составляло подлинный смысл жизни. Суд Иниэса заседал непрерывно, а его суд постоянно удалялся на перерывы. Он попросту был не в силах выносить окончательные приговоры. Глупость и злоба людская скорее забавляли, чем тревожили его, разумеется, если только он сам не становился их жертвой, и тогда ему делалось ясно, что он способен вести себя так же глупо и злобно, как и любой другой. Но, когда его ничто не тревожило, он полагал, что людьми движет исключительно себялюбие, и это не расстраивало его как Иниэса, который с раздражающей ясностью видел неразумность людей и, что хуже всего, присматривался к себе не без самолюбования и вместе с тем с какой-то подозрительностью, не дававшей ему покоя.

Иниэсу было с Питером трудно.

— Ты глуп, — без конца твердил он, но, как истый педагог, не переставал просвещать Питера, который любил учиться; лишь изредка удавалось Питеру восстановить равновесие и утвердить собственное «я», шпыняя Иниэса его незнанием реальной политики и немарксистской истории. Однако Иниэс слышать не хотел ничего такого, чего он еще не знал, и лишь приводил слова Гегеля; он знал то, что знал.

Иниэс недавно развелся с женой, жил один и часто проводил, свободное время с Питером. Обменявшись с ним ролями, Питер, коренной вашингтонец, виделся только с нью-йоркскими друзьями Иниэса. По большей части это были прикомандированные к Пентагону литераторы; некоторые, как ему говорили, были знамениты, хотя он никого из них не знал. Но ему нравилось их лютое презрение ко всему тому, что его учили ценить. Большинство из них, до заключения пакта между Сталиным и Гитлером, были коммунистами. И все без исключения были социалисты — это особенно радовало Питера, который до сих пор знал о них лишь понаслышке. Так как он отрицал, что имеет какое-либо отношение к пресловутому газетному магнату, никто не подозревал, кто он такой на самом деле, и в результате он узнавал о своем отце чудовищные вещи.

Прожив в Вашингтоне год, Иниэс вдруг открыл для себя коренных вашингтонцев.

— Знаешь, тут есть интересные люди, я имею в виду человеческие типы, конечно. Ну вот про каких читаешь в романах, написанных дамами с тройными фамилиями, или у Генри Джеймса — в нем самом есть что-то дамское. Одна такая дама мне особенно нравится. Она представляет старую Америку в лучшем смысле слова, если только эти понятия совместимы. Она приглашает в свой дом только тех, кто умеет читать не шевеля губами. Стало быть, любезным твоему сердцу политикам к ней путь заказан.

Иниэс не захотел сказать, кто она, кроме: да, ее хорошо знают. Нет, политикой она по-настоящему не занимается. Да, она богата. Замужем. Стара. Так или иначе, он удивил Питера, и это доставило ему удовольствие, хотя Питер удивился лишь тому, что Иниэс, как всякий другой, оказался всего-навсего честолюбцем. Но затем он напомнил себе, что жизнь — это движение. Всем приходится перемещаться по социальной лестнице, в особенности тем, кто рожден на самом верху, но вынужден проделывать захватывающее и в то же время опасное путешествие вниз, полное всяких подвохов и грозящее при каждом неверном шаге неминуемым падением.

Без особой охоты Питер согласился пойти в гости к этой особе, понимая, что, если он с ней знаком, его песенка спета и его новые друзья узнают, кто он такой — сын известного фашистского негодяя.

Когда они вышли на Дюпон-серкл, Иниэса тоже взяло сомнение: он вовсе не был уверен в том, понравится ли Питер хозяйке дома.

— Богачи — премерзкий народ, — с беспокойством начал он. — Если ты уверен, что сможешь ее переварить…

— Постараюсь, — кротко ответил Питер.

Иниэс и его нью-йоркские друзья полагали, что отец Питера был скромным правительственным чиновником. В результате этой лжи во спасение он впервые в жизни получил возможность быть всецело самим собой, избавившись от необходимости оправдывать или осуждать своего отца. Это было приятнейшее ощущение. Он только сейчас осознал, как много терял от обсуждения или, еще хуже, от намеренного необсуждения Блэза, «Вашингтон трибюн» и запутанных связей его семьи.

Иниэс остановился перед большим желтым особняком с затейливыми коваными воротами.

— Это здесь, — сказал он.

— Милисент Смит Кархарт! — не удержавшись, воскликнул Питер. Вот и конец маскараду.

Иниэс был поражен.

— Ты с ней знаком? Ну, естественно, — ответил он самому себе. — Как можно жить в Вашингтоне и не знать этого места. В те дни богатые полагали, что они должны выделяться. — Придя к этому обобщению, он нажал кнопку звонка.

Им открыла служанка. На какое-то мгновение Питеру показалось, что она узнала его, и он быстро надвинул на глаза пилотку, пряча лицо.

— Мадам в библиотеке, — сказала служанка, явно не в восторге от их вида. Питер направился в библиотеку.

— Верно, — сказал Иниэс, — это там. Надеюсь, она не назначит нам тему для обсуждения. Иногда это с ней случается.

— Если я не ошибаюсь, ты говорил, что мы будем просто беседовать, а не участвовать в семинаре.

— А какая разница? — Питер не собирался играть роль Главка[70] для аттического мудреца Иниэса. Он готовился к встрече с Милисент Смит Кархарт, которую знал с детства.

Милисент знали все. Она была племянницей забытого ныне президента, который управлял страной в безмятежные годы конца прошлого столетия. Девушкой она жила вместе со своим вдовым дядюшкой в Белом доме и играла у него роль хозяйки. Обладая самой заурядной внешностью, она преисполнилась решимостью сделать себя привлекательной и достигла этого, среди всего прочего, тем, что вышла замуж за английского пэра. К сожалению, ее титулованный супруг, как она его называла, был предан le vice anglais[71], и хотя это могло показаться ей интересным, но нисколько не радовало. В конце концов, после одного необычайно скучного обеда в американском посольстве, она, по ее собственному выражению, как следует вздула графа. После этого она вернулась в Вашингтон и на деньги, оставленные президентом, который умер неожиданно богатым, построила себе дворец на Дюпон-серкл. Милисент жила одна, пока не умер граф, после чего, ко всеобщему изумлению, вышла замуж за Дэниеля Траскотта Кархарта — безвестного выходца из Новой Англии, который никого не интересовал, кроме самой Милисент. Толки о том, чем именно он ее интересовал, не прекращались многие годы. Но теперь, когда обоим было по семьдесят, все просто решили, что в свое время он, вероятно, был занятен и она великодушно разрешила ему остаться при себе — как-никак лишний мужчина за столом. Его единственной функцией в Вашингтоне было поддерживать какую-то непонятную связь со Смитсоновским институтом, которому Милисент, по слухам, завещала себя как часть национального достояния.

Гостиная, по замыслу, хозяйки, должна была производить впечатление — изысканные boiserie[72], китайские ширмы, но, как и сама Милисент, они имели вид несостоявшегося великолепия. Занавеси были истрепаны и поблекли; стулья расшатались и нуждались в ремонте; неизбежные портреты королевских особ в серебряных рамах потускнели.

Слуги Милисент старались вместе с ней; они даже стали похожи на нее, в том смысле, что дом представлялся им не как место, где надо прибираться, а скорее как святилище, которое надо охранять. Портрет домашнего божества висел над камином. Покойный президент был коренастым человеком с массивной челюстью, беспокойными глазами и кудрявыми бачками. Его правление уже давно было всеми забыто, но здесь, в этой комнате, Питер ощущал девятнадцатый век, как нигде в Вашингтоне, и гадал о том, каким был город в те дни бесконечно долгих путешествий, обедов из двенадцати блюд и нескончаемых речей. Однако Милисент не давала никакого ключа к разгадке золотого века своей юности. Манеры у нее были вполне современные. Но, в конце концов, она всегда шла вровень с веком, и, если б не ее муж и явно запущенный дом, можно было бы подумать, что она навеки осталась цветущей женщиной средних лет.

— Как хорошо, что вы пришли, мистер Дункан! — Она схватила Иниэса за руку с таким видом, словно он принес ей счастье. Милисент была высокого роста и унаследовала от дяди-президента массивную челюсть, но уныло-серые глаза были у нее свои.

Иниэс нервничал.

— Миссис Кархарт, ничего, что я привел с собой друга?

— Конечно, конечно. — Милисент взяла в свои руки руку Питера, но, услышав имя «Питер Сэнфорд», обняла его, к вящему изумлению Иниэса.

— Господи боже, и что только делают в армии такие дети!

— Я уже вырос, миссис Кархарт. Я больше не ребенок.

— Ох уж это время! — выкрикнула Кархарт имя своего врага. — Где Блэз? Где Фредерика?

— Они в Хоб-Саунде, — доложил Питер, — но к рождеству должны вернуться в Лавровый дом.

— У них будет новогодний прием?

— Да, конечно.

— Тогда я там буду. Это единственный раз в году, когда меня приглашают в Лавровый дом. Я для них недостаточно именита. Подумать только, он в армии! Дэниел! — позвала она своего мужа, крупного безмятежного человека с лицом в красновато-коричневых пятнах. — У нас Питер Сэнфорд и мистер Дункан, тот критик, о котором я тебе говорила, — или, может, мне следовало бы называть вас капитан?

Иниэс лишь молча покачал головой, дивясь неожиданному преображению Питера. Но не успел Иниэс накинуться на своего приятеля с расспросами и упреками, как мистер Кархарт увел Питера с собой, а Милисент начала представлять Иниэса — «знаменитого критика» — своим гостям, которые слыхом о нем не слыхивали. Но это не имело значения для Милисент: она во что бы то ни стало хотела иметь салон. Питер не имел ясного представления о том, каким должен быть настоящий салон, но почему-то считал, что наряду с блестящими рассказчиками в нем должно быть немало превосходных слушателей, достаточно образованных, чтобы оценить все намеки и нюансы в речи говорящих. Однако ему еще ни разу не довелось побывать в таком месте. В домах, куда он был вхож, говорили только о политике; все прочие темы, как правило, вызывали либо замешательство, либо скуку.

— По-моему, на чай звана твоя сестра Инид, — медленно произнес мистер Кархарт, подводя Питера к длинному, застланному кружевной скатертью столу, за которым разливали чай и кофе две пожилые служанки в серых форменных платьях. Руки их дрожали, но на стол не пролилось ни капли. Когда Милисент звала на чай, она имела в виду именно чай, и ничего другого. Спиртного не подавали, но Питер об этом не жалел; он просто задрожал от восторга, увидев вереницы тарелок с тонко нарезанными бутербродами, сандвичами с огурцом, кресс-салатом и куриным мясом, а также пирамиды шоколада с начинкой и светлого миндального печенья на потемневших от времени серебряных подносах.

Жизнь была прекрасна. Он попросил чаю, съел сандвич с цыпленком и сказал, что за последнее время редко виделся с Инид.

— Завален работой в Пентагоне, — соврал он. Сандвич был недосолен — это означало, что он приготовлен на свежем сливочном масле. Питер попробовал горячий сандвич с сыром — великолепно. Хлеб был смазан маслом и посыпан красным перцем, так что образовалась хрустящая корочка.

— И когда только кончится эта война? — вежливо спросил мистер Кархарт и, не дожидаясь ответа, исчез. Никто не знал тогда ответа на этот вопрос. До недавних пор казалось, что надоевшая всем война близится к концу; но затем Германия и Япония набрали второе дыхание. У японцев это называлось «божественным вдохновением»: камикадзе направляли свои самолеты прямо на врага и погибали при взрыве. В Европе немцы неожиданно остановили наступление союзных войск, сделав отчаянное усилие, которое получило в газетах наименование «Битва на выступе фронта». Союзники несли тяжелые потери. Питер получал письма от своих друзей из Первой армии: они писали, что дела на фронте дрянь, и хвалили его за то, что он так предусмотрительно остался в Пентагоне. Но он не чувствовал за собой вины. Он с самого начала решил остаться в живых, и пока что это ему удавалось.

Внезапно перед ним выросла Диана. Он чуть не подавился, одним глотком допил чай, пожал ей руку.

— А я и не знала, что ты бываешь у Милисент, — насмешливо сказала она.

— Меня привели. — Она показалась ему необычайно миловидной. — Где Билли?

— Понятия не имею. — Ее голос звучал резко. — Мы с ним поцапались.

— Хуже обычного?

— Куда там! Он дал показания против Эда Нилсона. Отец в бешенстве. Я тоже.

— А кто такой Эд Нилсон?

— Он собирал деньги для отца в сороковом году. Нефтепромышленник…

Питеру смутно вспомнилось, что он читал в газете о нефтепромышленнике, обвиненном в каких-то махинациях.

— Его судят в Нью-Йорке. И Билли дал против него показания. Он даже втянул в это Белый дом. После всего того, что Эд сделал для отца и для меня, это так… гнусно. Эх, выпить тут едва ли найдется. У Милисент чай так чай. — Приняв чашку от одной из служанок, она пролила половину на блюдце, выпила то, что еще оставалось, и как будто немного пришла в себя. Тем временем Питер съел маленький сандвич в виде звезды: это был язык, приправленный горчицей. Он съел еще один и спросил:

— А что ты тут делаешь?

— Хочу немножко потрясти мистера Кархарта. Для журнала.

— Все ищешь жертвователя?

Диана кивнула, и лицо ее вдруг приняло строгое выражение.

— Я либо раздобуду средства на издание журнала, либо умру оттого… что пью слишком много чая. Я уже гоняла чаи со всеми именитыми вдовами Вашингтона.

— Вдовы не тот народ, чтобы финансировать журнал социалистического направления. Это претит их натуре.

— А я им пока не открываю карты. Говорю, что «Американская мысль» будет посвящена искусству, красоте, истине.

— То есть всему тому, что они в глубине души осуждают.

— Но чем обязаны восторгаться. Ну и, конечно, что журнал будет антикоммунистический. Да мы такие и есть на самом деле. Это всегда хорошо проходит. Но только…

— Денег они не дают…

— Да, денег они не дают. Кархарт чуть ли не последняя наша надежда.

— И уж конечно, по части изыскания финансов от Билли проку мало.

— Вовсе никакого. Но он чудесный редактор. Нет, правда. Он уже собрал отличный круг авторов.

— Тут есть один подходящий для вас человек. — Питер показал ей Иниэса. На Диану он произвел впечатление. Сжимая в левой руке шоколадку с начинкой — его провиант в долгом путешествии по комнате, — Питер подвел Диану к Иниэсу. Тот знал понаслышке о Билли и согласился, что «Американская мысль» имеет полное право претендовать на место в литературном мире.

— Разумеется, я буду для вас писать. Я согласен писать для кого угодно, лишь бы платили. Сколько вы платите?

— Сейчас у нас пока еще нет денег. — Диана хотела сказать это весело, а вышло печально. — Но, разумеется, мы будем платить, — быстро добавила она, — надо лишь набрать денег минимум на шесть номеров, но это нелегко.

— Нелегко? А как насчет того, чтобы порастрясти вашего юного друга? Этого волка-капиталиста в золотом руне, который прикидывается невинным ягненком. — Иниэс произнес это деланно-добродушным тоном, но Питер понял, что он сердится. Придется вновь налаживать с ним отношения.

Питер повернулся к Диане.

— Если хочешь, я возьмусь за мистера Кархарта. — Ему очень хотелось сделать что-нибудь для Дианы, потому что она была зла на Билли, и если б он мог теперь сослужить ей службу… Павана будет продолжаться, и рано или поздно все руки сомкнутся. Она обрадовалась, и это было ему приятно.

На полпути к мистеру Кархарту его остановила Люси Шэттак. Подобно всем подругам Фредерики, она полагала, что знает его так же хорошо, как его мать.

— Питер! Взгляни на себя, ты весь раздулся!

Он втянул живот, шоколад в его руке стал таять. Люси познакомила его с морским офицером — то был знаменитый киноактер, приписанный к Пентагону. Актер оказался меньше его ростом и удивительно чопорным. Вашингтонские дамы были от него без ума. «Настоящий джентльмен», — говорили они изумленно.

— Он ни за что не протянет еще один срок, — выразительно сказала Люси. «Он» — это, конечно, был президент, который преследовал их всех, как кошмар. Однако все восприняли четвертый срок его президентства гораздо легче, чем третий; они явно сообразили, что для них же лучше, если в нынешние кровавые времена этот злодей будет править ими. Что касается Питера, то ему стареющий Люцифер казался скучным и многословным, и всякий раз, как ему попадалась в газете фотография президента, он быстро переключался на какой-нибудь другой отдел, чтобы не видеть изможденного свирепого лица со странным темным пятном над левой бровью, словно техника репродукции каждый раз давала осечку, и капля типографской краски расплывалась на этом месте из года в год, из номера в номер.

Актер был с этим несогласен.

— Не то чтобы я был за Новый курс, — мягко сказал он тем самым голосом, что доставлял столько удовольствия миллионам людей, в том числе и Питеру, которому вдруг захотелось, чтобы все это было фильмом и каждому из них была отведена волнующая и уже разученная роль. — Но не далее как на прошлой неделе я был на обеде в Белом доме, и мне показалось, что он в отличной форме. А вот Дьюи был какой-то чудной. Должен признаться, он меня просто рассмешил, хотя я голосовал за него. — Мысль о том, что герой экрана голосует, почему-то вызвала у Питера отвращение; он жаждал, чтобы тот сказал своим знаменитым стальным голосом: «Без паники. Все остаются на своих местах. Мне нужны бриллианты». Затем со своей забавной полуулыбкой он должен сказать: «О’кей. Возьмешь на себя заднюю комнату, Пит». Но голос был обычный, не стальной, манеры — лишь слабое подобие его сценического «я», полуулыбка — не та. Тем не менее Люси была в восторге. Подобно большинству вашингтонских дам, она никогда не ходила в кино, зато знала все о звездах экрана. И хотя посмеиваться над ними было признаком хорошего тона, у тех, кто давал приемы, они были нарасхват: они украшали комнату.

Люси воздала высшую почесть герою экрана — рассказала ему важную сплетню. Похоже, что президент, умирая от неоперабельного рака, состоит в связи с норвежской наследной принцессой, она что-то слишком много времени проводит в Белом доме.

— Разумеется, миссис Рузвельт на это наплевать, зато Мисси Лехэнд просто помешалась от горя, что он абсолютно без ума от этой женщины. — Питер не без удивления отметил про себя, что даже циничная Люси разделяет широко распространенное среди женщин заблуждение, будто мужчины всегда от них «без ума», тогда как, по его собственным наблюдениям, мужчины вообще редко бывают «без ума» от кого-либо.

— В довершение всего он подарил ее стране истребитель подводных лодок! — Люси разразилась хохотом, и кончик ее носа заходил вверх и вниз. — Ну, чего еще можно от него ожидать? Другие дарят любовницам бриллиантовые браслеты, а он подарил своей истребитель подводных лодок!

Прямо перед собой, через комнату, Питер увидел Айрин Блок, с которой чрезвычайно радушно здоровалась хозяйка. Неужели на его глазах зарождается новый союз? — подивился он.

— У миссис Кархарт интереснейшие гости, — осторожно заметил актер.

— Всякой твари по паре, — несколько неосмотрительно заметила Люси, ибо перед ней стояла пара вышеназванных тварей. — Я хотела сказать, — поправилась она, — теперь у нее совсем не то, что было в добрые старые интеллигентные времена, когда меня сюда не пускали, а Генри Адамс читал здесь свои лекции. Это было еще до того, как умерла его бедняжка жена; он был трудный человек. Ну, а теперь Милисент довольствуется простым людом, вроде нас с вами.

Однако присутствующих никак нельзя было назвать «простым людом», притом их связывало между собой разве только сознание того, что комната, куда они ненадолго попали, была одним из последних мостов между Вашингтоном девятнадцатого века и столицей новоявленной империи, армии и флотилии которой расползлись по лику Земли от Борнео до Рейна.

Питер взглянул на портрет кряжистого президента, висевший над камином, и попытался угадать, что бы тот подумал о новоявленной Американской империи, столь не похожей на старую республику, веселым слугой которой он был. Перемены в стране, отразившиеся и на городе, свершились столь внезапно, что Питер вовсе не удивлялся тому, как мало людей их замечает. В один прекрасный день люди проснулись и обнаружили, что по божьему велению, а не по чьему-либо расчету родилась Американская империя, призванная управлять миром. Он вовсе нам не нужен, этот мир, ворчали заправилы из высших сфер, прибирая к рукам базы и торговые пути, но кто еще может обуздать наци и япошек? Кто еще может сохранить мир путем войны?

— Эта война — просто кошмар какой-то! — Похоже было, что Люси задумывалась над этим больше, чем над многим другим. — В конце прошлой недели я была у Милисент в Мэриленде. У нее там дом в очень красивом месте, — пояснила она актеру, и тот сказал: да, он знает. — Так вот, к ней приехала погостить на денек миссис Осборн, ну, знаете, которая всегда ратует за то, чтобы сохранить Джорджтаун таким, какой он есть. — Питер сказал: да, он знает. — Она хотела, чтобы Милисент стала членом какого-то там комитета, и мы все подробно обсуждали, а день был такой теплый… Воскресенье, совсем как весной… Ну, мы сидели на воздухе, внизу, возле этого ужасного пруда, в нем еще столько тины, что иначе, как трясиной, его не назовешь. Так вот, зазвонил телефон, Милисент сняла трубку и сказала, что просят миссис Осборн. Она не проговорила и двух минут, как вдруг попятилась от телефона, зацепилась за удлинительный шнур и полетела вверх тормашками прямо в пруд. Хорошо еще, Милисент здорова как бык, и она вытащила миссис Осборн на берег. Так вот, стоит она, бедняжка, перед нами — сухой нитки на ней нет, зубы лязгают от ужаса, вся облеплена листьями — и говорит нам, что ее сын Скотти, этот славный парень…

Рука, сжимавшая шоколад, оледенела. «Мертв», — пронеслось в голове у Питера за мгновение до того, как Люси Шэттак сказала:

— … убит на острове Сайпан, пуля попала прямо в голову. Он служил в морской пехоте.

Люси все говорила и говорила, но Питер больше не слушал. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ Скотти, но получил лишь черно-белый негатив; он попробовал снова, и его мысленному взору предстало смутное подобие Скотти на роликовых коньках — ему четырнадцать лет, на нем плисовые бриджи; они сделал еще усилие и получил цветное изображение. Им тогда было по тринадцати. Они забрались в ванную в Лавровом доме, Питер был еще совсем не искушен в делах секса, и Скотти вызвался дать ему наглядный урок.

Занимаясь своим делом, Скотти рассказывал, как прошлым летом совратил девушку семнадцати лет. Это была великая победа. Тогда Питер ему не поверил (впоследствии он убедился, что Скотти никогда не врал). Но был его рассказ правдой или выдумкой, Питер позавидовал Скотти, потому что в тот день, на полу в ванной, он был уверен, что никогда ничего такого не сумеет. Мужская сила приходила к нему только во сне.

— Ничего не выйдет, — сказал он наконец, но Скотти лишь ухмыльнулся; черные волосы упали ему на лоб. Внезапно Питер почувствовал, как в нем нарастает какое-то странное, неизведанное ранее ощущение, и захотел вырваться. — Довольно, — сказал он. Но Скотти не отпускал его. Затем, с таким ощущением, будто он разрывается на части, Питер почувствовал, что жизнь уходит от него. — Господи Иисусе! — Он отбросил руку Скотти. Тот громко захохотал. Словно метеор, притянутый планетой, Питер падал, теряя равновесие, и, когда ему совсем уже стало нечем дышать, умер, чтобы возродиться вновь несколько минут спустя, когда Скотти оттолкнул его от себя.

Выражение, которое было в глазах Скотти в тот момент, — вот все, что он мог припомнить, а Люси Шэттак все говорила и говорила, и ее голос звучал словно издалека, как по телефону при плохой слышимости.

— Пойдем, — сказала Диана, беря его за руку. — Извините, миссис Шэттак. — Она оторвала его от гонца, принесшего печальную весть.

— Куда? — спросил он, удивляясь тому, что еще может говорить. Он поймал свое отражение в зеркале и с отвращением убедился, что выглядит как обычно: ничто не выдавало его внутреннюю боль, и только шоколад таял в руке. Но боль была самая настоящая, просто он потерял способность реагировать: подняться до трагедии или пасть в бездну отчаянья. Вместо этого в его мозгу не переставая крутился хроникальный фильм. Морская пехота высадилась на берег. В его ушах гремел диалог из кино: «Но ведь он еще совсем ребенок, капитан! Его нельзя назначать в дозор!»

Он попытался мысленно представить себе момент смерти Скотти и получил застывший кадр: Скотти подает мяч в бейсбольном матче под пальмами, а из пианолы по соседству несутся звуки песни «Ты для меня все», исполняемой бесцветным басом самого Скотти — голосом, которого он, Питер, никогда больше не услышит.

— Мистер Кархарт ждет. Он у себя в кабинете.

— Чего ждет? — Питеру не хотелось больше жить, хотелось, чтобы все остановилось, сказать: «Спасибо, с меня довольно», и рухнуть на пол с пулей во лбу.

— Вот макет. — Диана подала ему пробный номер «Американской мысли». — Идем. Вон туда. — Она подтолкнула его к двери.

Мистер Кархарт стоял за столом, на котором были разложены какие-то таблицы с множеством небольших квадратиков, частью пустых, частью надписанных.

— Генеалогическое древо, — любезно пояснил он. — Я проследил род Кархартов вплоть до Роберта Брюса[73], по обеим линиям.

— Это должно быть интересно, сэр. — В одной руке Питер судорожно сжимал макет «Американской мысли». Растаявший шоколад в другой грозил закапать ярко-красный ковер. Не без отвращения Питер понял, что драматизирует не смерть Скотти, а собственное горе.

К счастью, слухи о том, что мистер Кархарт зануда, не были преувеличены. Подобно всем величайшим занудам, он не только имел набор своих тем и анекдотов с бородой, но и был способен на стихийные вспышки непроходимой тупости. Как раз это и было нужно сейчас Питеру.

— Вот видите, у меня все в порядке с девятнадцатым и большей частью восемнадцатого века. Разумеется, тут и там попадаются лакуны, но в общем линия Кархартов ясна. Ну, а в семнадцатом веке есть несколько небольших проблем. — Он нахмурился: очевидно, проблемы были достаточно серьезные. — Вот тут у нас связь с сэром Томасом Броуном[74], это весьма интересная связь, но она целиком зависит от этой вот дамы. — Он ткнул в один из квадратиков. — Кто был ее первый муж? Связаны ли мы с ее детьми от первого мужа или от второго?

Пока выяснялся этот вопрос, Питер присматривал, куда бы выбросить шоколад; это было рискованное дело, так как мистер Кархарт, требуя от жертвы безраздельного внимания, обладал способностью холодным взглядом пригвождать к месту всякого слушателя, которому вздумалось бы заерзать или зевнуть, не открывая рта.

Наконец обязательный номер программы закончился, и Питер вручил Кархарту номер «Американской мысли» и одновременно произнес перед ним речь.

На Кархарта это как будто произвело впечатление.

— Да, что-то в этом роде нам бы не помешало. Как говаривал мой друг Генри Адамс: «Вашингтон — это культурная пустыня». Просто удивительно, зачем он вообще тут обосновался. Представляю, какая это была для него пытка: жить напротив Белого дома и знать, что в отличие от своего деда и прадеда там он никогда жить не будет. — Ладно, пусть мистер Кархарт все это объяснит и разобъяснит. Питер ощутил беспокойство — верный признак того, что Кархарт оказывает на него воздействие. Занудливость Кархарта возродила его к жизни.

«Почему бы не позволить себе чуточку вульгарности? Давайте пригласим президента» — говорил Генри Адамс, и это всегда приводило Милисент в ярость, потому что президентом-то был ее дядя. Иниэс Дункан первый обратил внимание Питера на то, что, подобно средневековой римской знати, каждый из именитых вашингтонских родов основывался на одном-единственном выдающемся человеке. В Риме это был папа, в Вашингтоне — президент или прославленный законодатель. И еще долго после того, как имя знаменитости бесследно стиралось в памяти людей, ей продолжали поклоняться у домашнего алтаря, ибо она являлась единственным источником чести рода, основой всех его притязаний. Говоря о дяде, Милисент не называла его иначе, как президент, словно до него не существовало тридцати других.

— Я не стану вкладывать деньги в такое предприятие, — изрек наконец мистер Кархарт, предавшись занудным воспоминаниям о дне, проведенном с Генри Адамсом, — дне, в течение которого, как оказалось, не было сказано ничего такого, что так или иначе не касалось бы генеалогического древа Кархарта. — Но… — В маленьких тусклых глазках за золотым пенсне вроде даже сверкнул огонек. — … я подпишусь на первый год издания.

«Чтоб ты сдох», — подумал Питер и, запустив руку с шоколадом под стул, мстительно вытер ее о сиденье, нисколько не заботясь о том, видит это мистер Кархарт или нет. Злодеяние прошло незамеченным, ибо как раз в эту минуту Милисент просунула голову в дверь.

— А ну-ка, вы там, займитесь тем, зачем вас сюда позвали. Питер, явилась твоя сестра.

Джо Бейли радушно хватил Питера по плечу.

— Как живешь, приятель? — прокричал он своим густым басом, но Инид перебила его:

— Ты опять растолстел! А что это у тебя с рукой? — Она замечала все. — Шоколад! Ну и свинтус! — Она дала ему бумажную салфетку. Он с благодарностью взял ее и вытер руку.

— Что ты здесь делаешь? — одновременно спросили они друг друга, и оба засмеялись, радуясь уже одному тому, что они такие одинаковые. Питер объяснил, по какому делу он пришел к мистеру Кархарту. Инид сказала, что Джо захотелось познакомиться с вашингтонским обществом.

— Один бог знает, зачем это ему понадобилось. По правде говоря, скучнее Милисент дамочку еще поискать, а кроме чая, тут ничего не дают.

Как обычно, вокруг Инид стал собираться кружок, и Питер оставил ее. Она уже успела выпить, но твердо держалась на ногах и не заплетала языком. Однако Джо Бейли не отходил от нее ни на шаг, словно боялся, что она может упасть.

— Кто эта девушка? — Иниэс был тут как тут.

— Моя сестра.

— С твоей стороны это непорядочно — так меня надуть.

— Я хотел, чтобы вы полюбили меня ради меня самого.

Спасая честь, Иниэс перешел к пассивной обороне.

— Пожалуй, это самые никчемные люди, каких мне приходилось встречать. Сталин прав: отмирающие классы добровольно не сходят со сцены.

— Ну а как насчет беседы? Ведь, в конце концов, это салон. — Поддразнивая Иниэса, Питер ощущал в себе какую-то душевную смуту, что-то такое, что имело отношение к Скотти помимо факта его смерти.

Иниэс ожесточенно поносил заманчивый мир, в который ему так хотелось пролезть, и, желая сохранить его дружбу, Питер поддакивал ему. Тут появилась Диана, горевшая желанием узнать новости. Питер предпочел говорить без обиняков.

— Пустой номер. Он не дает ни гроша.

— Не может быть!

— А почему бы тебе не пустить в дело твои собственные деньги — сэнфордовские миллионы? — Иниэс решил: мстить так мстить.

— Миллионы не у меня, миллионы у моего отца, и я не думаю, чтобы такой журнал пришелся ему по вкусу. Но… — Он повернулся к Диане и посмотрел ей прямо в глаза. — …Я попробую провернуть это дело.

Диана недоверчиво глядела на него.

— Правда?

Да, Питер сказал это всерьез. Пора бездействия кончилась. Годы, проведенные в школе и в армии, считай, пропали зря. Теперь он должен положить конец своей пассивности, сделать что-то стоящее и в то же время такое, что порадовало бы Диану, особенно сейчас, когда она поссорилась с Билли. Это нечестивое побочное соображение он постарался выбросить из головы. Он сделает это ради нее самой, подобно Скотти, который умер, совершая нечто важное, по крайней мере в данный момент. Но ведь все это сантименты, сурово одернул он себя, все это ложь. Умирать во имя чего-то так же глупо, как умирать ни за что. Он хотел пережить войну, и он ее пережил. Теперь надо платить за эту разумную осторожность, найти своей жизни должное применение. Он уже готов был порадоваться за себя, как вдруг ему пришло на ум, что он ведет себя неблагородно. Ведь он делает только то, что ему хочется, и ничего больше.

— Ну, пошли, — сказал он Диане, удивив этим больше себя, чем ее.

— Хорошо, — ответила она. — Я только возьму пальто, встретимся в вестибюле.

— Я знаю ее мужа. С ним нелегко иметь дело. — Иниэс пристально посмотрел на него.

— К счастью, мне не обязательно иметь с ним дело. — Питер простился с Иниэсом, пожалуй сохранив в целости слегка потрепанные узы дружбы.

Проходя через комнату, чтобы попрощаться с хозяйкой, Питер услышал, как Инид говорила Айрин Блок:

— Нет, я ей-богу, с удовольствием приду посмотреть ваш новый дом. Я слышала, теперь все к вам ходят. Вот уж никогда не понимала, чего все травили вас столько времени.

Айрин Блок побледнела еще больше, если это вообще было возможно, — снежный сугроб под безжалостным солнцем Инид.

— Да, да, — весело ответила Айрин. — Да, да, — с отчаяньем повторила она, уповая на перемену погоды. И перемена пришла в лице Питера.

— Здравствуйте, миссис Блок.

— Ах, Пьер! — Она повернулась к нему, взяла его руки в свои и уже не отпускала. — Вы тоже приходите. У меня будет скромный прием. Un petit cocktail[75].— Хотя Питер желал ей всяческого добра, все же его передернуло, когда она назвала его Пьер. Довольная собой, Инид подмигнула ему. Прием с коктейлями был задуман в честь изгнанного немцами министра одной среднеевропейской страны. Как бы извиняясь за Инид, Питер сказал, что с удовольствием придет. Он пытался высвободить свои руки из рук миссис Блок, но она вцепилась в него в страхе перед Инид и заговорила быстро и безостановочно, не давая Инид рта раскрыть.

— Мы так редко вас видим, — сказала она весело, и Питер подивился, кого она подразумевает под словом «мы». Он был с ней едва знаком, и лишь чудовищное поведение сестры заставило его прийти к ней на помощь. — Но я вас понимаю, эта ужасная война взвалила на молодежь такое бремя. Я уверена, что вся работа лежит на вас, ведь вы не имеете возможности бывать в обществе, в то время как генералы чуть ли не каждый вечер на званых обедах.

— Хорошо еще, что… — Инид оскалила зубы, собираясь потерзать свою жертву. Но Питер отвел удар.

— Я вовсе ничего не делаю, миссис Блок. А хотелось бы. — И тут его вдруг осенило. — Я хочу издавать журнал, почему бы вам не помочь нам деньгами?

— С удовольствием! — Вспомнив о богатстве своего князя от коммерции, она вновь обрела почву под ногами и выпустила руки Питера, не забывая, однако, об осторожности. — То есть, если ваш журнал мне понравится, разумеется. — И улыбнулась, не желая брать на себя никаких обязательств.

— Не сомневаюсь, что понравится!

— А я так просто убеждена, — сказала Инид. — В конце концов, это же будет светский журнал, правда? Вроде «Города и провинции».

Но ее жертва уже ускользнула.

— Заходите ко мне. Под вечер я почти всегда дома, — бросила она Питеру через плечо и исчезла.

Питер повернулся к Инид.

— Ты ужасна, — сказал он, и Инид расхохоталась до слез.

Откуда ни возьмись появился Джо Бейли.

— Как моя девочка? — Он взял сочную ноту на органе своих голосовых связок.

— Твоя девочка чувствует себя превосходно, но ей не мешало бы выпить. Это стародевичье чаепитие мне уже невмоготу. Питер нашел себе нового друга среди избранного народа — Айрин Блок. — Голос Инид звенел на всю комнату, Люси Шэттак у камина понимающе улыбнулась им.

Вдруг Питер почувствовал, что у него болит голова и он просто лопнет, если сейчас же не даст выхода своему горю и ярости. Он повернулся к Джо.

— Как наш переворот?

— Переворот? — Джо озадаченно глядел на него.

— Ну да, захват Белого дома, искоренение комми и возрождение чистой, простой и богобоязненной Америки, преданной мелкому фермерскому хозяйству, бейсболу и рабству.

— Ну, ну, без хамства, молодой человек!

Инид хотела что-то сказать, но промолчала. Облегчив душу, Питер распрощался с Милисент и спустился в вестибюль, где его ждала Диана. Взяв такси, он, не спрашивая ее, назвал шоферу свой адрес.

Лишь за полночь, уже после того, как Диана ушла, он наконец понял, что беспокоило его весь вечер. В прошлом году, когда Скотти приезжал на побывку, они глупо повздорили из-за знакомой девушки и холодно расстались в открытом кинотеатре для автомобилистов «Хотшоп»; Питер съел тогда два рубленых бифштекса и две порции картофеля, жаренного по-французски. Гордость не позволила им помириться, и Скотти снова уехал. Теперь, когда Скотти не было в живых, Питер вдруг сообразил, что за все их многолетнее знакомство он ни разу не сказал Скотти, как он ему дорог. Лежа среди скомканных простыней, от которых пахло Дианой, Питер хмурился, скрежетал зубами и клялся себе в том, что теперь он уже не повторит такой ошибки.

II

Издалека Бэрден слышал свой усиленный репродуктором голос, наполнявший зал. Он держал речь, и слушатели смеялись каждой его шутке. Публика была как раз в его вкусе: зажиточные фермеры, приехавшие в Вашингтон на ежегодный ленч, который устроили в этот год в новом отеле «Стэтлер», пригласив его в качестве основного оратора. Он рассказал им старый анекдот — последовал взрыв смеха. Он с показной скромностью опустил глаза, пытаясь разобрать заметки, которые сделал на меню. Пока зал смеялся, он быстро отхлебнул кофе и заметил при этом, что у него не убрали мороженое. Теперь оно растаяло. Это было отвратительно.

Внезапно смех прекратился. Бэрден хотел продолжать, но в его мозгу вертелась одна только мысль — о растаявшем мороженом. В голове было пусто. На какое-то мгновение он перестал понимать, где он и что делает перед этим множеством незнакомых людей. Он буквально потерял себя — в последние годы это случалось с ним время от времени на публике. К счастью, приступы афазии были кратковременны, и их, как правило, не замечали.

Бэрден отчаянно схватился за меню, прочел: «Boeuf a' la Washington»[76]. Это не помогло. Его замешательство росло. Зал с любопытством смотрел на него, удивляясь, почему он молчит. Он перевернул меню, увидел несколько наспех нацарапанных слов, среди них слово «Лусон». Это спасло его. Высадившись недавно на острове Лусон, Макар-тур начал битву за Филиппины. Вовремя придя в себя, он подпустил в свою речь немножечко ура-патриотизма, совсем чуточку: пора махания флагами прошла, и это было ему больше по нраву, чем его противнику на недавних первичных выборах, заядлому стороннику Нового курса, проводившему свою предвыборную кампанию под лозунгами типа «Не забывайте Пёрл-Харбор!».

Бэрден избрал другой путь. Неназойливо и вместе с тем вполне обоснованно он напомнил избирателям, что за те тридцать лет, что он представляет их в сенате, их штат стал процветающим. Всякий другой на его месте развил бы эту тему во всех подробностях, но он ограничился одним лишь упоминанием и затем начал говорить о том, как на протяжении его жизни Соединенные Штаты стали мировой державой и (это были перепевы Перикла) как чудесно, но вместе с тем опасно быть великим. К его удивлению, эта часть его речи неизменно встречала живой отклик у зала. Когда он переходил к этой теме, он видел, как люди подавались вперед и с широко раскрытыми глазами жадно ловили каждое его слово. В такие моменты он познавал радость, позволявшую вынести мучительный процесс переизбрания.

Он не собирался говорить фермерам о том, как опасно быть мировой державой, но, поскольку они так хорошо восприняли славословие Макартуру, решил продолжать в том же духе. Однако, не успев сочинить и двух фраз о Державе, он вдруг сообразил, что слишком затянул свою речь. Ему следовало бы закончить на Лусоне. Пришлось самым решительным образом урезать Державу — и это было очень обидно, потому что он был признателен ей. Держава особенно действенно помогла ему против его противника из республиканской партии — бизнесмена, стоявшего на грубых империалистических позициях и располагавшего вдвое большей финансовой поддержкой. И хотя они шли примерно вровень, Держава в конечном счете побила деньги. Бэрден был так слаб финансами, что в последние недели предвыборной кампании ему стало нечем платить за плакаты и выступления по радио. Он едва был в состоянии оплачивать бесполезные, но необходимые объявления в еженедельниках. Бесполезные в том смысле, что они никак не влияли на избирателей; необходимые — потому, что издатель неизменно поддерживал того кандидата, который давал больше объявлений.

К счастью для Бэрдена, на его связь с Нилсоном не обратили особого внимания. С одной стороны, обвинения, предъявленные Нилсону правительством, пока не касались покупки земли у индейцев. С другой стороны, хотя Нилсона и обвиняли сразу по нескольким статьям, он еще ни в чем не был признан виновным. В результате соперник Бэрдена на первичных выборах, равно как и его противник-республиканец могли лишь выразить сожаление по поводу того, что сенатор Дэй знается с такими людьми.

По иронии судьбы, именно чувство справедливости чуть было не стоило ему голосов избирателей. Он подвергался яростным нападкам за то, что отстаивал права американцев японского происхождения. «Защитник япошек», — то и дело писали на его предвыборных афишах. Перед самыми выборами его противник-республиканец решился на отчаянный шаг и объявил сенатора Дэя агентом японского правительства (почему же еще сенатор виделся с японским послом Курусу за десять дней до Пёрл-Харбора?). Из-за этой несуразности республиканец провалился — к тайной радости Бэрдена, который был уверен, что на этот раз он потерпит поражение, причем не имел ни малейшего представления о том, что с ним тогда будет. Ему нечего было делать вне стен сената. Но добродетель восторжествовала, и на ближайшие шесть лет будущее его было обеспечено.

В отличном расположении духа Бэрден закончил свою речь шуткой. Пока фермеры смеялись, он уронил меню в лужицу растаявшего мороженого. Председатель поблагодарил его. Еще одна речь позади.

Усталый, но довольный собой, он стал проталкиваться через переполненный зал, обмениваясь рукопожатиями с разными людьми, раздавая автографы и позируя фоторепортеру (тот был в единственном числе — дурной признак). Затем, помахав на прощание залу рукой, он пересек вестибюль и подошел к газетному киоску. Он просматривал вечернюю газету, отыскивая в ней свое имя, как вдруг знакомый голос сказал:

— Так-то вы блюдете верность! Почитываете газету оппозиции! — Это был Блэз.

Бэрден поздоровался с ним громким голосом, все еще настроенным на выступление перед публикой. Они не виделись со времени выборов.

— Что слышно о нашем мальчике?

Бэрден был озадачен. О каком мальчике? Чьем?

— Две недели назад Клей написал мне, что он снова снимается с места. Но, разумеется, не мог сказать, куда их направляют. Сейчас он на Гуаме, по крайней мере, так доносят мне мои шпионы.

— Я ничего не слышал о нем за последнее время.

Строго говоря, если не считать поздравления в ноябре после выборов, Бэрден не получал вестей от Клея. Это было странно: Клей всегда аккуратно «поддерживал связь». Интересно, подумал Бэрден, уж не история ли с Нилсоном отбила у Клея охоту писать ему. Молодой, идущий в гору, он не желает иметь ничего общего с зашатавшимся стариком. Но я еще не упал, яростно подумал Бэрден, покупая журнал с надписью через всю обложку «Окопная война на Тихом океане. Репортаж Гарольда Гриффитса».

Блэз постучал по обложке пальцем-обрубком:

— Гарольд творит что-то феноменальное. Это черт знает что. Переплюнул самого Эрни Пайла[77]. Вот уж не думал, что он на это способен. Педик, конечно. Потому-то и пишет так хорошо о солдатах.

— Удивляюсь, как вы позволяете ему писать не только для вашей газеты.

Блэз нахмурился:

— Откуда я знал? Но ничего, писать для газет он не имеет права: таков договор. — Блэз купил тот же журнал. — А знаете, — сказал он, — я буду гостем президента на церемонии его вступления в должность на будущей неделе.

— Предатель, — улыбнулся Бэрден.

— Может быть. — Блэз закурил сигару. Тут к ним подошли несколько фермерских жен — пожать Бэрдену руку и пожелать ему всяческого благополучия, «потому что у вас правильный образ мыслей!» — на что Бэрден, как обычно, ответил: «Да умножит господь ваш род». Затем он повернулся к Блэзу. Тот наблюдал за ним с сигарой во рту.

— Вот видите, — сказал Бэрден. — Меня еще любят.

— Почему бы и нет? — На Блэза эта сцена не произвела впечатления. — Я иду в Белый дом вовсе не потому, что люблю этого старого стряпчего по темным делам…

— Вы поддержали его в прошлый раз.

— Только потому, что Дьюи для меня неприемлем. Нет, я иду исключительно из-за этой затеи с Объединенными нациями. Я всецело за, Бэрден. — Голос Блэза звучал так, словно он предостерегал.

— Я знаю, — сдержанно ответил Бэрден.

— Ваша сенатская публика не поднимет из-за этого шума?

Бэрден обнаружил, что ситуация ему нравится.

— Возможно. Точно не могу сказать. Многое зависит от того, как Франклин будет вести себя. Вильсон обращался с нами, как со школьниками. Это была его ошибка.

— Вы и вели себя как школьники, — пробурчал Блэз. — Во всяком случае, президент хочет с вами сотрудничать. Он для того и взял Трумэна себе в вице-президенты, чтобы заручиться поддержкой сената.

— Не исключено, что это была ошибка.

— Но вы ведь не собираетесь шуметь по этому поводу?

— Шуметь? Да разве мы можем? Два года назад мы одобрили вступление в послевоенную международную организацию.

— Но вы не голосовали.

— Не голосовал. Но я был за резолюцию, по которой договора входят в силу лишь после одобрения сената.

— Это означает, что решающее слово по любому вопросу остается за сенатом.

— А оно и так было за ним. Конституция, статья вторая, раздел второй. — Бэрден переменил тему разговора. — Знаете, мы все еще держим место от Второго округа наготове для Клея. Я не раз говорил о нем, когда бывал в округе. Его там любят.

При мысли о Клее лицо Блэза просветлело.

— Это ужасно! Нам непременно надо найти какой-то способ избавиться от теперешнего конгрессмена. Но так, чтобы не очень круто. В конец концов, солдат в форме, вернувшийся с войны…

— Зачем же так круто. — Молодые стучались во все двери, Бэрден слышал это повсюду. — Мы сделаем для Клея все. Будьте спокойны. Как Инид?

— Нормально. — Блэз стряхнул пепел с сигары, и разговор о дочери был на этом закончен. — Эд Нилсон к вам не наведывался?

Бэрден был поражен.

— Нет. А он что — в городе?

— Я встретил его сегодня утром в Клубе печати. Он собирался на Холм, хотел вас повидать. Бедный Эд! — Блэз пустил большой клуб синего дыма в лицо Бэрде-ну. — Он очень затруднил вам перевыборы?

— Да. — Бэрден предпочел не вдаваться в подробности.

— Я так и думал. Но он хоть избежал тюрьмы. Это уже кое-что. Рад был повидать вас, Бэрден.

Эд Нилсон у него в кабинете — так сказала ему мисс Перрин. Вид у нее был испуганный. Эд сидел на диване, подперев голову руками, но, увидев Бэрдена, весело поздоровался с ним.

— Надеюсь, я не очень помешал вам своим вторжением? Ваша приемная — единственное спокойное место здесь.

Бэрден был глубоко уязвлен меткостью этого замечания. Больше не кандидат в президенты; простой сенатор, как все прочие. Но это ненадолго. Пройдет несколько дней — и его имя вновь прогремит на всю Америку. При мысли о карте, которой он собирался козырнуть, Бэрден воспрял духом и заговорил почти жизнерадостно с человеком, который едва не погубил его политическую карьеру.

— Вы хорошо выглядите, Эд. Я скучал без вас. Мы все скучали.

— Очень приятно слышать это от вас. — Нилсон был так же ласково учтив, как в тот день, когда они впервые встретились у подъезда Капитолия. Он не выдавал своей озабоченности даже теперь, когда федеральное Большое жюри рассматривало вопрос о предании его суду. — Главным образом из-за вашего зятя.

— Знаю. И очень сожалею об этом. Я бы с удовольствием удавил его.

— Самое печальное то, что я отлично ладил с людьми из Налогового управления. Больше того, мы отлично ладили с министерством юстиции, но, по-видимому, был звонок из Белого дома от одного из друзей Билли. Это решило дело. Так родился последний обвинительный акт. Он мстительный по натуре.

Бэрден вздохнул.

— Объект его мести не вы.

— Если я и не объект, то по крайней мере главная жертва.

— Он метил в меня. Если помните, Билли выступил со своими разоблачениями как раз перед первичными выборами. Он хотел погубить меня. И того же хотел президент. Вот почему Белый дом помог ему.

— Да, лояльным его не назовешь.

— Какая там лояльность! Но я уцелел. И вы тоже уцелеете.

— Ну еще бы, — непринужденно сказал Нилсон. — Теперь-то они мне ничего не смогут пришить. Теперь под нас даже с продажей земли не подкопаешься.

Это «нас» заставило Бэрдена содрогнуться. Он уткнулся взглядом в «Ведомости конгресса», лежавшие на столе перед ним.

— Рад это слышать, — прошептал он.

— То, что мы до сих пор не нашли ни капли нефти на этой проклятой земле, нисколько не облегчило моего положения. Так вот, Бэрден, что я хотел бы теперь от вас…

Бэрден окаменел, Нилсон рассмеялся.

— О нет, ничего страшного. Просто скажите своему зятю, что, если он от меня не отвяжется, я позабочусь о том, чтобы всем стало известно, что в данный момент он является членом руководства коммунистической партии.

— У вас есть доказательства? — Бэрден нисколько не был удивлен.

— У меня уже с полгода есть доказательства.

— Так почему же вы их не использовали?

— Потому что вам предстояло переизбрание. Знакомство со мной уже само по себе бросало на вас тень. А если бы еще стало известно, что ваш зять коммунист, вам был бы конец.

Бэрден был ошеломлен. Человека практичнее Нилсона он еще не встречал. И все же Нилсон принял удар на себя, чтобы спасти карьеру друга. Бэрден почувствовал, как на глазах у него выступают слезы.

— Вы ничего не сделали только из-за меня? — запинаясь, пробормотал он.

Нилсон улыбнулся.

— И у воров есть своя верность.

Этого еще не хватало. Бэрдена шокировало слово «воры», на что и рассчитывал Нилсон.

— Не знаю, как вас благодарить.

— Предупредите его.

— Я это сделаю. Будьте покойны. — Бэрден ощутил легкое сердцебиение. Это дело ему по душе. И, как ему казалось, Диане тоже.

— Скажите ему, что, поскольку вы теперь какое-то время можете не опасаться избирателей, я не остановлюсь перед тем, чтобы доставить ему серьезные неприятности.

— Я помогу вам, — сказал Бэрден.

Нилсон встал.

— Надеюсь, вы поддержите эту затею с Объединенными нациями.

— Если я вам что-то скажу, вы будете держать язык за зубами? — После разговора с Блэзом Бэрдену не терпелось поделиться с кем-нибудь своей тайной.

— Постараюсь. — Нилсон с веселым удивлением глядел на него.

— На следующей неделе я намерен произнести речь — заклеймить изоляционизм и выступить в поддержку Объединенных наций.

— Отлично! — Нилсон был искренне обрадован. Он улыбнулся. — Вы не только правильно поступите, но и снова окажетесь в седле. Такое не каждый день случается.

— Совершенно верно, — ответил Бэрден. — Они рассмеялись, как мальчишки, пожали друг другу руки, как заговорщики, и расстались друзьями.

Уже стемнело, когда Бэрден вернулся домой. Ему открыл Генри. Жена крикнула сверху:

— Это ты, Бэрден?

И он ответил, как отвечал уже тридцать лет:

— Я вернулся! — И вошел в гостиную.

На стуле у камина, прямой как палка, сидел Билли Торн. Против него, на диване, сидела Диана и какой-то плотный молодой человек в форме, показавшийся ему знакомым. На кофейном столике между ними лежали газеты и что-то, похожее на растерзанный журнал.

— Я не помешаю? — спросил Бэрден.

Диана подбежала к нему, поцеловала.

— У нас замечательная новость! — Молодой человек пожал ему руку, и Бэрден узнал в нем Питера Сэнфорда, симпатичного, хотя и несколько бесхарактерного юношу. Краешком глаза Бэрден заметил, что Билли нехотя поднялся со стула.

— Добрый вечер, Торн. — Бэрден налил себе виски покрепче, чего обычно никогда не делал. — Что же это за новость?

— Журнал. Мы раздобыли денег! Сейчас мы выпускаем первый номер. — Диана была в экстазе.

— Не сейчас, а весной. — Билли с грохотом опустился на стул.

— Все равно это скоро, — сказала Диана.

Бэрден занял свое обычное место у огня.

— Где же вы раздобыли денег? — Он указал на Питера. — У этого молодого человека?

— У этого молодого человека нет денег, — ответил Питер. — Я заставил раскошелиться некую даму — миссис Сэмюел Айрин Блок. Вы, наверное, ее не знаете, сэр.

Бэрден резко выпрямился. Айрин. Чай. Обморок.

— Представьте себе, знаю.

— Ну, конечно же, знает! Она подобрала его на улице, когда с ним случился удар. — Диана была сама невинность. — Я же рассказывала тебе, Питер.

— Замечательная женщина. — Бэрден чувствовал, что произнес это так, словно охотился за голосами избирателей: замечательный парень, добрый друг, великий американец. Он часто жалел о разрыве с Айрин. Но выбора не было. Половину своей жизни он прожил в страхе перед той минутой, когда врач скажет ему: отныне и навсегда никаких женщин. После удара, когда именно так ему и сказали, вместе с облегчением он испытал и отчаянье, потому, наверное, что дух в его глазах всегда стоял ниже плоти. От холодного сознания, что любви для него больше не существует, смерть как бы придвинулась ближе. Прихлебывая виски, он решил: во время летнего отпуска он непременно ляжет в больницу с одной-единственной просьбой, чтобы его омолодили, — и его омолодят, ибо современная медицина способна творить чудеса. У него просто не укладывалось в голове, что молодость нельзя вернуть. Правое веко у него вдруг задергалось — признак утомления. Он допил виски.

— Мне нравится миссис Блок, — сказал он и добавил: — Очень нравится.

— Нам тоже, — ответил Питер. — К тому же она предоставила нам свободу действий.

— Какую же это свободу она вам предоставила? — Его нисколько не интересовали их дела, и он мог позволить себе благодушие. Надо узнать фамилию швейцарского врача, который помог уже стольким дряхлеющим людям.

— Свободу издавать приличный журнал социалистического направления, — проревел никогда не умолкавший надолго Билли Торн. От звука его голоса Бэрдена передернуло. Он никак не мог к нему привыкнуть. На первых порах, пока они жили вместе под одной крышей, жизнь была для него сплошной мукой. Повсюду в доме он слышал голос Билли. Доходило даже до того, что он начинал нервничать, если этого хриплого голоса слишком долго не было слышно. К тому же Билли брал книги и никогда не клал их на место. Книги валялись в каждой комнате — раскрытые, с пространными пометками на полях. Поскольку многие из книг принадлежали Бэрдену, это неизбежно приводило к скандалам. В конце концов Билли добрался до биографии Цицерона и придал ей неудобочитаемый вид. Бэрден высказал ему свое возмущение, «Гнусный старый мошенник», — заявил Билли, одним махом разделавшись и с Цицероном, и с его почитателем.

— Ну, разумеется, приличный, — мягко заметил Бэрден.

— Хватит с нас алиенации. Теперь мы хотим действовать.

— Алиенации? — Бэрден всегда полагал, что он знает значение этого слова, но Билли произнес его так, будто это была какая-то политическая партия.

— Отчуждения интеллектуалов. — Билли любил объяснять. — Мы слишком долго были отчуждены от жизни Америки, лишены всякого влияния. Но когда кончится война, у нас будет реальная возможность установить связь с народом, с вернувшимися домой солдатами и алчное общество мы превратим в общество щедрое.

Бэрден игнорировал этот зловещий вызов и предпочел зацепиться за слова «лишены влияния».

— Но ведь при Новом курсе вы пользовались большим влиянием.

— С Новым курсом покончено!

— Это правда, папа. — Диана поддержала мужа в его политических маневрах против отца, предварительно улыбкой дав отцу понять, что она по-прежнему с ним заодно, несмотря на вынужденную нелояльность.

Бэрден решил зайти с фланга. Питер, казалось, был слабым звеном в цепи социализма.

— А вы социалист? — спросил Бэрден.

К его удивлению, молодой человек рассмеялся.

— Конечно, нет. Я никто. Таково мое назначение. Быть никем. И я намерен и впредь молчаливо занимать эту позицию.

Бэрден понял, что он недооценил молодого человека. На своем веку ему приходилось расспрашивать немало людей, и по опыту он знал, где следует остановиться. Поэтому он решил переменить характер вопросов.

— У вас есть опыт издательской работы?

— Никакого! — Казалось, молодой человек считает это достоинством. — Но я наблюдал издателей…

— Вблизи. Он знает, чем не надо быть. — Это уж был удар по Блэзу.

— На свете есть много такого, чем не следует быть. — Питер бросил на Билли быстрый холодный взгляд, и Бэр-дену это понравилось. Совершенно очевидно, что они терпеть друг друга не могут. Диану еще можно спасти.

— Моей задачей было раздобыть денег, сэр. — Он обернулся к Бэрдену, и тот увидел, насколько Питер еще молод. — И я их раздобыл. Миссис Блок согласилась финансировать журнал в обмен на обед в Лавровом доме.

Это было сказано с такой потрясающей беспардонностью, что Бэрден резко выпрямился на стуле. Его не выручил даже всеобщий смех. Это была правда. В обмен на приглашение Айрин могла дать деньги, это было точно угадано. Лавровый дом был ее Версалем, и она не успокоится до тех пор, пока не займет место в священном кругу. Хотя прямолинейность Питера и покоробила Бэрдена, столь трезвое чувство действительности у сынка богача произвело на него впечатление чего-то бодрящего, пожалуй, даже единственного в своем роде. Проведя тридцать лет в среде богачей, Бэрден полагал, что хорошо изучил их. Наиболее непринужденно он чувствовал себя с теми из них, которые всем были обязаны только самим себе; в конце концов, он и сам был обязан всем только самому себе. Другое дело — наследники. Эти были робки, неуверенны в себе, их трудно было раскусить (если под слоем позолоты вообще что-нибудь было), они, как правило, испытывали чувство вины оттого, что богаты, и Бэрден старался поддерживать в них это чувство. Но Питер Сэнфорд, похоже, никакой вины за собой не чувствовал.

— Билли, разумеется, будет редактором, — говорил он. — В этом он понимает толк. Диана будет… Кем же будет Диана?

— Я буду отвечать на письма. Я хорошо печатаю на машинке. Нет, правда, папа, я уже научилась.

Хотя Диана и не была наследницей, Бэрден замечал в ней многие их черты, ибо детям преуспевающих политиков, подобно принцам, оказывают известное почтение — вплоть до того дня, пока источник их именитости не умирает или не оказывается побитым на выборах, и тогда, если у них нет денег, их ждет печальное забвение, от случая к случаю они появляются на столичных приемах и громко цитируют высказывания «отца». Он не допустит, чтобы Диану постигла такая участь.

Бэрден повернулся к Питеру.

— Но ведь вам наверняка захочется делать что-то еще, а не только добывать деньги. — Бэрдена разбирало искреннее любопытство. Он помнил Питера с детства, серьезным, внимательным и умным ребенком. Теперь Питер был, несомненно, игрив, невнимателен и совершенно очевидно умен.

— Да, сэр. Но на это потребуется время. Первым делом, — он взглянул на Билли, — надо будет прочесть Маркса.

— Не читай. Не порти своего невежества. — Билли напрашивался на ссору, но Питер пропустил его замечание мимо ушей.

Тут вошла Китти и стала целовать всех подряд. Ей нравилось целовать, трогать, обнимать людей. К удивлению Бэрдена, никто не имел ничего против ее экспансивности, видя в ней то, чем она и была на самом деле, — звено, связывавшее их с миром, и притом миром любви. Пока она целовала Питера и Диану, Бэрден повернулся к Билли и негромко сказал:

— Мне хотелось бы кое о чем с вами поговорить. В кабинете наверху.

Бэрден извинился и направился на второй этаж, наслаждаясь мыслью, что подниматься по лестницам для Билли затруднительно. Однако его радость по поводу несчастья Билли несколько омрачалась тем, что и для него самого хождение по лестницам стало делом отнюдь не легким; у него постоянно было такое ощущение, будто он вот-вот потеряет равновесие.

Кабинет представлял собой спальню для гостей, которую Китти так и не собралась обставить. На полу, посредине, словно выдохшийся питон, лежал свернутый ковер; он оказался слишком велик для комнаты — это было лет двадцать назад, — и с тех пор никому не пришло в голову его убрать. Бэрдену было бы не по себе без этого дружеского общества. Он сел за стол, составлявший единственный предмет обстановки, и сразу перешел к делу. Он говорил коротко и ясно.

Билли стал вилять, уклоняясь от прямого ответа.

— Русские наши союзники.

— Они и с Гитлером были союзники. — Бэрден знал диалектику. На каждое обвинение — свое контробвинение. Московские процессы — продажность капиталистической печати. Ликвидация кулачества — линчевание негров в Алабаме. Он поиграл с Билли какое-то время, затем нанес решающий удар.

— У Нилсона есть доказательство, что вы коммунист.

Билли пожал плечами.

— Ну и что?

Это упрощало дело.

— Он пустит его в ход, если вы не прекратите свое… преследовать его. — Слово было нешуточное, но в точности соответствовало тому, о чем шла речь.

— Этот человек — мошенник, — сказал Билли вполне умеренным для него тоном. — Я не министерство финансов. Это они наседают ему на пятки.

— Ваши друзья в Белом доме…

— Им на это в высшей степени наплевать…

— … поставлены вами под удар. Я советую вам отвести от них удар.

— А если я этого не сделаю?

Бэрден впервые заметил, что один глаз у Билли серый, а другой карий. Он никогда раньше этого не замечал и предпочел бы не заметить и сейчас, когда он хотел тщательно, не спеша, вытравить каждую черточку Билли если не с лица земли, то хотя бы из собственной памяти.

— Тогда вы будете уволены из «Трибюн».

— Я и так собирался уйти оттуда, чтобы заняться журналом.

Бэрден ожидал этого.

— Но ведь журнал будет социалистического направления, не так ли?

— Как вы, должно быть, слышали, Советы — социалистическая страна.

— Я совершенно уверен, — продолжал Бэрден, — что если станет известно, что издатель «Американской мысли» является активным членом коммунистической партии, то не будет никакой миссис Блок, никакого Питера Сэнфорда, никаких денег для издания журнала, и, скорее всего, читателей тоже не будет, кроме тех немногих, которые читают «Дейли уоркер».

Наконец-то все карты были раскрыты. Билли не желал сдаваться, не оправдавшись. Но сдался, как только Китти позвала их обедать. Он отступится от Нилсона. Бэрден был удовлетворен.

Когда оба ковыляли вниз по лестнице, Билли сказал:

— Меня удивляет, как вы, с вашим опытом, могли связаться с Эдом Нилсоном.

— Он мой добрый приятель. Я не знаю всех его деловых обстоятельств, но в его честности я уверен. — У Бэрдена не было иного выбора, как лгать.

— Вы не настолько глупы.

Бэрден спускался двумя ступеньками впереди Билли, и лишь это помешало ему по-детски ответить в таком же духе. Он пропустил оскорбление мимо ушей.

— Неприятности Эда с юстицией чуть было не стоили мне переизбрания.

— Многие из нас на это рассчитывали.

Сойдя на первый этаж, Бэрден вне себя от ярости повернулся к Билли, который одним махом перескочил через последние две ступеньки, громко стукнув при этом о стойку перил деревянной ногой.

— Поросенок, — только и мог сказать Бэрден.

— Ну что вы, папочка! — воскликнул Билли и громко расхохотался.

— Чего это вас разобрало? — спросила Диана, выходя из гостиной.

— Да все твой отец. — Билли смеялся не переставая, и Бэрден тоже выдавил из себя улыбку, подумав, что, в конце концов, он вышел победителем.

Тут к ним присоединились Питер и Китти, и все двинулись в столовую. Питер спросил у Бэрдена, как обстоит дело с Организацией Объединенных Наций, и это вернуло Бэрдену хорошее настроение. Он не ответил Питеру ничего определенного и ограничился общими местами, не желая раскрывать свои карты.

Когда все сели за стол, Китти сказала:

— Сегодня у нас ростбиф. — И добавила для страховки: — Если это не конина. В теперешние времена ни в чем нельзя быть уверенным.

III

— Бедный отец! — Диана, полуодетая, сидела на краю постели с газетой в руках, Питер варил кофе в чулане с электроплиткой и миниатюрным холодильником; в Вашингтоне военного времени все это вместе называлось кухонькой.

— Почему бедный? — Он хотел открыть холодильник, но не стал. После смерти Скотти он подавлял в себе всякий интерес к еде.

— Вот, взгляни. — Она протянула газету. Ему бросилась в глаза шапка: «Сенатор Ванденберг отвергает изоляционизм».

Питер ничего не понимал.

— Причем тут твой отец?

— Да ведь он сам собирался на этом сыграть! — Она лихорадочно перелистывала страницы и нашла то, что искала, где-то в середине первой тетрадки. — Вот он, погребен, погребен заживо!

Питер налил кофе в две чашки и подошел с ними к постели.

— О чем ты говоришь?

Диана показала ему газету. Мелкий шрифт гласил: «Сенатор одобряет идею создания ООН». Питер пробежал глазами текст: Бэрден отрекался от изоляционизма.

— Ну и что же тут такого? Ты должна радоваться за него.

— Я и радуюсь. Но как ты не понимаешь? Ведь это он должен был попасть в заголовки. Он несколько месяцев работал над своей речью.

— Ну, значит, он плохо рассчитал.

— Он не ожидал такого от Ванденберга. Как он мог? Ах, как папе не везет! — Расплескивая кофе на простыни, она потянулась через Питера к телефону. Он обнял ее. Телефон сенатора был занят. Она положила трубку. — Это убьет его.

— Едва ли. Он живучий. — Питер притянул ее к себе, и они рассеянно предались любви. Она говорила об отце и размышляла о судьбе. В окне оранжевое зимнее солнце опускалось за деревья Думбартон-Окса.

— Нам пора собираться. — Она хотела встать, но он крепко держал ее.

— Еще есть время. Лишь бы попасть туда раньше Айрин.

Потребовалась неделя переговоров, прежде чем Фредерика нехотя пригласила Айрин Блок на обед.

— Но помни, я делаю это только потому, что она помогает вам.

— Если бы нам помогла ты, тебе не пришлось бы приглашать ее.

— У меня нет денег, — заявила Фредерика едва ли не с гордостью. — И у твоего отца тоже. — Это было уже ни с чем не сообразно. Питер улыбнулся, вспоминая эту сцену.

— Чему ты улыбаешься? — Диана всегда ревновала его к его скрытым переживаниям, хотела делить их, и это было приятно. Он сказал ей. Она тоже улыбнулась. — Было бы неплохо, если бы твой отец помог нам.

— Он ни за что не станет помогать, а я этого и не хочу.

— Почему?

Питер нарисовал пальцем пентаграмму на ее животе.

— Потому что он мой отец.

— Но ведь, кажется, у вас с ним хорошие отношения?

Питер согласился; у него с отцом действительно хорошие отношения, потому что им никогда не было дела друг до друга.

— Ноя часто задумываюсь, какой он на самом деле под этой его скорлупой великого магната.

— Странная семья. — Диана уже раньше заметила это. — Каждый из вас хочет быть сам по себе.

— Не каждый. Инид совсем другая. — Оранжевое солнце исчезло, небо подернулось тьмой. Ни ей, ни ему не хотелось говорить об этой буйной особе, которую на прошлой неделе арестовали за езду в нетрезвом виде на какой-то глухой дороге в Виргинии, причем никто не знал, что она там делала. Ее арест подробно расписывали все газеты, и только «Трибюн» хранила полное молчание.

Их встречи выглядели так, словно они давно уже были женаты, но все еще желали друг друга. Но, в конце концов, они знали друг друга с детства, и их связь можно было рассматривать просто как продолжение дружеских отношений. За последнее время Питер с отвращением заметил, что пользуется жаргонными словечками вроде «отношения»; он набрался их у Иниэса и его друзей, которые были повально заражены напыщенной фразеологией психиатрии — лженауки, бывшей ныне чуть ли не еще в большей моде, чем френология в прошлом столетии. Но хотя Питера и трогала вера простаков в эти новые таинства, его тревожило то, что интеллектуалы пытаются переосмыслить жизнь и искусство с помощью понятий, почерпнутых у этих врачевателей людских душ, которые, подобно земным отцам церкви, воевали между собой, каждый притязая на монопольное владение истиной и объявляя всех других еретиками. Первой жертвой этих яростных стычек оказался английский язык. Нетерпеливое стремление всесторонне осветить сферу личного общения привело к такому словотворчеству, словно тонкая игра чувств была наукой, в которой непременно надо было давать имена новым, доселе неизвестным вещам. И одним из величайших открытий, Винландом[78] отважных землепроходцев, был термин «отношения» — словечко, казавшееся Питеру еще более отвратительным, чем еще не сотворенные, но теоретически возможные «освязевление» или «любвение».

— Ну, а чему ты улыбаешься теперь?

— Эротическому наслаждению. Нормальному рефлексу мужчины.

— Нет, это не так. Они хмурятся.

— А ты что, всегда держишь глаза открытыми? И кто это «они»?

— Я наблюдала. Конечно, я говорю о Билли.

Питер пришел в восторг. Они условились, что он никогда не будет упоминать о ее муже. А вот теперь не он, а она нарушила запрет.

— Как ты думаешь, он знает про все это? — Питер, неизвестно почему, указал на холодильник.

— Нет, конечно. Если бы он знал, уж он такого бы наговорил. Нет, он вполне всем доволен. Он думает, что может вертеть тобой как угодно, и поэтому настроен миролюбиво.

Питер сделал вид, что не заметил шпильки. Придет время, и он справится с Билли. Но вот справиться с Дианой — это уже нечто другое.

— Тебе надо развестись с ним.

— Возможно. Когда-нибудь.

— Не то чтобы я верил в брак… — Он уже говорил об этом.

— Я тоже! — отозвалась Диана с необычной горячностью. Затем соскочила с постели и стала надевать пояс. — Нам пора.

Питер с удовольствием констатировал, что форма, которая совсем недавно была ему тесна, теперь в результате двухнедельного поста свободно болтается на нем. Он снова станет худощавым — раз и навсегда. В промежутке между потрясением, которое он испытал, узнав о смерти Скотти, и основанием журнала Питер как бы сбросил с себя свое прежнее пассивное «я» — перестал читать книги только для того, чтобы узнать, кто он такой, или часами слушать Иниэса и его друзей в надежде, что их разговор вдруг перейдет на него и кто-нибудь наконец откроет ему, кто он такой и что он из себя представляет, и тогда ему станет ясно, чем заполнить грядущие годы. Теперь он, разумеется, это знал. Он родился для того, чтобы быть издателем, как и его отец. Приятная ирония судьбы.

— Что ты читаешь? — Диана причесывалась, глядя в раскрытую книгу, лежавшую на столе.

— Как обычно, десять книг одновременно.

— Нет… Я спрашиваю про эту. — Прищурившись, она посмотрела заглавие — уже смеркалось — Уолтер Мэп. Кто это?

— Двенадцатый век. Историк. Поэт. Автор книги «De nugis curialium»[79]. Следовало бы притвориться, что я читаю его по-латыни. Но я не притворяюсь.

Диана полистала страницы и остановилась на подчеркнутом Питером месте. «Когда я начну гнить, эта книга приобретет особый интерес… наступит век обезьян (как сейчас), а не людей; они будут глумиться над своим настоящим, и они не будут терпимы к достойным людям. Каждому веку претит современность; каждый век, начиная с первого, завидовал прошлому, предпочитая его самому себе». Диана закрыла книгу; прочитанное явно произвело на нее впечатление.

— Ты действительно читаешь все подряд?

— Я хочу знать все.

— За исключением того, что знают другие, например Маркса и Фрейда.

— Раз их знают все, к чему мне их знать? В крайнем случае мне всегда их растолкуют. Люди это любят…

— Вот не знала, что слово «современность» уже тогда было в ходу.

— А по-моему, вообще нет понятия более древнего, чем современность. Мне больше нравится то место насчет «века обезьян». Именно так следовало назвать наш журнал.

— Это было бы слишком в лоб. К тому же обезьяны не читают.

— Этого-то я и боюсь. Будем надеяться, Айрин готова раскошелиться.

Они кончили одеваться уже в полутьме. Затем они сблизились, словно две тени, и Диана неожиданно спросила:

— Что ты об этом думаешь? И мы ведь стареем.

— Жду не дождусь!

— Ты это серьезно?

— Ну конечно. Я хочу быть средних лет. Быть всецело самим собой, целиком войти в жизнь, на радость или на горе. Только худощавым, — добавил он. Она засмеялась.

— Я, кажется, тоже не прочь повзрослеть, — задумчиво сказала она. — Но почему людям средних лет хочется казаться молодыми, в то время как мы… в то время как я ничего не получаю от своей молодости? — Ее лицо было печально.

— Спасибо, — сказал он, одновременно развеселившись и обидевшись.

— Ой! — рассмеялась она, и он с неожиданной болью понял, что увлечен ею сильнее, чем она им. К счастью, отчаиваться было не в его натуре. Выходя из квартиры, он знал, что рано или поздно причинит ей боль и сравняет счет.

Фредерика встретила их радушно.

— Диана! Ты чудесно выглядишь! Как Билли? Почему он не пришел? — Пока Диана отвечала, Фредерика вполголоса сказала Питеру: — Ее еще нет.

— Не беспокойся, придет. — Ужас матери не столько забавлял, сколько приводил его в недоумение, потому что в нем не было ничего личного. Фредерика ничего не имела против Айрин Блок. Но два тысячелетия христианского учения сделали свое дело. Поскольку Айрин Блок терзала священную плоть и в безумном ослеплении запятнала себя кровью Агнца, она была нечиста и ей не следовало бы обедать в Лавровом доме.

— Слава богу, они все говорят по-английски, — сказала мать, перечисляя ему гостей, среди которых был русский со стальными зубами. — Теперь у нас уже не то, что прежде, — добавила она, и непонятно было, жалеет она или радуется. С началом войны конгресс потерял свой общественный вес. Сенаторов теперь не часто можно было увидеть в Лавровом доме. Значительными людьми теперь были начальники правительственных комитетов, ведающих стабилизацией цен и увеличением производства. Этих царей, как называла их печать, обхаживали все. Некоторые из этих людей присутствовали и в гостиной Блэза, к восторгу остальных гостей, по большей части иностранцев — членов различных миссий. Старый Вашингтон представляла лишь общительная чета Шэттак. Эти люди умели ладить с кем угодно.

— А вот и наш юный издатель! — весело воскликнул Блэз, вкладывая в свой голос презрение пополам с нежностью.

— А это наш… старший издатель, — ответил сын, не собираясь служить ковриком для ног даже столь почтенному старому мошеннику.

Однако Блэз сделал вид, что не слышит. Он повернулся к своим собеседникам — сплошь иностранцам, за исключением министра, недавно введенного в состав правительства, новичка в Вашингтоне.

— В сущности, мой сын не солдат, хотя и носит военную форму. Он издает журнал. Скажи им, что за журнал. — Блэз по-волчьи осклабился на Питера, который понимал, что отец говорит это вовсе не со зла.

— Журнал, — начал Питер звонким, как у школьника, голосом, — несколько длиннее в длину, чем в ширину, и печатается в два столбца на грубой оберточной бумаге. — Он сделал паузу и улыбнулся отцу. — Думаю, примерно так можно его описать.

Гости ограничились неуверенными смешками, не зная, как отнесется к этому хозяин. Но Блэз от души расхохотался.

— Да, примерно так, господа. Вот только цвет у него будет розовый!

— Да, он будет социалистический, — сказал Питер так, словно речь шла о шрифте. — Но не догматический.

— Ну что за прелесть эти ребята! Они даже не подозревают, до чего хорошо им живется. Недолго думая, он основывает на деньги капиталиста журнал, который хочет покончить с капитализмом.

— Во всяком случае, не на твои деньги. — Питер хотел, чтобы это сразу было всем ясно.

Блэз впервые проявил признаки раздражения.

— Нет, не на мои, мои деньги никогда на это не пойдут. Это деньги…

В эту минуту источник поддержки Питера со стороны капитала вошел в комнату. Вечернее платье Айрин выглядело слишком ярко, слишком индивидуально, слишком модно на фоне тонко рассчитанной старомодности Лаврового дома. Все взгляды устремились на нее. На какой-то момент она задержалась в дверях, затем увидела Питера и двинулась к нему; Питер направился ей навстречу.

Фредерика перехватила обоих под люстрой. К удивлению Питера, Фредерика была возбуждена, Айрин — безмятежно спокойна. Пока что все хорошо, подумал он, уповая на то, чтобы Диана поскорее присоединилась к ним и отвлекла всеобщее внимание. Сердце его гулко стучало. В гостиной наступила тишина.

Питер так и не мог вспомнить впоследствии, каким образом Айрин это удалось, но так или иначе за несколько минут искусного маневрирования она оказалась перед Блэзом и совершила свою первую ошибку: она прервала его. Протянув руку, она сказала:

— Здравствуйте, мистер Сэнфорд.

— Ты помнишь, Блэз… — поспешно начала Фредерика, но было уже поздно. Блэз медленно взял руку Айрин и сказал:

— Здравствуйте, миссис Блэк. Очень рад, что вы смогли прийти.

— Да нет же, Блок! — весело воскликнула Айрин, и это была ее вторая ошибка. Питер обливался потом.

— Ну да, — сказала Фредерика. — Универсальный магазин, я его так люблю. Ну ты же знаешь, магазин Блока.

— Виноват… Да, конечно. — Блэз выпустил руку Айрин.

Неотвратимо нацеленная на катастрофу, Айрин совершила третью ошибку. Она обвела взглядом гостиную.

— Боже милостивый, — громко сказала она, — я не была у вас… pas depuis longtemps[80].

Все взоры вновь обратились на нее. Питер взглянул на Диану; ее глаза были закрыты.

— Что такое? — не менее громко спросил Блэз. И, как Питер и ожидал, Айрин повторила французскую фразу. Европейцы стали пересмеиваться. Совершенно не отдавая себе отчета в производимом ею впечатлении, Айрин перевела Блэзу свои слова. Но прежде чем она могла навредить себе еще больше, Фредерика взяла ее под руку и увела. В другом конце комнаты Люси Шэттак сложила лорнет и сказала что-то своему мужу. Тот улыбнулся. Родилась новая вашингтонская легенда.

Диана подошла к Питеру — увы, слишком поздно.

— Почему ты не вмешался? — без всякой логики спросила она.

— А что я мог поделать? — Вдохновленный Айрин, он процитировал по-латыни: «Тех, кого боги хотят погубить, они лишают разума» — и тут же перевел.

— Спасибо, милый. — У Дианы испортилось настроение. — Теперь, когда твой отец так царственно ее обхамил, плакали наши денежки.

— К счастью, мне кажется, она вовсе не понимает, что ее обхамили.

— Она может вести себя ужасно, но она не глупа.

— В этом-то все и дело. Неужели не ясно? Отец ведет себя именно так, как она и ожидала. Если бы он был настроен миролюбиво, он не произвел бы на нее впечатления, а в таком случае ей незачем было бы сюда стремиться, и вот тогда уж действительно мы остались бы без журнала.

Диана сомневалась, так ли это. Но Питер был уверен, что это действительно так. Он присоединился к Айрин, которая явно выбрала для себя компанию европейцев, посмеивавшихся над ее французским.

— Я часто виделась с вашим послом Клоделем. Вы с ним знакомы? — Похоже было, собеседник знал его лишь понаслышке. — Он не пользовался у нас популярностью, helas[81]. У него была привычка читать после обеда свои стихи, а мы, вашингтонцы, и вообще-то не любим стихов, а уж французских и подавно. Мы варвары.

Это прошло хорошо. У Айрин была еще возможность спастись. Питер хотел помочь ей.

— И еще, при нем плохо кормили, и это была сущая трагедия, потому что ваше посольство — единственный приличный французский ресторан во всем городе. — Шутка вышла плоской, и Айрин бросила на него быстрый сожалеющий взгляд, как бы желая сказать: прибереги-ка лучше эти штучки для своих родителей.

— Вы любите Сен-Джон Перса? — спросила она француза, который опять-таки знал о нем лишь понаслышке.—Ну, конечно же, вы его читали. — Французу стало явно не по себе. Оказавшись в своей стихии, Айрин принялась цитировать Сен-Джон Перса по-французски, и, хотя произношение у нее было самое причудливое, видно было, что она отлично знает предмет. Питер поспешил смыться.

За обедом слева от Питера оказалась черноволосая девушка с бледной кожей, продолговатыми темными глазами и таким тихим голосом, что ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать, что она говорит.

— Похоже, вы меня не помните?

Он ответил, что не помнит, и увидел пустое место на той стороне стола: Инид еще не приехала.

— Я Элизабет Уотресс. — Это имя ни о чем ему не говорило. — Дочь миссис Шэттак. — Питеру вспомнилось, что первым мужем Люси был уроженец Нью-Йорка по фамилии Уотресс, который играл в поло и крепко выпивал: как-то раз, будучи не в духе, он выгнал Люси. Буквально через несколько недель она вышла замуж за Лоренса Шэттака и переселилась в Вашингтон. Поскольку Элизабет была моложе Питера, их пути никогда не скрещивались.

— Один раз мать привезла меня к вам на уик-энд, это было еще до войны, и мы с вами познакомились, только этого вы не помните. Но я тогда здорово отличилась. Поехала кататься верхом вместе со всеми, и моя лошадь — ее звали Антик — понесла. — Это происшествие Питер помнил. — Ваша сестра Инид схватила лошадь под уздцы и остановила ее. Если б не она, я бы наверняка разбилась. Она будет на обеде?

— Она задержалась в городе и приедет попозже, — небрежно отговорился Питер. В сущности, он испытывал облегчение оттого, что Инид нет на обеде: она бы не устояла перед искушением поиграть с Айрин, как кошка с мышкой.

Элизабет так ему приглянулась, что после закуски он не обратился, как положено, к даме справа, а продолжал болтать с ней, прихлебывая крепкий бульон с крошечными кусочками чего-то, напоминавшего по вкусу печенку; к бульону были поданы витые палочки из теста; он добродетельно съел всего одну палочку и отказался от хереса.

Элизабет не нравилось в колледже.

— Боюсь, это не для меня. Я хочу начать жить прямо сейчас. Школа для девушки — это всего лишь отсрочка, вот разве что кто очень способный, но я не из таких.

Болтая с Элизабет, он время от времени посматривал на Айрин, желая удостовериться, как идут у нее дела. А дела ее явно подвигались вперед. Она рассказывала про Вашингтон новоявленному министру, и, судя по его виду, рассказ производил на него впечатление. Неожиданно Элизабет спросила его про журнал.

— Откуда вы это знаете? — удивился он.

— Ах, мама и ее друзья только и говорят, что о журнале и о вас. — Ему льстила мысль, что он оказался в центре внимания взрослых. Он все еще не мог отучиться думать о себе как о мальчишке, не представляющем никакого интереса для взрослых. — Но они вообще любят говорить о вашей семье и Лавровом доме. — Его радость несколько померкла. Стало быть, им интересуются лишь постольку, поскольку он из Лаврового дома. Но ничего, скоро все переменится.

— Журнал будет социалистического направления. — Он машинально пустил пробный шар и при этом следил за выражением ее лица. Она внимательно слушала и ничуть не встревожилась.

— Жду не дождусь первого номера, — сказала она наконец.

— Я тоже, — сказал Питер. Вечер был еще не закончен. Айрин еще могла пойти ко дну, и тогда прощай сокровище.

— Я очень глупая, — неожиданно сказала Элизабет, налегая на семгу, но не притрагиваясь к фруктовому пюре, которое Питер так любил. — Вы должны вылечить меня от этого.

— Сомневаюсь, чтобы это было так. Но я берусь вас лечить.

Она рассмеялась каким-то особенно зазывным смехом, низким и искренне веселым. Но тут справа от него прозвучал суровый женский голос:

— Я не видела вас с самых пеленок. — И Питер послушно повернулся к одной из подруг матери. Он взял себе семги, но, памятуя о Скотти, не притронулся к фруктовому пюре.

После обеда Блэз предложил мужчинам немедленно присоединиться к дамам: у него важное сообщение для всех. Питер редко видел отца в таком хорошем, можно даже сказать, игривом настроении.

— Ма foi[82],— сказала Айрин, задержавшись в дверях. — Что бы это могло быть? Безоговорочная капитуляция?

— Их или наша? — Диана судорожно вцепилась в Айрин, словно желая провести ее по особенно бурному морю, но искательница приключений, пустившись во все тяжкие, уже не нуждалась в мелких буксирах, которые только что провели ее мимо предательских мелей в открытое море. Она увернулась от Дианы и взяла под руку новоиспеченного министра.

— В Вашингтоне вам обеспечен успех, у меня на это чутье. — Питер и Диана переглянулись, как заговорщики: неужели они выиграли?

— Это появится завтра в газете. — Громкий голос Блэза водворил в комнате молчание. Питер опустился на стул. На низеньком столике, рядом с ним, стояло серебряное блюдо с мятными шоколадными конфетами. Он воспринял это как дурное предзнаменование. Он больше не собирался ничего есть, и вот на тебе — конфеты. У него под ногами разверзся ад.

— …от нашего собственного корреспондента Гарольда Гриффитса. — Что еще такое от Гарольда Гриффитса? Пропустив половину мимо ушей, он спросил у Элизабет, которая словно по волшебству выбрала стул с ним по соседству.

— Сообщение, — прошептала она. — С Филиппинских островов. Мне нравится, как он пишет, а вам? — Питер отрицательно покачал головой. Он предпочитал прежнего Гарольда и не понимал, что случилось.

— «Тихоокеанский фронт». — Голос Блэза преисполнился драматизма, когда он начал читать отрывистые фразы Гарольда. — «Рассвет. Мы высадились на берег. Нас ждали. Слева от нас была огневая точка. Пули жужжали, словно комариный рой. Но только их жало несло в себе смерть!»

Питер выбрался на береговую полосу и упал плашмя, зарылся лицом в мокрый шершавый песок, а комары… нет пули бесновались над ним и вокруг — то была Гарольдова проза. Ему казалось, что теперь он никогда не найдет в себе силы пошевелиться.

— «„Наша цель — аэродром Лингаен“. Я поворачиваюсь к майору. У него молодое лицо, но, если вы взглянете в его глаза, вы увидите, что он пришел в этот ад нелегким путем». — Питер предпочел отправиться в ад легким путем и съел конфету.

— «Мы должны взять аэродром». — Он говорит отрывисто, будто рубит слова. Никакого манерничанья. Простые констатации. Я сказал ему: «У противника численное превосходство, почему вы не дождетесь подкреплений?» Но он только покачал головой. «У нас есть приказ». Вот и все.

Я был испуган. Но, в конце концов, я не герой. Я всего-навсего свидетель, свидетель героизма.

Питер почувствовал, как его лицо обдало жаром стыда за его старого друга, который некогда был столь сардоническим свидетелем вашингтонских безрассудств. Гарольд, несомненно, пустился на тонко рассчитанное жульничество.

— «Храбрые люди немногословны. Они делают свое дело. Как этот майор. Храбрый человек. Один из самых храбрых, которых я видел. Он отдал приказ атаковать. Когда японцы открыли огонь, показалось, будто это фейерверк, как в День независимости».

Питеру вдруг стал ясен замысел отца.

— «…Ангар взорвался. Охваченные огнем японцы крича выбегали на поле…»

Огонь. Облаченный в плащ Несса, он… Нет! Никаких литературных аллюзий, ибо Скотти мертв.

— «Он вбежал в горящий ангар. Обратно он выбежал с молодым солдатом на руках. Тот был еще жив».

Какой еще молодой солдат? Поглощенный мыслью о муках Геракла — его муках, он прослушал главное в рассказе. Но что бы он там ни прослушал, было ясно, что майор легко выиграет войну на Тихом океане, ибо «в те минуты, когда горсточка храбрецов противостояла отборным частям японской армии, я узнал, что такое врожденная сила духа. А когда майор вбежал в горящий ангар, чтобы спасти жизнь простого американского солдата, я увидел кое-что еще. Я увидел героя. И теперь, когда я сижу на берегу и пишу эти строки, генерал Крюгер ходатайствует перед президентом Соединенных Штатов о награждении Крестом за отличную службу майора Клея Овербэри». На имени майора голос Блэза пресекся.

Раздались аплодисменты. Питер взглянул на Диану: ее глаза были крепко зажмурены. Что она видела: языки огня или дарованную президентом медаль? Прошло некоторое время, прежде чем Питер сообразил, что шепот, который он вначале принял за внутренний голос, был на самом деле голосом Элизабет, говорившей ему на ухо:

— Вы можете гордиться. Ведь это ваш зять. Как должна быть счастлива Инид!

Питер съел последнюю конфету.