— С Новым годом!
Китти Дэй подставила Клею щеку для поцелуя.
— С Новым годом. Где Инид?
— На вечеринке. Где же ей еще быть?
— Какой стыд! Я-то надеялась, что сегодня она придет.
Она никогда у нас не бывает. — Китти провела Клея в гостиную, где возле затухающего камина сидели Бэрден, Эд Нилсон и судья Хьюи, председатель комитета демократической партии штата.
— Клей явился один, — сказала Китти. — Инид загуляла.
— Не беда. У нас деловая встреча. — Нилсон подвел Клея к камину; Китти извинилась и оставила мужчин одних.
— Простите, что я так поздно, — начал Клей, повернувшись к Бэрдену, но тот перебил его:
— Не имеет значения. Да к тому же и судья только что пришел со званого обеда.
— Видел на прошлой неделе вашу матушку, — сказал судья, посмотрев на Клея так, будто надеялся услышать от него nolo contendere[59]. Мать Клея служила в банке в столице штата; вдовья доля ее скрашивалась небольшой пенсией и четырьмя детьми сестры Клея, которые давали ей массу поводов для жалоб и вместе с тем — для радости. «Никакой дисциплины! Да и можно ли ожидать чего-либо другого, если не прививать детям чувство ценностей…» Сама она строго руководствовалась чувством ценностей, проистекавшим, как она утверждала, из раздумий о Генри Клее, своем отдаленном родственнике, в честь которого она назвала своего единственного сына. Каждую неделю она усердно исписывала множество листов бледно-розовой бумаги своим четким почерком, пытаясь укрепить в сыне желание преуспеть.
— Вам следует чаще писать ей, — сказал судья, вынуждая Клея перейти к обороне. Разговор обещал быть нелегким.
— Я сам знаю. Письма — ее сильная сторона. — Он повернулся к сенатору. — То, что мы слышали, подтвердилось. Белый дом готовит законопроект.
Бэрден покачал головой:
— Меня это не удивляет. Его последняя речь должна была нас насторожить. «Когда дом вашего соседа в огне…» — Как всегда, Бэрден удивительно точно имитировал голос Рузвельта.
— Какой законопроект? — спросил Нилсон.
Клей рассказал, что Белый дом готовит законопроект о помощи демократическим странам, который будет внесен на рассмотрение как в палату представителей, так и в сенат; таким образом, англичане смогут получить деньги и вооружение. Клей говорил, не переставая наблюдать за судьей: его интересовало, как тот воспримет новость. Пока это было неясно. Судья, очень маленький и сдержанный, сидел в большом кресле около камина. Казалось, эта тема его нисколько не интересует, Европа для него — семечки в сравнении с Четвертым избирательным округом, где республиканцы набирали силу, или с Третьим, где они наверняка скоро начнут набирать силу, или с Первым, где внезапно появился кандидат, нанесший сокрушительный удар всей избирательной машине, которую судья годами собирал по винтику, пытаясь застраховаться от любых случайностей в ходе самой кампании. Судья терпеть не мог сюрпризов в день выборов.
Бэрден был против любой помощи англичанам:
— Во-первых, они банкроты. Это признает даже лорд Лотиан[60]. А раз так, то мы выбросим деньги на ветер, потому что, если англичане и победят, они все равно никогда не сумеют с нами расплатиться.
Ему ответил Нилсон:
— Мы не можем допустить, чтобы победил Гитлер.
Ответ заинтриговал Клея: Нилсон никогда прежде не противоречил сенатору.
— Как мы можем его остановить? — Бэрден был мрачен. — Джо Кеннеди[61] утверждает, что англичанам конец. Думаю, он прав.
— Все равно я за то, чтобы помочь им. — Нилсон продолжал стоять на своем. Обычно, чувствуя, что назревает спор, он улыбался своей лучезарной загадочной улыбкой и под ее блистательным прикрытием с быстротой молнии менял занимаемую позицию. Но сегодня он даже не попытался сделать шаг в сторону этого укрытия.
Уступить позицию пришлось сенатору.
— Быть может, вы правы, Эд. Кто знает?
Бэрден, как заметил Клей, все больше и больше считался с Нилсоном. Началось это с заявления президента о том, что в связи с ситуацией в Европе (Франция разбита, Англия осаждена) он будет добиваться выдвижения своей кандидатуры на третий срок. Это означало, что, хотя комитет «Дэя — в президенты» и будет продолжать свою деятельность, цель его теперь уже не президентство, а лишь вицепрезидентство. За неделю до партийного съезда сенатор без предварительного приглашения, просто после телефонного звонка посетил Белый дом. Клей так и не узнал, что там обсуждалось, однако сенатор вернулся в великолепном настроении и сказал своим сторонникам, чтобы они не слишком нажимали на съезде, намекнув, что Рузвельт предложил ему пост вице-президента, хотя даже Клею — но не сенатору — было ясно, что президент никогда не примет Бэрде-на Дэя или любого другого консерватора вторым в свою упряжку. Оставалась одна надежда: получить в первом туре такое количество голосов в пользу кандидатуры Бэрдена в президенты, чтобы Рузвельт вынужден был предложить ему пост вице-президента. Но Бэрден проявил сдержанность: президент добился выдвижения своей кандидатуры, встретив лишь жалкое подобие сопротивления, и предложил пост вице-президента мечтательному Генри Уоллесу. Когда на съезде объявили имя Уоллеса, раздался взрыв негодования, недовольны были даже самые преданные сторонники Рузвельта. В своем номере в чикагском отеле «Блэкстоун», увешанном плакатами «С Дэем — преодолеем», сенатор зло стукнул кулаком по радиоприемнику. «Сукин сын», — сказал Джеймс Бэрден Дэй, и Клей так и не узнал, кого он имел в виду: президента или Генри Уоллеса.
Сенатор почти не принимал участия в предвыборной кампании. Он присутствовал на нескольких собраниях в своем штате, но отказался агитировать за кандидатов партии на два высших выборных поста. Клей был убежден, что Бэрден проголосовал за взбалмошного, но симпатичного Уэнделла Уилки, который штурмом добился выдвижения на съезде республиканской партии, а в дальнейшем вел предвыборную кампанию под лозунгами Нового курса.
Все это время Нилсон оставался, как всегда, верен ему и внимателен. Он чисто по-деловому ликвидировал комитет. Погасил все неоплаченные долги и распустил войско. Надежда рухнула или отодвинулась на неопределенное время. Несмотря на явное разочарование сенатора, Клей видел, что на уме у него уже выборы 1944 года. То же думал и Нилсон; к удивлению Клея, Нилсон действовал так, будто цель еще достижима. Он оставался частью их жизни, вечно предупредительный, разве только что не сегодня. Но сенатор не был расположен к ссоре. Он лишь улыбнулся своей трагической полуулыбкой.
— Государственные дела подождут. Дом пока еще не горит. Садовые шланги могут еще полежать. — Движением руки он откинул со лба знаменитую прядь волос. — Итак, мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос о дополнительных выборах в палату представителей по Второму избирательному округу. И о Клее.
Клей возликовал. Так или иначе, жизнь его теперь, безусловно, изменится.
— Как вам известно, судья, Клей в течение некоторого времени присматривается к этому месту в палате. В округе его знают, между прочим, он там родился. И вот уже несколько лет втайне от меня он подготавливал почву. — Полуулыбка расплылась в улыбку. — Теперь, когда наш старый друг Макклюр ушел на федеральную службу, его место освободилось, и Клей хотел бы его занять. Но… — Бэрден повернулся к судье Хьюи и широко раскинул руки, словно собираясь обнять его, — …он не сделает, не сможет сделать, не должен сделать ни шагу в нашем штате без вашего согласия.
Надолго воцарилась тишина. Поленья потрескивали в камине. Ветер на улице шумел среди деревьев. Клей вдруг почувствовал, что ему стало прохладно, как будто где-то открылась дверь и потянуло сквозняком. Бюро прогнозов предсказывало снег.
Судья низко опустил голову и прижал подбородок к целлулоидному воротничку, который исчез в дряблых складках шеи. От воли этого человека зависело теперь будущее Клея. Наконец судья произнес одно-единственное слово:
— Джесс?
Клею сначала даже показалось, что судья просто кашлянул. Но сенатор отреагировал моментально. Джесс — это Джесс Момбергер, старший сенатор от их штата, политический вольнодумец, который в той же мере поддерживал президента, в какой Бэрден ему противодействовал, и умудрялся при этом сохранять хорошие отношения с консервативным большинством штата.
— Джесс даст свое благословение, когда придет время.
— В этом округе любят Джесса, — сказал судья таким тоном, словно его это огорчало. Он впервые повернулся к Клею. — Вы знаете, что вам придется бороться с достойным соперником, который добивается этого места и по справедливости должен был бы его получить?
— Да, сэр, я это знаю. И я готов к борьбе.
— Ох уж эти новоиспеченные претенденты, — пробормотал судья, глядя в камин, и сердце Клея упало. — Я не могу вам помочь, — сказал он наконец.
В мозгу Клея мелькнула даже мысль о самоубийстве, но тут сенатор снова завладел разговором.
— Надеюсь, другому кандидату вы тоже не станете помогать?
Судья усмехнулся — отвратительное зрелище, — обнажив неправдоподобно громадные зубы.
— Нет, нет. Я никого не буду поддерживать.
Сенатор хихикнул:
— Старая хитрющая лиса, любую гончую запутает.
Клей в который раз восхитился той легкости, с какой сенатор находил общий язык с провинциальными политическими боссами. Он никогда не угождал, не заискивал, никогда не принимал неверный тон. Работая с Бэрденом бок о бок в Вашингтоне, где тот далеко не всегда отличался политической мудростью, Клей начинал упускать из виду, что его патрон — искуснейший политик их штата.
Судья повернулся к Клею:
— Все будет зависеть от вас.
— Спасибо, судья. — Клей взял безжизненно-вялую руку и с чувством пожал ее.
— Вы должны победить, — умирающим голосом произнес судья. — А теперь мне надо вздремнуть. Я давно пропустил свое время. Да, кстати, — добавил он вдруг, остановившись на полпути к двери. — У вас, кажется, богатая жена?
Пока Клей раздумывал, какой дать ответ, Нилсон пришел к нему на помощь:
— Да, это так.
— Вам это будет стоить двадцать, а может, и тридцать тысяч долларов. Куда больше, чем в доброе старое время, когда начинали мы с Джимом. — Судья был одним из тех немногих, кто называл сенатора по имени.
— Я думаю, Клей достанет денег. — Разговор, как всегда, явно занимал Нилсона.
— Да уж пусть постарается, — буркнул судья. — У нас также принято жертвовать жалованье за первый год службы в пользу партии — своего рода вложение капитала в будущее.
— Конечно, — чересчур быстро согласился Клей.
— Ну что ж, прекрасно, — сказал сенатор, просовывая руку под локоть судьи и провожая его к двери. — Не могу понять, зачем я это делаю. Я вовсе не хочу, чтобы Клей ушел от меня. Поэтому было бы куда разумнее интриговать против него.
Клей не слышал, что ответил судья на это, так как они были уже далеко. Он вытер вспотевшие ладони о брюки.
— Нервничаешь? — Нилсон ничего не упускал из виду.
— Этот судья — упрямый черт.
— Очевидно. У меня, правда, нет опыта общения с этими провинциальными типами. Где же ты возьмешь деньги?
— Что-нибудь да придумаю. — Клей еще не решался сказать, что, поскольку Блэз по-прежнему настроен враждебно, его единственная надежда — Нилсон.
— Судья с нами! — Сенатор появился в комнате, и следом за ним ворвался поток холодного воздуха. Он торжествовал, как будто это была его победа.
— Слава богу! — просиял Клей.
— Знаете, что он сказал в дверях? «Я не причиню ему вреда». Именно такое обещание нам и нужно было.
— Как это вы соглашаетесь отпустить Клея? — вдруг спросил Нилсон. Клей повернулся к нему, почуяв опасность. — Ведь он же ваша правая рука.
Жест сенатора, как всегда, доставил Клею эстетическое наслаждение. У большинства такой жест выглядел бы как непроизвольное телодвижение, судорожное подергивание или тик, но жесты сенатора, при всей их отработанности, были отменно красноречивы. Теперь он демонстрировал это свое искусство. Голова чуть склоняется набок — душевное уныние; руки опускаются вниз ладонями наружу — смирение; затем все тело медленно погружается в стоящее у камина кресло — покорность судьбе, неотвратимо приближающей человека к золотому концу долгой жизни.
— Они все уходят — рано или поздно.
Слова были излишни. Клей любил старика — именно так, как требовалось от него по долгу службы.
— Но вы бы могли ему воспрепятствовать. — Нилсон подмигнул Клею, чтобы показать, будто он шутит, но это лишь доказывало обратное.
— Никогда!
Вместе с этим словом в комнату снова ворвался поток ледяного воздуха.
— Здравствуйте, Клей, не знала, что вы здесь. — Диана уже шагнула назад, готовая обратиться в бегство. Но бежать решил Клей, которому никак не улыбалась эта встреча.
— Я уже ухожу.
— Нет, ты останешься! — прервал Билли Торн. Он был пьян.
— Билли, нам лучше подняться к себе. У них совещание.
— Заговор против народа, сенатор? — Клея всегда поражала способность Билли брать неверный тон. Трудно было удержаться от неприязни к этому человеку. Сенатор вздрогнул, и это не укрылось ни от кого, кроме Билли.
— Ну что вы, мой дорогой Торн, я же избран народом.
Сенатор иначе как Торном не называл своего зятя. Клей просто не понимал, как он вообще разговаривает с ним. Накануне рождества Диана ушла с работы и вышла замуж за Билли. А на другой день после рождества Билли объявили, что он уволен из министерства торговли. Никто не знал почему. Бедные молодожены жили теперь на мансарде.
— Вашингтон полон людей, которые занимают выборные должности и являются убежденными врагами народа. Подумайте о том, сколько членов конгресса представляют не народ, а нефть! Грандиозные гейзеры клокочущей доисторической нефти, собственность людей с каменными лицами, которые обожествляют прибыль. Как поживаете, мистер Нилсон?
Клея приводила в трепет самоубийственная смелость Торна.
— Пытаюсь надеть на свое каменное лицо благородную маску, — сказал Нилсон. — Диана, поцелуй старика по случаю Нового года.
— Вы хороший! — Диана нежно обняла Нилсона. — Мы были на новогодней вечеринке. Я не знала, что уже так поздно. Нам пора, Билли.
Но Билли не мог остановиться:
— Сенатор, я побился об заклад в Белом доме, что, выступая против законопроекта о ленд-лизе, вы скажете: «Пусть англичане сами таскают свои каштаны из огня».
— Мою манеру выражаться так легко предсказать? — спокойно спросил сенатор. Он был мастер отвечать на выкрики из зала.
— В каком-то смысле — да. — Билли налил себе виски. Все наблюдали за ним с ужасом, с каким публика следит за движениями акробата, выступающего без предохранительной сетки. — Вы, конечно, будете голосовать против законопроекта?
— Не знал, что такой законопроект существует. — Сенатор сделал невинные глаза.
— Еще как существует. Мы… они работают над ним сейчас в Белом доме.
Против своей воли Клей злорадно усмехнулся этой ошибке в выборе местоимения. Билли был тесно связан со сторонниками Нового курса, но с кем именно и каковы были эти отношения, никто не знал, что и придавало ему авторитет в вашингтонских салонах. Разделаться с ним как с лжецом было бы и слишком легко, и опасно: на каждом приеме неизбежно появлялся Гарри Гопкинс, брал Билли под руку, и оба уходили в уголок на тайное совещание. Полагали, что Билли помогает составлять речи для президента. В настоящий момент он претендовал на внимание к себе в качестве редактора «Американской мысли». Красивенький макет журнала вот уже два года ходил по рукам, но из-за отсутствия денег первый номер пока еще не вышел в свет. Билли время от времени впадал в отчаяние; Диана — никогда. Издание «Американской мысли» стало ее мечтой, и она не собиралась с ней расставаться. К несчастью, все возможные денежные родники немедленно пересыхали под палящим зноем непривлекательности Билли. Последней надеждой был мистер Нилсон, но и он совсем недавно отказал им в помощи.
По распоряжению сенатора Клей пытался выяснить, что произошло в министерстве торговли. Но все помалкивали. Министерство уклонилось от ответа и на прямо поставленный вопрос: «Он что — коммунист?»
Билли покачивался на своей деревянной ноге, держа в руке стакан с виски, пока сенатор читал ему лекцию о конституции:
— Законы должны исходить только от конгресса. Законопроекты, связанные с финансами — а ленд-лиз как раз такой и есть, — должны выдвигаться палатой представителей. В конституции нет такого пункта, который разрешал бы исполнительной власти выступать инициатором законодательства.
— К счастью, исполнительная власть все же выступает инициатором новых законов. Что было бы со страной, если бы она этого не делала? Что было бы с вами? Каждая строчка закона Дэя — Мортимера была написана в министерстве сельского хозяйства, а ваш вклад состоял только в том, что вы подбросили его в сенат в нужный момент, не прочтя конечно.
Вот оно, подумал Клей. Сенатор побледнел. Клей вмешался.
— Это неправда, Билли. — Клей нарочито пренебрежительно сделал упор на имени Торна. — Я это знаю, потому что помогал сенатору писать законопроект. Вклад министерства состоял лишь в том, что оно предоставило нам свои статистические данные.
— Я слышал совсем другое, — сказал Билли.
— Нас всех время от времени неправильно информируют. — Сенатор умел держать себя в руках. Он был холоден. — Во всяком случае, я никогда не выдвигал законопроекта, который был бы подготовлен для меня исполнительной властью. В конце концов, если лишить нас нашей законодательной функции, нам вообще нечего будет делать.
— Вполне возможно, что такому сенату, как ваш, действительно нечего делать.
Нилсон поднялся:
— Бэрден, мне пора. Клей, меня, надо полагать, пригласили, чтобы я дал свое благословение. Что ж, даю. — Они сердечно пожали друг другу руки. — Крепись, Диана. — Нилсон поцеловал ее в щеку и повернулся к Билли. — Надеюсь, вы скоро найдете себе работу, мистер Торн.
Оскорбление было нанесено тем же тоном, каким он желал остальным спокойной ночи. Минуту никто не верил своим ушам. Нилсон направился к выходу, когда Билли, взревев, схватил его за руку:
— Из-за того, что я честен…
Резким движением Нилсон выдернул свою руку в тот момент, когда Билли ступил к нему. Потеряв точку опоры, искусственная нога Билли пошатнулась, и Билли грохнулся навзничь. Мгновение никто не мог шевельнуться. Затем Диана подбежала и помогла ему встать. Точно по волшебству искусственная нога Билли поднималась все выше и выше, пока Билли не утвердил ее обратно на место.
— Вы сукин сын! — сказал он Нилсону.
— Спокойной ночи, — ответил Нилсон и вышел.
Клей помог Диане усадить Билли в кресло. Сенатор пальцем не шевельнул, чтобы помочь. Когда нога Билли заняла подобающее положение, он снова стал самим собой:
— Этого типа следует посадить в тюрьму! По имеющимся у нас сведениям…
— Пойдем лучше наверх, дорогой. — Диана повернулась к Клею: — Очень рада была снова с вами встретиться.
Неожиданно для всех она держалась как на танцевальном вечере, где гости должны быть в вечерних туалетах. Он подумал, что она решила выйти замуж за Билли из разочарования в любви. Если так, то он виноват вдвойне.
— Приходите к нам, — сказал Клей. — Поужинаем вчетвером: вы вдвоем и мы с Инид.
— Непременно.
Супруги Торн с достоинством удалились на покой, оставив Клея наедине с сенатором. Тот воздел руки к потолку, вложив в этот жест все свое пластическое искусство.
— Что мне с ним делать? — Он впервые выражал при Клее свое возмущение браком Дианы.
— Найти ему работу, наверное. Все, что угодно, лишь бы выставить его из дому.
— Я пытался. Но он согласен далеко не на всякую работу. Он хочет остаться на государственной службе, а это…
— Невозможно. Интересно знать почему?
Сенатор улыбнулся своей сверхтрагической улыбкой:
— На очередных выборах, когда я буду добиваться переизбрания в сенат, соперники поднимут крик, когда выяснится, что мой зять — советский агент.
— Я думаю, он ни к чему даже русским. Зачем она вышла за него? — Глупый вопрос; укоризненный взгляд сенатора был как пощечина. Клей быстро добавил: — Я имел в виду, в политическом смысле. Ведь она всегда была консерватором. Как мы. А тут вдруг выходит замуж за приверженца Нового курса.
— Нормальное противопоставление себя отцу? Не знаю. Возможно, он имеет над ней какую-то власть… потерял ногу. — Он запнулся. Оба нарисовали в воображении искусственную ногу Билли. Сенатор проводил Клея до парадной двери. — Я очень доволен судьей.
— Я тоже. — Клей повернулся к сенатору, ощутив вдруг горячий прилив благодарности к этому человеку. — И это сделали вы.
— Вряд ли. Не забывай о Нилсоне. Он может оказаться полезным.
— А взамен?
Сенатор взглянул на него непонимающим взглядом. Какой первоклассный актер, подумал Клей.
— Взамен? — Сенатор произнес это слово так, будто услышал его впервые.
— О, не думаю, — последовал мягкий ответ. — Естественно, он заинтересован в сохранении налоговых скидок на истощение нефтяных ресурсов, но в этом заинтересованы и мы с вами. Это не будет противоречить… — улыбнувшись, он выбрал самоочевидную концовку —…ничьим интересам.
Они обменялись теплым рукопожатием. Клей сел за руль своего двухместного «плимута» четырехлетней давности и помчался домой под холодным моросящим дождем первого дня нового года.
Было два часа ночи. Инид еще не вернулась. Она уходила и приходила, когда ей хотелось, — Клей обычно не возражал. Она любила бывать на приемах, он — нет. Она занималась своими делами, он — своими. Такая безмолвная договоренность удовлетворяла обе стороны, за исключением тех случаев, когда Клей желал ее, как сейчас, а ее не было дома. Он разделся, чувствуя себя одиноким, заброшенным, лег в постель и, положив, как ребенок, руку между ног, мгновенно заснул.
Ему приснилась вода, он проснулся, посмотрел на часы — без четверти пять. В ванной горел свет и журчала вода. Ощутив снова похоть напополам со злостью, он подошел к двери в ванную и распахнул ее: Инид спринцевалась.
— Я думала, ты спишь. — Она заговорила первая.
— Нет. — Семейной жизни пришел конец. — Кто это был?
— Это ужасно, правда? — Тон ее был деловито-спокоен. — Прошу прощения.
— Я его знаю?
— Не думаю. — Она вдруг разозлилась. — Да не стой же здесь и не пяль на меня глаза.
— Что ты хочешь, что бы я сделал — всыпал тебе как следует?
— Не посмеешь, даже если бы и захотел.
Он ударил ее, чем доставил удовольствие ей, но не себе. Забрал одеяло и в темноте спустился в гостиную. Не зажигая света, лег на диван и завернулся в одеяло. Попытался призвать на помощь сон, убедить себя, что все это ему приснилось, но бульканье воды, спускаемой в уборной, стук двери и шаги в спальне не оставляли сомнения в том, что он видел все наяву и что жизнь нуждается в срочном ремонте.
Искусственное освещение придавало краскам неправдоподобную мертвенность, как будто цветы были сделаны из яркой бумаги и блестящего воска. Поражаясь теплу в этом тесном стеклянном мире (снаружи шел снег), Питер пробирался между двумя рядами деревянных столов, сходившихся где-то в дальнем конце оранжереи, как в упражнении на перспективу. На столах в горшках стояли тысячи растений. Он застыл около гардений, которые любил с детства, когда Фредерика построила оранжерею, потому что, «ей-богу, это будет такая экономия — выращивать собственные цветы». Оранжерея была, конечно, как Фредерика и рассчитывала, бесполезной роскошью, но приносила Питеру столько же удовольствия, сколько и старому садовнику, обстоятельному виргинцу, который всегда носил в помещении соломенную шляпу и аккуратно закатывал рукава рубашки. Именно он объяснил Питеру латинские названия растений, а также и их названия по-английски; Питер узнал, что гардения — неправильное название, но продолжал им пользоваться. Осторожно, чтобы не сломать плотные белые лепестки, он дотронулся до самого крупного цветка. На фоне темно-зеленых листьев цветок сверкал, как звезда в ночном небе.
— Вот ты где! Отойди от этих гардений. Не переношу их запаха. У меня от него болит голова. И чего они так нравятся матери? Напоминают мне школу танцев миссис Шиппен. Помнишь? Каждый мальчик был обязан принести своей партнерше букет из двух увядших желтых гардений. Боже, до чего тут душно!
Инид обмахивалась маленькой вечерней сумочкой. Она оделась в черное, что было для нее необычно, и выглядела не просто эффектно, а зловеще-великолепно. Цветы выделялись на фоне ее платья, как драгоценности на черной бархатной подушке. Она казалась спокойной, хотя перед этим, когда просила Питера встретиться с ней сразу после обеда, была взволнована. Теперь же, когда их разделяли только бегонии, она неторопливо потягивала виски с содовой и лишь спустя некоторое время, нахмурившись, рассеянно спросила:
— Эта девушка из Нью-Йорка — ты ведь не собираешься на ней жениться?
— Нет. Кто это тебе сказал?
— Мать, кто же еще?
— Я пока ни на ком не собираюсь жениться. — Это была сущая правда.
Питер заметил, как дрожит рука Инид, сжимающая стакан; она пила закрыв глаза, как будто стремилась заменить внешний мир другим, более удобным, существовавшим внутри нее. Неурядицы с Клеем, решил Питер, довольный тем, что после нескольких лет необъяснимого охлаждения с ее стороны она все же выбрала именно его, чтобы облегчить душу. Слов нет, жизнь развела их в разные стороны. Он все еще студент колледжа, частица той безликой армады, за которой охотятся хозяйки салонов с дочерьми на выданье, а Инид стала, если воспользоваться словами Элен Эшли Барбур, «молодой светской матроной», занятой хождением по гостям и воспитанием ребенка.
— Никогда не женись! — Инид смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Никогда?
— Это все Клей, — ответила она как-то невпопад и поставила стакан между корней растения с красно-зелеными листьями.
— В чем дело? — Питер ощутил смутную радость от мысли, что брак Инид оказался неудачным. Как старый поклонник, который надеется на возвращение возлюбленной, он готов был ее утешить.
— Это случилось. В ванной. — Она, как безумная, оглядывалась по сторонам.
— Что именно случилось в ванной?
— Я их поймала. Клея с этой девкой. Они развлекались.
— На полу или в самой ванне? — Питера сразу же заинтересовали подробности.
— В постели! — В ее тоне звучало раздражение. — Они ушли в ванную. Ну, знаешь… после… и я застала ее, когда она пользовалась моими принадлежностями. — Теперь Инид говорила спокойно, она вновь владела собой. Я сказала: «Веселенькая история». Девка только пялилась на меня, открыв рот, а Клей сказал: «Да, пожалуй, и вправду веселенькая», и я сказала: «Надо полагать, мы разводимся?», а он сказал: «Поговорим об этом потом», и тогда я сказала: «Вы хоть бы пошли куда-нибудь еще, только не в нашу постель».
— А что сказала она?
— Кто? О чем это ты? Что она сказала? Она, эта сука, ничего не могла сказать, только пялилась на меня. Вот бы ей забеременеть. — Инид запустила руку в джунгли оранжереи, достала свой стакан с виски с содовой и, закрыв глаза, выпила.
— Кто это был?.. Кто она?
Прекрасные глаза Инид раскрылись, подлаживаясь к нелепому миру, окружавшему ее.
— Девка. Из Южной Америки. Не знаю. Чья-то жена. Жена дипломата. Клей думал, меня в этот день — первый день нового года — не будет дома. Ясно? Но у меня разболелась голова, и я рано вернулась домой и поймала их, ну и вот…
— Но если это просто девка, чего ты порешь горячку? — Питер вполне разделял снисходительность вашингтонцев к промискуитету мужчин и моногамии женщин: и те и другие соответствовали сложившемуся стереотипу. Необычной казалась лишь его склонность принимать как факт, что так уж заведено на свете, и в этом нет ничего шокирующего либо нежелательного.
— Но, послушай, развлекались-то они в моей постели! Знаешь ли ты, что это означает для женщины! Будь это где угодно — в номере отеля, на заднем сиденье машины, — и я б никогда об этом не знала, а если б и знала, мне не приходилось бы так реагировать, и я могла бы тогда сказать, о, подите к черту, но в моей собственной постели, когда в соседней комнате ребенок! Ну, это уж слишком!
— Он хочет развода?
— Конечно, нет. А я вот хочу. Я не могу больше жить с ним. После этого. Это так чертовски несправедливо!
В ее глазах стояли слезы. Он обнял ее. Она обхватила его за поясницу, с хриплым рыданьем прижалась к смокингу. Он чувствовал себя на верху блаженства.
Но гроза прошла, Инид отпрянула.
— Прости, — сказала она. Глаза ее покраснели. Она поправила прическу, сунулась лицом в маленькое зеркальце.
— Ты толстеешь, — заметила она, и это было для него как ушат воды на голову.
— Нет, — машинально возразил он; они снова были брат и сестра: толстеешь, нет, не толстею. Но права была она. С начала осеннего семестра он прибавил в весе десяток фунтов. Ему нужно заниматься спортом. Как только установится теплая погода, он начнет играть в теннис и к весне снова войдет в форму. Мяч будет летать над самой сеткой. Он ей это докажет.
— Я не знаю, что делать!
— Ты говорила отцу?
Она отрицательно покачала головой.
— Это его только обрадует. Кроме того, он что-то такое задумал. Они с Клеем теперь заодно.
Питер был удивлен, увидев за обедом Клея. Никто ничего не понимал. По словам Инид, — … это произошло абсолютно неожиданно. Мы не разговаривали целую неделю, Клей и я. Он спит на диване внизу. Я на этом настояла. И вдруг этим утром он говорит мне: «Твой отец пригласил нас в Лавровый дом на обед». «Нас обоих?» — спросила я. «Да, обоих», — сказал он и посмотрел на меня ледяными глазами, какие у него бывают, когда он по-настоящему ненавидит, а ненавидит он всех.
— Ну, перестань.
— Нет, в самом деле. Особенно тебя. Он считает, что ты всего-навсего богатенький сынок, дилетант. Он говорил это тысячу раз.
Питер остолбенел. Он думал, что Клей хорошо к нему относится. Во всяком случае, это невыносимо, когда тебя называют дилетантом, особенно если все говорит за то, что тебе и в самом деле уготована такая участь. До июня он в университете. А там у него будет достаточно времени, чтобы решить, кто он и чем ему заняться. Разумеется, он прославится, у него просто нет выбора.
Но Инид не замечала, как он расстроен, ибо была занята собственными проблемами.
— Он, должно быть, звонил отцу. Что-то сказал ему. Чтобы настроить против меня.
— Но что он мог сказать?
— Не знаю. Что это я ему изменила или что-нибудь в этом роде. Он ведь способен на все.
— Тогда скажи отцу правду.
— О чем? — Вопрос Фредерики прозвучал своевременно, как и все ее реплики. Она стояла у входа в оранжерею. — Что вы здесь делаете вдвоем? Я увидела свет.
— Беседуем, мама. — Инид потянулась к стакану и допила его. — Пошли, — сказала она Питеру. — Расхлебывать кашу.
— Какую кашу? Что произошло?
— Инид все драматизирует, только и всего. — Питер решил не рассказывать матери о том, что услышал от Инид. — Нелады с Клеем, наверно. — Он бросил наживку, надеясь, что рыба не клюнет, но рыба еще как клюнула.
— Так я и думала. — Фредерика машинально сорвала высохший листок с дерева. С годами она все больше и больше времени проводила в оранжерее или под открытым небом, придумывая новые террасы, цветочные бордюры, украшая сад скалами, аллеями.
— Почему ты так подумала?
— Это и так ясно — вы только посмотрите на них сегодня. А потом, когда Клей позвонил вчера Блэзу, я сразу поняла: что-то произошло.
— Клей звонил отцу? — Инид была права. Готовится заговор.
— Да, и отец тут же пригласил его на сегодня к обеду Фредерика выключила свет. Снег вихрем налетал на серое стекло. Питер нащупал стебель самой большой гардении и сорвал ее. Зажав цветок между большим и указательным пальцами, он последовал за матерью в гостиную.
— Это еще зачем? — спросил Гарольд Гриффитс.
— Мой талисман, — загадочно ответил Питер. Он положил цветок на боковой столик. Один лепесток уже пожелтел. — Они так недолговечны.
— А, вспомнил: оранжерея. Разве можно так похваляться своим богатством!
— Завидуешь?
— Ладно. — За последнее время разговоры с Гарольдом не всегда были так откровенны. С каждым годом Питеру становилось все легче предугадывать его остроты. Они сидели рядом и наблюдали, как гости ходят по комнате. Инид разглагольствовала у камина, где царствовала Фредерика под портретом работы Боллини, на котором была изображена она сама в кружевах.
Блэз сидел в углу с Клеем.
— Когда был снят запрет? — спросил у Питера Гарольд.
— Не знаю. Я сам не знаю как удивился: Клей — и вдруг за обедом.
— В некотором смысле это даже жаль. Было что-то внушающее трепет в том, что твой отец запретил Клею переступать порог его дома. Это была такая прекрасная… любимая мозоль. — Гарольд явно и сам подивился своему словесному изыску, но, в угоду Питеру, не отрекся от него. — А теперь он все испортил. Как Лайонел Барримор в последнем фильме, где он мирится с Гретой Гарбо.
— Вряд ли это его последний фильм.
— Мой мальчик, я тебя недооценивал…
Пока Гарольд изображал Лайонела Барримора, Питер заметил, что на блюде еще остались орехи. Он думал, что съел последний перед обедом. Но тут он увидел еще полдюжины нерасколотых орехов, поблескивающих крупицами соли. Он съел их, забирая по два за раз, испытывая удовольствие, когда сразу вслед за хрустом скорлупы зубы погружались в мякоть и во рту возникал приятный вкус масла. Он был так поглощен этим занятием, что пропустил начало фразы.
— … или он струсит?
Питер проглотил орех.
— А ты как думаешь? — Это всегда безопасно: Гарольд любил все объяснять.
— Я думаю, их опять свела политика. — Гарольд все еще говорил о Блэзе и Клее. — Инид сегодня какая-то странная, тебе не кажется?
— Странная? Нет. Она всегда такая. — Два последних ореха были размолоты в солоноватую кашицу и проглочены. Ощущая сухость во рту, он спросил Гарольда о газете.
— Она мне надоела. Мне все надоело.
— А как с кино?
— Надоела ли мне жизнь? Нет, еще нет. Меня угнетают эти проклятые политиканы. Все мелют и мелют, будто что-то из себя представляют. Они взаимозаменяемы — большинство из них.
Как только Гарольд впал в обычное для него обличительство, Питер впервые заметил, что, собственно говоря, в комнате вообще нет политических деятелей — дань международному кризису: французский посол, английский экономист, разные журналисты, вернувшиеся из-за рубежа, полные мрачных предчувствий и туманных намеков относительно «определенных элементов» дома, которые стоят за войну или умиротворение — в зависимости от политических убеждений того или иного журналиста. Блэз слушал их всех, но сам говорил мало. До выборов «Трибюн» стояла на позициях изоляционизма, но теперь, подозревал Питер, его отец выступит за оказание помощи Англии — это вопрос времени.
Он следил за тем, как отец разговаривает с Клеем. Опять-таки, что было для него необычно, Блэз слушал, а Клей что-то быстро говорил. Интересно, одолеет ли Клей отца на этот раз. Такая возможность не исключена. По твердому убеждению Питера, жестокость Блэза объяснялась просто: Клей своим браком с его дочерью грубо напомнил ему, что сам он стареет, уступает поле боя, умирает — вопреки бешеной жажде власти, которая стучала у него в груди, как второе сердце.
— Но что же ты собираешься делать? — неожиданно спросил Гарольд. Актер поневоле, он инстинктивно чувствовал, когда внимание аудитории ускользало от него. — Пойдешь работать в газету?
Питера вдруг охватил ужас — так всегда бывало при мысли о будущем, о всех тех тяжелых решениях, какие ему предстоит принять.
— Едва ли. Во всяком случае, не в газету отца. Что я могу поделать?
Два лета бессистемной работы в отделе городских новостей приводили его в отчаяние. В смысле деловой стороны издания он был безнадежен, иными словами, не заинтересован им. Тем не менее отец принимал как должное посредственные успехи сына; в сущности, Питер подозревал, что он был бы счастлив, если бы сын полностью провалился: это значило бы, что одним молодым соперником стало меньше. Должно быть, отец был разочарован.
— Быть может, я поеду в Нью-Йорк, — неопределенно сказал Питер. Нью-Йорк всегда служил синонимом свободы, опасности реального мира, так не похожего на набивший оскомину Вашингтон.
— Ты-то, конечно, можешь, — зло ответил Гарольд. — У тебя есть деньги.
— Будут, когда мне исполнится двадцать один. В сентябре.
Половину прожитых им лет он ждал того дня, когда наконец сможет делать то, что ему заблагорассудится. Но теперь, когда срок этот был уже близок, он начал испытывать тревогу. Он будет свободен — но для чего? Об этом он не имел ни малейшего представления. В университете он с недавних пор заинтересовался американской историей. Преподаватель, благонравный к любому проявлению интереса со стороны одного из своих бесценных питомцев, предложил ему писать дипломную работу на степень магистра, не переставая в то же время исследовать карьеру Аарона Бэрра, портрет которого висел в библиотеке Лаврового дома. Но Питер не мог вынести и мысли о том, чтобы задерживаться в университете. Аароном Бэрром можно заниматься в Библиотеке конгресса, где он проводил теперь порядочно времени, делая заметки и беседуя с Дианой, чей недавний брак все еще ужасал его.
— Я хочу чего-нибудь выпить, — сказал он. На столике за спиной отца стояли бутылки. Наливая себе содовой воды, он услышал, как Клей упомянул про «дополнительные выборы», и понял, что муж его сестры собирается совершить большой прыжок на политическую арену.
— Питер, — Блэз посмотрел на сына. — Садись. Прими участие в семейном совете.
Питер повиновался. «Семейный совет» — значит, Клей делает успехи. Но вид у него не радостный. И не молодой. Правда, Клею сейчас не меньше тридцати (по мнению Питера — средний возраст), и на лицо его жизнь успела наложить свой отпечаток, в то время как лица Питера она еще не коснулась.
— Клей меня сегодня основательно взбудоражил, — улыбнулся Блэз, зрелище весьма редкое.
— А что случилось? — Питера разбирало любопытство. Со стороны отца это неслыханное проявление доброты — так вот моментально снять запрет.
— Я получил некоторую информацию.
У Клея был измученный вид, и Питер подумал, что измены, видимо, сильно утомляют.
— Государственные тайны? — спросил он в ту минуту, когда в комнате раздался громкий хрипловатый смех Инид.
— Завтра они перестанут быть тайнами, — сказал Блэз, игнорируя дочь. Казалось, он был очень доволен, но Клеем или самим собой, Питер не мог определить. — Я же все-таки журналист. — Это было явное преувеличение. — Клей сообщил мне об интересной встрече президента с некоторыми сенатскими лидерами, во время которой он пытался всучить им «ПП 1776»[62], известный нашим читателям под названием Законопроекта о ленд-лизе, или, иными словами: «Растранжирим Америку по частям».
— По-моему, пресса должна знать, что он замышляет. — Если Клея заботила этическая сторона его поступка, он этого никак не показал. Он держался с совершенно безразличным видом, и это должно было произвести отличное впечатление на Блэза, который терпеть не мог моральной скрупулезности и излишней обходительности. Не обладая этими качествами, он с подозрением относился к тем, кто был ими наделен. Мысль о том, что Клей и его отец еще могут стать союзниками, чем-то разочаровывала Питера, который не любил разбавленных страстей. Но, очевидно, даже ненависть не является священной.
Сотрудник бывшего польского посольства в Вашингтоне подошел к Блэзу проститься. Поляк был высокого роста, носил монокль, жена его тоже была очень высокая, и тоже с моноклем. Вместе с ними подошла маленькая бледная женщина, которую Питер где-то видел, но не мог вспомнить ее имени. Пока поляки щедро расточали хозяину свои благодарности, их бледная спутница восхищалась комнатой.
— Я здесь впервые, — сказала она, как будто дом был не просто дом, а местная достопримечательность, осмотрев которую можно поставить галочку в путеводителе.
— Что вы говорите! — Блэз отсутствующим взглядом смотрел на нее. — Но вы ведь из Вашингтона?
— О да, конечно. Меня зовут Ирен Блок.
Свое имя она произнесла на французский манер, и Питер сразу вспомнил, кто она такая, и понял значение ее появления в Лавровом доме: его мать Фредерика терпеть не могла выскочек и евреев, за исключением разве что Ротшильдов и Варбургов, которые, часто говорила она изумленно, «такие же, как все». Антисемитизм, в атмосфере которого был воспитан Питер, изрядно выдохся в университете под воздействием его друга — преподавателя истории, но вопреки новоприобретенному либерализму он отвергал мысль об Айрин Блок в гостиной Лаврового дома. Нужны же обществу какие-то принципы. Хотя евреи и интересны в интеллектуальном отношении, что-то в них все-таки не то. Они вроде бы и выглядят не так, как все, и ведут себя неподобающе, как миссис Блок, которая заставила поляков взять ее с собой в дом, где ее не хотели видеть.
— Спокойной ночи, миссис Блэк, — оживленно откликнулся Блэз, намеренно искажая ее фамилию. Поляки откланялись, так и не ведая о своей ошибке, и двери Лаврового дома закрылись за ними навсегда.
Перед Блэзом словно из-под земли возникла Инид. Питер заметил тревогу в глазах Клея. Это доказывало его вину.
Инид стояла чуть покачиваясь, со стаканом в руке. Она слишком много выпила, раньше с ней такого не случалось.
— Папа, как ты нашел сегодня Клея?
— Мы поговорили о том о сем, — нейтрально отозвался Блэз.
— Он сказал тебе, что выдвигает свою кандидатуру в конгресс и что ему нужны твои деньги?
— О деньгах разговора не было. — Блэз держался спокойно.
— Еще будет. Не волнуйся.
Клей поднялся.
— Нам пора, Инид. Идем.
— Идем? Я не собираюсь с тобой никуда идти. Я остаюсь здесь. Можно мне остаться, папа?
— Как хочешь, — холодно сказал Блэз. — Но поскольку Клей твой муж…
— Нет уж, увольте. Ты сделал все, чтобы мы были несчастны. — Эта новая линия предвещала весьма содержательную драму. Предчувствуя недоброе, Клей взял ее за руку, но она оттолкнула его.
— Не прикасайся ко мне, сукин сын, — сказала она мужу.
Блэз с ревом вскочил на ноги:
— Ты напилась! Убирайся вон!
Наступила тишина. Гости все слышали. Инид долго смотрела на отца. Затем повернулась к Клею:
— Забери меня домой.
Клей и Инид вышли из комнаты в сопровождении Фредерики. В гостиной возобновился нервный разговор. Отец и сын стояли лицом друг к другу, но глаза Блэза смотрели вслед дочери.
— Как ты думаешь, — сказал наконец Блэз, как будто Питер был не сын, а гость и его нужно было развлекать, — может ли законопроект о ленд-лизе пройти в палате представителей?
Питер изобразил из себя гостя:
— Думаю, что пройдет. Значительным большинством.
— Я, наверное, поддержу законопроект — с соответствующими поправками, конечно, — сказал Блэз, все еще глядя на дверь, в которую вышла его дочь.
Посмотрев на отца, Питер понял, до какой степени Инид нарушила мужское согласие, установившееся между Блэзом и Клеем. Блэз был беспощаден, и если он захочет покарать, то Инид не поможет никто, кроме Клея, который не станет этого делать, и Фредерики, которая не в состоянии ей помочь. Никто не придет ей на помощь, кроме меня, подумал Питер, и взял с ближайшего серебряного блюда мятную конфету. Мята под горькой шоколадной оболочкой обжигала. Блэз сказал, что он сам напишет редакционную статью в поддержку «ПП 1776», но предложит к законопроекту несколько поправок.
— Мы же не хотим, чтобы Франклин разбазарил нашу страну, правда?
— Разумеется, — ответил сын. — Мы этого не хотим.
Бэрден сидел в зале заседаний сената, держа в руке «ПП 1776». Сенаторов выкликали по списку. Голосование законопроекта началось рано. Галереи были переполнены. Прямо над ними сидели Китти и Клей, в ложе прессы величественно красовался Блэз Сэнфорд. Даже самые легкомысленные сенаторы отдавали себе отчет в важности момента. С мрачными лицами, торжественно поднимались они, чтобы сказать «за» или «против», и их голоса гулко отдавались в залитом зеленоватым светом зале.
Это был тяжелый для изоляционистов месяц. Один слишком откровенный сенатор ничем не помог делу, обвинив президента в том, что он «стремился выкорчевать каждого четвертого американского парня». С другой стороны, сторонники вмешательства ничего не выиграли от беспечного заявления Уэнделла Уилки, который, объясняя свой внезапный переход в ряды тех, кто стоял за помощь Англии, назвал свои недавние речи против поджигателей войны — сторонников Нового курса — «предвыборной риторикой».
Тем не менее законопроект, составленный министерством финансов и переданный лидерам большинства на рассмотрение обеих палат, должен был наверняка пройти. Напрасным оказался бешеный вой комитета «Америка прежде всего». Именитые хозяйки салонов злословили о секретном сговоре Рузвельта с англичанами. Католические монахи заявляли, что Гитлер, в конце концов, последний надежный щит против антихриста Сталина. Все было бесполезно. Законопроект должен был пройти.
— Мистер Глэппер.
Приближалась буква «д». Бэрден представил себе на минуту, какое оцепенение охватит всех в зале, если он проголосует «за». Он попадет в заголовки газет, но проиграет предстоящие выборы, хотя, как он подозревал, в душе жители его штата далеко не такие изоляционисты, как их представители в конгрессе. Люди не столь уж твердо стоят за принципы, о которых им не приходится слишком часто задумываться. Европу они недолюбливают из принципа, но достаточно нескольких газетных сообщений об изнасиловании бельгийских монахинь, и они ринутся в бой.
— Мистер Гейз.
Нет, Бэрден не может проголосовать «за». Слишком уж прочна его репутация изоляциониста. И тем не менее он до некоторой степени желал англичанам победы, а Гитлеру — поражения, в отличие от ряда своих коллег, ненавидевших Англию и тайно поддерживавших Гитлера по причинам, никем еще толком не изученным. В крайнем случае Бэрден хотел внести в законопроект поправки, которые ограничивали бы право президента раздавать вооружение и другие материалы. Но его поправка провалилась, и он понял, что не сыграл сколько-нибудь значительной роли в этих великих дебатах. Еще год назад он считался консервативным преемником президента и его обхаживали все. Теперь он был одним из девяноста шести сенаторов. Почувствовав вдруг необходимость утешения, он посмотрел вверх на Китти, которая помахала ему рукой.
Никуда не уйти от того, что в тот момент, когда ему следовало бы повести за собой сенат, он этого не сделал. Конечно, этого не сделал и никто другой. Накануне передачи законопроекта на обсуждение он отправился в Белый дом с группой лидеров конгресса. За время этого совещания никто ни разу не спросил его мнения. За исключением сенатора Баркли, выступившего по поводу политической стратегии, все были молчаливо послушны — и он в том числе.
В конце этой встречи Бэрден пожал широкую ладонь президента и сказал:
— Я отменно провел время в Чикаго.
Президент посмотрел на него ничего не выражающим взглядом.
Бэрден не удержался и повернул винт еще на один оборот:
— Мистер Уоллес — отличный выбор с вашей стороны, он не очень популярен, быть может, но я уверен — именно его вы с самого начала имели в виду.
Президента спас сенатор от Техаса, который заставил его торжественно поклясться, что линкор «Техас» никогда не будет отдан англичанам. Президент поклялся.
Конечно, в Чикаго президент обвел его вокруг пальца. Когда унялась первая боль, он даже восхитился искусством, с каким это было проделано. Во время их частной встречи в Белом доме президент держался дружелюбно, говорил явно откровенно, абсолютно доверительно. В пространных выражениях он заявил, что, учитывая влиятельность и своенравность консервативного крыла партии, кандидатом в вице-президенты почти наверняка должен быть консерватор. Президент назвал несколько возможных кандидатур, первым из них был Бэрден, и он немедленно угодил в ту самую ловушку, какие с непревзойденным мастерством умел ставить другим: наобещать всяческих благ, предоставлять которые вы и не помышляли, с тем чтобы их предполагаемый получатель пребывал в беззаботности и сохранял оптимистическое расположение духа. Покидая Белый дом, уверенный, что будет избран кандидатом в вице-президенты, Бэрден свернул свою кампанию за выдвижение кандидатом в президенты. Если бы он этого не сделал, он мог бы серьезно повредить президенту во время съезда, драматизировав конфликт между левыми и правыми, но он бездействовал, чего и добивался президент. Вспомнив тот день в отеле «Блэкстоун», когда он услышал новость по радио, он почувствовал, как у него поднимается давление и ему становится трудно дышать. К счастью, в этот момент клерк выкликнул его имя, и Бэрден, крикнув «против», облегченно вздохнул и получил в виде вознаграждения за непримиримость вспышку аплодисментов с галереи. Малое признание лучше никакого.
При окончательном подсчете голосов оказалось шестьдесят за ленд-лиз, тридцать один — против. Президент снова выиграл.
День был ясный, но прохладный. Весна запаздывала. Обычно к марту зацветали нарциссы и форзиции. Но в этом году зима, против обыкновения, затянулась. Лужайки и сады вокруг Капитолия были унылого коричневого цвета. Вместе с Клеем Бэрден шел в административный корпус сената. Пикетчики, агитировавшие против нацистов, за оказание помощи Англии, разошлись по домам, и лишь флаги комитета «Америка прежде всего» одиноко мотались в воздухе: ими размахивали сердитые молодые люди и хорошо одетые матроны.
— Так я и предполагал.
— У нас не было шансов, — небрежно бросил Клей.
Бэрден подозревал, что Клей стоял за участие Америки в войне. Никто из этих молодых людей не представляет себе, что такое современная война. Он эго знает. В качестве новоизбранного сенатора он совершил поездку по полям сражений во Франции, видел трупы, гниющие в грязи, повисшие на колючей проволоке, слышал свист и разрывы снарядов, дышал отравляющими газами. Как это непохоже на битву при Шайлоу, где человек с винтовкой мог сражаться за свою честь на равных условиях с другим точно так же вооруженным человеком, вдохновляемым той же идеей. Теперь все совершенно иначе. Ничего похожего.
Один из пикетчиков комитета «Америка прежде всего» сердито взмахнул своим плакатом прямо перед носом Бэрдена.
— Я сенатор Дэй, — чарующе улыбнулся сенатор в надежде, что молодой человек узнает в нем союзника.
— Это вы, проклятые евреи, хотите втянуть нас в войну! — крикнул фанатик.
— О господи! — Бэрден поспешил прочь, следом за ним шел Клей, которого эта сцена немало позабавила, — Спаси нас, боже, от наших обожателей.
Но только очутившись в своем кабинете, надежно защищенный миссис Блейн, этим буфером между ним и толпой журналистов, которые требовали комментариев, толпой сторонников, которые требовали утешения, Бэрден смог наконец взять себя в руки и высказать то, что хотел сказать всю эту неделю. Стоя возле бюста Цицерона с газетой «Нью-Йорк тайме» в руках, будто то был текст речи, которую он собирался произнести, он спросил:
— Это правда, что Инид ушла от тебя?
Клей ответил мгновенно:
— Нет. Она уехала на несколько недель в Нью-Йорк. Повидать друзей. Вот и все.
Бэрден почувствовал облегчение, хотя знал, что способен радоваться бедам тех, кого он любил. Он положил газету, повернулся спиной к Цицерону и лицом к Клею, который присел на край письменного стола, поигрывая ножом для бумаги.
— Рад слышать. Но ты должен что-то предпринять, чтобы пресечь слухи.
— Что же это за слухи?
— Что ты… — Бэрден почувствовал себя неловко. Он не привык обсуждать с кем бы то ни было, особенно с другим мужчиной, сексуальные проблемы. — …спутался с какой-то женщиной, и Инид поймала вас flagrante delicto[63], так сказать.
Клей даже не переменился в лице.
— И кто эта женщина?
— Как будто бразилианка. Жена дипломата. Послушай, я лишь повторяю то, что слышал, а уж если я это слышал, значит, слышали все, потому что я не бываю… среди молодежи или среди посольской публики. — Фраза доставила ему удовольствие, за ней вставал образ обходительного, старомодного государственного мужа с лицом Эмерсона и привычками святого.
— Все это неправда. — Клей сделал паузу, словно подыскивая нужные слова. Само собой разумеется, он лжет, подумал Бэрден. — Но что толку? Какое отношение имеет правда к репутации, а мы ведь говорим об этом, так?
Бэрден кивнул.
— Тебе предстоит трудная борьба. Если Инид вздумает устроить скандал, она сведет к нулю твои шансы на выборах.
— Не думайте, что я этого не понимаю. — Клей вдруг стал очень юным, у него сделался очень жалкий вид.
А Бэрден, желавший выразить ему свое сочувствие, ответил почему-то холодно и резко:
— Семья священна, особенно во время выборов, особенно в твоем округе, где полно этих озверелых баптистов, погрязших в греховных мыслях. Ты должен выставить свою кандидатуру как добрый, безукоризненный семьянин.
— Но стоит ли игра свеч? — Крик сердца, но, бывает, сердце тоже лжет, подумал Бэрден.
— Конечно, стоит, — сказал он. — Как Блэз?
— Похоже, мы теперь в хороших отношениях. Он даже приглашал меня обедать в Лавровый дом.
— Ты говорил с ним о выборах?
Клей кивнул:
— Он заинтересовался. Или сделал вид.
— Но если Инид расскажет ему о твоей неверности…
— Думаю, уже рассказала.
— И он ничего не сказал?
— Мне — ничего. Он почему-то зол на нее.
— Странный человек. На твоем месте… — Бэрден задумался. Он не любил давать советы, особенно хорошие советы, так как именно они отвергаются прежде всего. — …я бы постарался установить хорошие отношения с твоим тестем. И извинился бы перед Инид.
— Извиниться? — Клей холодно посмотрел на него.
— Ты хочешь, чтобы она развелась с тобой?
Клей не ответил.
— Конечно, ты этого не хочешь. Не сейчас, во всяком случае, когда ты только начинаешь.
— Мне кажется, я угодил в ловушку.
Бэрден сдержался и не сказал, что ловушка была расставлена самим Клеем. Женатый человек, который приводит к себе в дом любовницу, — дурак. Он вдруг подумал, что, может быть, он переоценил Клея. Но, видя, в каком тот жалком состоянии, проявил мягкость.
— Если сомневаешься, не предпринимай ничего. Я уверен, раз Блэз на твоей стороне, Инид никуда не денется. Кроме того, есть и ребенок. — Именно это принято говорить в подобных случаях, подумал Бэрден; правда, ему как адвокату было отлично известно, что благополучие детей — главное оружие, хотя и последнее соображение в конфликтах между родителями.
Затем Бэрден дал Клею инструкции: встретить двух избирателей на вокзале Юнион-стэйшн и проводить их в его дом в Рок-Крик-парке, где ими займется Китти. Сам он присоединится к ним не позже шести.
— А теперь я иду к доктору.
— Вы нездоровы?
Бэрден, который никогда не чувствовал себя лучше, не смог удержаться от загадочной улыбки.
— Давление, слишком много сахара, склеротические артерии — обычные радости шестидесятилетнего человека. — Он помахал ему на прощанье. Выходя из кабинета, он не забыл сделать вид, что каждый шаг дается ему с трудом.
Выйдя на улицу, Бэрден быстрым шагом дошел до ближайшей стоянки такси и назвал шоферу адрес в Джорджтауне. Настроение у него было необычайно приподнятое — благодаря свежему мартовскому дню, пусть и отложенным на будущее, но все еще живым политическим надеждам, ощущению, что его тело все еще способно испытывать наслаждение, несмотря на повышенное давление и не бог весть какие сосуды.
Немузыкально насвистывая себе под нос (у него абсолютно не было слуха), Бэрден расплатился с таксистом, щедро наградив его чаевыми. «Спасибо, сенатор». Обычно он был рад, когда его узнавали, но только не сегодня. Тем не менее он добродушно похлопал шофера по руке, решив про себя, что в следующий раз он назовет совсем другой адрес, а затем пройдет пешком до дому, перед которым он сейчас стоял. Это было здание восемнадцатого века из розового кирпича, со ставнями и свежевыкрашенной черной парадной дверью в классическом стиле. Предварительно посмотрев направо и налево Бэрден поднялся по ступенькам и нажал кнопку дверного звонка. Негр-дворецкий в белом сюртуке впустил его, улыбаясь во весь рот от удовольствия при виде сенатора.
Бэрден поднялся за ним по лестнице на второй этаж и был введен в обшитый панелями кабинет со стеллажами, на которых стояло, пожалуй, чересчур много книг в кожаных переплетах. В камине горел огонь. Перед камином стоял накрытый для чая столик — все богато и изысканно, быть может, чересчур изысканно для Бэрдена, привыкшего к собранным на скорую руку завтракам Китти.
Она вошла в комнату, слегка запыхавшись, протягивая к нему руки.
— Милый! — воскликнула она своим приятным голосом, из которого исчезли почти все признаки ее происхождения. — Ты пришел слишком рано. Нет, как раз вовремя. Минута в минуту. Это я опоздала.
Она поцеловала его в щеку. Он встрепенулся от ее запаха. Да, сегодня все будет в порядке. Он был уверен в этом, как всегда возбужденный ее манерой держаться (внимательной и даже заботливой) и ее фигурой (ладно и аккуратно скроенной). Больше всего ему нравилась ее бледность. Она, наверное, вовсе не пользовалась косметикой, а если и пользовалась, то так осторожно, что казалась…камелией — слово это неожиданно вызвало в его воображении образ ярко-розового цветка. Но, конечно, существовали и белые камелии.
— Садись. Будем пить чай.
Бэрден сел на свое обычное место на диване возле огня. Она села рядом с ним и стала разливать чай — она, не спрашивая, знала, сколько кусков ему положить: два или один, с молоком он пьет или с лимоном. Вот уже с год они время от времени встречались, и их близость не оставляла желать лучшего. Время от времени, гак как они предпочитали встречаться, когда ее мужа не было в городе, хотя тому это было безразлично. Бэрден предпочитал предаваться чаепитию спокойно, в уверенности, что им не помешают.
Они с нежностью говорили об отсутствующем.
— Он сегодня в Джерси. В своем торговом центре.
Она произнесла слово «центр» с ударением, одновременно вышучивая и подчеркивая источник своего немалого богатства. Ее муж и вправду был князем от коммерции, и это производило на Бэрдена впечатление. К счастью, князь боготворил свою княгиню и предоставлял ей полную свободу, зная, что она никогда не скомпрометирует его и не поставит в неловкое положение. И он был прав. Она была необычайно осмотрительна. Лишь самые злоязычные вашингтонские дамы могли бы увидеть в их нерегулярных дневных встречах в Джорджтауне нечто большее, чем проявление открытой дружбы между дамой с претензиями на светскость и известным сенатором, в благоразумии которого не приходилось сомневаться. На худой конец, их встречам могли приписать политический смысл. Для лавочника было бы весьма заманчиво влиять через жену на сенатора, довольно беспечно управлявшего округом Колумбия с помощью малозначительного сенатского комитета, нерадивым председателем которого являлся (что без особой гордости сам признавал), служа мишенью для постоянных нападок со стороны общественных организаций. К счастью для него, всякий раз, когда они встречались за чаем, в их разговоре ни разу не всплывали такие замысловатые вопросы, как автономия для округа Колумбия или налог с товарооборота. Только великие мировые проблемы обсуждались здесь за чаем, к которому подавали изысканные сэндвичи с кресс-салатом и шоколадное печенье от Губерта.
— Представляю, каким ударом явились для тебя итоги голосования! — Она с нежностью глядела на него удлиненными блестящими, словно на иконе, глазами.
— Это не было для меня неожиданностью, у нас не было шансов на победу. Я рассчитывал, что смогу внести поправку к законопроекту и не дать Рузвельту бесконтрольно разыгрывать из себя щедрого Санта Клауса, но… — Он пожал плечами. — С другой стороны, я в некотором смысле рад, что мы помогаем Англии. — Он обожал ее в этот момент. Она была со всем согласна, не в пример другим вашингтонским дамам, которые произносили целые речи, когда расходились с сенатором по политическим вопросам. О нет, она была совсем не такая. Она словно за все извинялась. Совершенно неожиданно он поцеловал ее в щеку и чуть не потерял равновесие, так как, придвигаясь к ней, он провалился в промежуток между толстыми диванными подушками. К счастью, чай не расплескался.
— Ты… — Ему хотелось сказать ей что-нибудь приятное, но его сердце так и прыгало в груди от этой досадной оплошности, и он не мог придумать ничего изысканного и только сказал: —…выглядишь сегодня так хорошо. — Затем, чтобы хоть как-то сгладить случившееся, он взял ее руку и поцеловал как бы в залог того, что было еще впереди. Поразительно, что так поздно в жизни он сумел найти нечто столь глубоко его удовлетворяющее. Больше того, в возрасте, когда он уже считал себя совершенно свободным от всех требований плоти, он как бы снова стал или почти стал мальчиком.
С нежностью, в тон его настроению, она стала вспоминать их первую встречу. Какое впечатление он на нее произвел! Он же, со своей стороны, не мог вспомнить, когда они встретились впервые. Ему казалось, что он всегда знал ее и видел в разных домах. И вот в один прекрасный день, незадолго до чикагского съезда, она пригласила его на чай. Усталый и раздраженный от запутанных политических маневров, целью которых было попасть в вице-президенты, он встретился с ней в розовом саду за домом, и после мятного чая со льдом они чуть не стали любовниками.
Он слегка нахмурился, ожесточенно вгрызаясь в сэндвич с огурцом. На первых порах он был обескуражен. Но положение спасла ее тактичность. Она была во всех отношениях чудесна. С тех пор их свидания напоминали русскую матрешку. Никто из них не знал, будет ли он способен на самое главное, но эта неопределенность не сковывала его, а лишь придавала еще больше пикантности любовной игре. Во всяком случае, у нее было столько достоинств, она была так чутка, так все понимала.
При мысли о любовной игре Бэрден испытал острое желание и внезапный подъем всех чувств. Это будет памятная встреча, сказал он себе. Нет сомнений. Он едва мог дождаться того момента, когда она поведет его в спальню, где стояла кровать с четырьмя стойками для полога и из окна было видно буковое дерево, которое время от времени стучало своими ветвями по оконному стеклу, напоминая ей о том, что их надо подрезать, а ему — о всецело забытом внешнем мире.
— Как Клей? — Ей сперва надо было пройти через положенный ритуал: как поживает тот, видел ли ты этого. Торопить ее не следовало. Он ответил, что Клей в приподнятом настроении, но она нахмурилась.
— Странно. Я видела их недавно в Лавровом доме.
Бэрден изумился. У него было такое впечатление, что она с Сэнфордами незнакома.
— Ты была там? — почти бестактно спросил он.
— Да, после обеда. Заглянула ненадолго. С друзьями. Я люблю Блэза, а уж их дом и подавно. Ма foil[64].
На Бэрдена призводило впечатление, хотя и немножко коробило то, что она время от времени вставляла в свою речь французские фразы, которым, по ее словам, она выучилась за одно лето в Париже в школе для jeune filles[65]. Хотя Бэрден не знал ни слова по-французски, все же по некоторой интонационной вялости фраз и странным носовым звукам он мог догадаться, что произношение у нее не блестящее. Но ему импонировало ее честолюбие. Столь немногие из вашингтонских дам делали усилия чему-нибудь научиться. Они изрядно выпивали, громко смеялись, знали все сплетни, дискредитирующие сильных мира сего, — и на этом точка: деревенские бабы, живущие не в городе, а в супердеревне.
— У меня сложилось впечатление, что она…что Инид была немножко навеселе.
— Я еще помню те времена, когда женщины не пили на людях. — Бэрден отвечал слегка невпопад, хоть и знал, что эта нехорошая привычка — верный признак старости.
— Я никогда не пью. — Робко промелькнувшая улыбка свела к минимуму самодовольство ее слов.
Бэрден продолжал вспоминать вашингтонскую старину.
— До войны мы и слова такого не знали — прием с коктейлями. Приглашали на чай, и подавали чай. Конечно, в некоторых именитых домах подавали вино, и после обеда мужчины могли пить, но не женщины. Так ты говоришь, Инид была пьяна?
— Я не знаю ее достаточно хорошо, чтобы утверждать наверняка, но мне так показалось. Как видно, они с Клеем не в ладах. — Она смотрела на него проницательным взглядом, зная, что он и сам все знает.
— Не в ладах? — Прирожденная осторожность давала себя знать даже сейчас.
— До меня дошло — люди ведь любят болтать языком, — что у Клея был роман с замужней женщиной, какой-то латиноамериканкой.
— Что-то мне не верится. — Бэрден спрашивал себя, неужели Клей и в самом деле такой дурак. Ни одна женщина не стоит того, чтобы пожертвовать ради нее голосами избирателей, а уж тем более карьерой.
— Мне говорили, что уже после того, как я ушла, в Лавровом доме была жуткая сцена и Блэз ударил Инид на глазах у всех.
— Ударил? Вот уж этому я никак не поверю. — Блэз вспыльчив, но, как и он сам, без ума любит дочь. Бэрден старался не думать о Билли Торне: давление у него и без того поднялось.
— Но это было! Люди видели!
— Люди часто преувеличивают. Что сделала Инид?
— Уехала вместе с Клеем. Как все это ужасно!
— Я думаю. — Внезапно почувствовав прилив сил, он обнял ее, стал целовать в губы, в шею. Она ответила ему с такой горячностью, что из пряди волос, прикрывавшей ее правое ухо, выпала шпилька. Каким-то сверхъестественным образом она почуяла это и поправила ее одной рукой, а другой оттолкнула от себя столик.
Бэрден вскочил на ноги, чувствуя, как неожиданно гибкими стали его мышцы. Секс омолаживает. Бернар Мак-фадден прав. У него кружилась от желания голова.
— Я не в силах ждать, — сказал он.
Внезапно ее лицо побледнело. Когда он протянул руки, чтобы обнять ее, глаза ее расширились от ужаса. Она попятилась, словно перед ней был палач.
— Что случилось, Айрин? — Его голос звучал слабо и как бы издалека. «Что случилось?» — спросил он себя, почувствовав вдруг, как лицо его оледенело и он медленно, не спеша осел на пол, потянув на себя скатерть с чашками и блюдцами. Какой-то бесконечно долгий момент он лежал на дне бездны, и ему казалось, будто волны какого-то огромного потока уносят его, что, впрочем, не лишено было приятности. Высоко над ним светлело белое лицо, сквозь шум прибоя собственной крови слышался голос:
— Скорее! Сенатор… Вызовите врача! Он в обмороке!
Чувствуя себя как нельзя более покойно и нисколько не встревоженный, Бэрден уплывал по течению. Если это смерть, вяло подумал он, то ничего страшного в ней нет.