— У меня есть корона, — сказал Пипин.

— Тебя гильотинируют. Не думай, что о гильотине уже забыли. Не успеешь ты начать, как уже потерпишь крах. Они тебя уничтожат.

— Вот и вы говорите так же, — заметил Пипин. — «Они, они», безымянные «они». А по-моему, если даже король знает заранее, что проиграет, он все равно должен пытаться что-то делать.

— Да нет же, дитя мое, нет. Сколько угодно королей сидели сложа руки и ничего…

— Не верю, — прервал король. — Убежден, что сначала они пытались что-то делать, что бы там о них ни говорили. Наверняка пытались, каждый пытался.

— А что, если попробовать войну? — предложил Шарль.

Король фыркнул.

— Я знаю, дядюшка, у вас на уме только мое благоденствие.

— Пойдем, Тод, — сказал Шарль Мартель. — Пошли отсюда к черту.

— Мне надо поговорить с Тодом, — остановил их Пипин. — Доброй ночи, милый дядя. Можете спуститься по угловой лестнице, тогда вы минуете аристократов. Потихоньку пройдете садом. Караульного гвардейца угостите сигаретой.

Когда дядя удалился, Пипин приподнял край одеяла и приник к стеклу. Холодная темнота была полна звуков: квакали лягушки, в прудах булькали и плескались карпы. Король разглядел, как его несчастный дядя идет по тропинке, а в руку его вцепился пожилой аристократ, который горячо втолковывает ему что-то прямо в ухо.

Вздохнув, король опустил одеяло на место и повернулся лицом к Тоду.

— Какой пессимист, — сказал он. — Так и не женился. Всегда уверял, что к тому времени, как он узнавал женщину достаточно хорошо, чтобы жениться, ему уже этого не хотелось.

— Ловкач, — проговорил Тод. — Но, знаете, он ведь не захотел по-настоящему расширять свое дело. Мне пришлось дать слово, что хлопот у него не прибавится.

Король прижал одеяло к стеклу.

— Рамы сели, — сказал он. — Мари не одобряет одеяло, но я мерзну.

— А что, если поставить пластик? — предложил Тод. — Вместо замазки.

— Подремонтировать старую систему на современный лад? — заметил Пипин. — Отчасти поэтому я и попросил вас задержаться. Боюсь, я несколько смутно помню нашу последнюю встречу.

— Сэр, я…

— Ничего, это было очень приятно и помогло мне. Вы, кажется, прочли мне лекцию об американских корпорациях.

— Я не очень-то в них разбираюсь, но поскольку наша семья — корпорация, то, естественно…

— Понимаю. Значит, форма правления у вас — демократия, основывающаяся на принципе взаимозависимости и взаимоограничения законодательной, исполнительной и судебной власти?

— Так, сэр.

— Внутри этой системы заключены крупные корпорации, которые сами являются своего рода правительством. Правильно?

— Тут вы меня обскакали, сэр, но в общем все правильно. Вы неплохо это все обмозговали.

— Благодарю. Не скрою, я много думал. Прав ли я, считая, что корпорация обладает, так сказать, гибкостью, которой нет у вашего правительства? В том смысле, что внутри корпорации можно произвести изменение курса быстро и эффективно, просто по приказу председателя правления, не советуясь со всеми акционерами? Исходя из того, что изменение совершается ради их же блага и к их выгоде? Так ли это?

Тод посмотрел на монарха с задумчивым видом.

— Понимаю, к чему вы гнете, сэр.

— Какова была бы в таком случае процедура?

— Вы думаете, как председателю правления вам удалось бы зайти дальше, чем как королю?

— Я задаю вам, вероятно, главный для меня вопрос.

— Тогда дайте подумать, сэр. Если изменение готовится значительное, председатель обязан представить его на рассмотрение членов правления, и если они согласны, отдаст приказ. Но если мнения разойдутся, придется обращаться к держателям акций.

— Об этом не может быть и речи, — вздохнул король, — Среди моих подданных не найдется и двух с одинаковым мнением.

— Видите ли, сэр, — продолжал Тод, — каждый член правления представляет какую-то долю акционерного капитала. Если выходит склока, члены правления просят полномочий у акционеров, те голосуют, и тот, кто получает больше всего голосов, берет контроль в свои руки. Затем приходится обратиться за согласием в профсоюзы, если от них поступает жалоба.

— О, Господи! Даже если программа подходящая?

— Да, сэр. В особенности в этом случае.

Король вздохнул.

— Видимо, корпорация не очень отличается от правительства.

— Нет, немного отличается. Это зависит от того, в чьих руках капитал. Весь акционерный капитал нашей корпорации принадлежит нашей семье. А вспоминаете, мы с вами говорили о продаже титулов в Америке?

— Сквозь туман.

— На этом деле можно сколотить состояние! — с энтузиазмом воскликнул Тод. — Знаете, сэр, ведь это могло бы решить проблему полномочий. Что, если вы передадите это дело в мои руки? Я выручу не меньше сотни тысяч долларов за одно только несчастное рыцарское звание. Ручаюсь, что герцогский титул я продам за любую сумму, какую ни запрошу.

Король поднял руку.

— Погодите, — остановил его Тод, — послушайте еще. Я могу включить в патент пункт, по которому полномочия находятся у вас. Уверяю вас, это лучше, чем раздел акций. Я могу заручиться поддержкой Наймана и Маркуса. Это будет почище, чем мисс Рейнголд[18] церемония вручения ежегодных кинопремий и водная феерия вместе взятые.

— А не это называется у вас «рассредоточить капитал»?

— Нет, нет. Это гораздо лучше. Больше похоже на новый выпуск акций, на новое финансирование. Может, Билли Роуз согласится быть продюсером. Он как раз ищет что-нибудь такое, с размахом.

Король втянул голову в плечи, поежился, потом хмыкнул.

— Я, Пипин Четвертый, король Франции, как выясняется, могу разговаривать только с богатым молодым туристом и пожилой монахиней, бывшей хористкой.

— Правда ли то, что говорил дядя Шарль? Вы действительно ходили всюду переодетым, сэр?

— Я совершил ошибку, — ответил король, — Когда я навещал вас в гостинице, меня никто не узнал. Но разные кепи, усы и значки были ошибкой.

— Зачем вы это делали, сэр?

— Я решил, что неплохо бы побольше узнать о Франции. Заметили вы — в воздухе повеяло холодом?

— Да, пожалуй. Много разговоров.

— Знаю, — сказал король, — Своими ушами слышал.

— Одна вещь меня расстраивает, — пожаловался Тод, — Мой отец…

— Заболел?

— Можно и так сказать. Он подхватил герцогскую лихорадку. Кто бы подумал? Именно отец…

— Может быть, она сидит во всех нас, Тод?

— Нет, вы понимаете — именно отец…

— Почему же, понимаю… отчасти, — ответил король.

По мере того как осенние дни становились короче, все чаще и чаще у короля просили и даже требовали частных аудиенций. В таких случаях он сидел за столом в комнате, которую когда-то задумывали и отделывали для другого короля, а двое-трое представителей фракции или группы лиц вели с ним конфиденциальные беседы. И каждая депутация пребывала в уверенности, что король на их стороне. Они никогда не являлись поодиночке. У Пипина мелькнула мысль, что они не доверяют друг другу. Каждый из представителей имел в виду благо Франции, но, как выяснялось, конечное благо Франции покоилось, в первую очередь, на благе фракции или отдельных ее представителей.

Таким-то путем король узнавал, что уготовано Франции, какие зреют вокруг замыслы. Он сидел и молча слушал, как социалисты объясняют, почему коммунистов надо поставить вне закона, а центристы со всей очевидностью доказывают, что только если укреплять и защищать финансовый каркас Франции, на низшие слои населения снизойдет экономическое процветание.

Религиозники и антирелигиозники приводили каждый свои неопровержимые доводы.

А король молча слушал. И каждая беседа повергала его в угнетенное состояние духа.

Он часто укрывался в спасительных воспоминаниях о своей террасе на улице Мариньи. Он мысленно видел и ощущал темное безмолвное небо и медленно крутящиеся туманности.

Внешне он был спокоен и приветлив. Порой он кивал, и собеседники принимали это за согласие, тогда как это означало лишь то, что король постигает премудрости правления и королевской власти.

Он примирился с одиночеством, однако не мог удержаться от лихорадочных поисков решения, выхода. Но он нигде не находил их.

Едва сходили со сцены парламентарии, тут же появлялись посланники дружественных государств. Сидя в своем кабинете с крашеными стенами, Пипин вежливо выслушивал искусные, с государственным размахом замыслы других наций — как использовать Францию, каждая — в своих целях. И опять Пипин кивал, и душу его окутывала мрачная пелена подавленности.

15 ноября различные партии, которые должны были быть представлены в конституционном Конвенте, обратились к монарху с просьбой назначить дату созыва на 5 декабря. Король дал милостивое согласие, и распоряжение было обнародовано.

По вечерам Пипин взял привычку вести записи в линованных тетрадочках, в которые прежде он заносил небесные явления.

Мадам Мари тревожило состояние мужа.

— Он такой безучастный, такой отрешенный, — делилась она с сестрой Гиацинтой, — Но отрешенный по-другому, не так, как раньше. Вчера он меня спросил, нравится ли мне быть королевой. Представляешь? Нравится!

— И что ты ответила?

— Сказала правду. Что мне некогда над этим задумываться. Я просто делаю каждодневную работу.

— Ну, а нравилось тебе не быть королевой?

— Пожалуй, тогда было проще. — согласилась королева. — Но большой разницы нет. Чистоту и порядок поддерживать надо в любом доме одинаково, а муж есть муж — что король, что астроном. Но мсье очень грустный.

Настала пора, когда каждый день начинался с промозглого утра и только к полудню появлялось радующее душу солнце. С каштанов и платанов осыпались листья, и метлы уличных метельщиков так и летали.

Король вернулся к первоначальной маскировке, иначе говоря, к себе прежнему. В вельветовой куртке и сандалетах он садился на мотороллер и разъезжал по округе. После второго падения он добавил к своему костюму защитный шлем.

Как-то раз он заехал в маленький городок Гамбе, знаменитый своим прекрасным, хотя отчасти разрушенным, замком де Невиль. Пипин расположился возле сильно заросшего крепостного рва, чтобы съесть взятый из дому завтрак. Он ел и наблюдал за стариком, который шарил в грязной воде граблями.

Наконец старик нащупал нечто твердое и массивное и стал вытаскивать это на берег. Это нечто оказалось замшелым бюстом Пана — с рожками и гирляндой на шее. И только когда старик попытался взгромоздить Пана на гранитный пьедестал на краю рва, король пришел к нему на помощь. Вдвоем они втащили тяжелый бюст на постамент, а потом отступили, любуясь им и обтирая о штаны зеленые склизкие пальцы.

— Мне нравится, чтоб он смотрел больше на восток, — проговорил старик.

Они чуть-чуть повернули бюст. Пипин достал носовой платок и оттирал покрытое слоем ила лицо Пана, пока не показались сардонически усмехавшиеся губы и хитрые распутные глаза.

— Как он попал в ров? — поинтересовался король.

— Столкнул кто-то. Его часто сталкивают, бывает, раза два-три в году.

— Но зачем?

Старик поднял плечи и развел руками.

— Кто их знает. Некоторые любят сталкивать в ров. И нелегко ведь. Но просто есть такие, которые любят сталкивать. Видите, там, подальше, еще подставки? Там мраморная ваза стояла, и мальчик с раковиной, и Леда. Они тут, в воде.

— Интересно, зачем они их сбрасывают? От злости, как вы думаете?

— Кто знает? Сталкивают — и все. По ночам прокрадываются.

— И вы всякий раз их вытаскиваете?

— Этот год я подзадержался. Работы больно много, да и ревматизм.

— А почему вы не прикрепите статуи к пьедесталам?

— Ну как же вы не понимаете, — терпеливо объяснил старик, — они же тогда вместе с подставками будут спихивать. А у меня на это силенок, скорей всего, уже не хватит.

— Вы хозяин этих мест?

— Нет. Я тут живу поблизости.

— Тогда почему вы их вытаскиваете?

Старик смотрел на короля с озадаченным видом, подыскивая ответ.

— Ну, не знаю. Скорей всего, просто есть люди, которые все вытаскивают. Вытаскивают, и все тут. Скорей всего, и я такой.

Король разглядывал зеленого скользкого Пана.

Старик продолжал с беспомощным видом:

— Просто люди делают разное. Скорей всего, — добавил он, как будто эта мысль впервые пришла ему в голову, — вот так вот все и делается.

— Хорошее или плохое? — спросил король.

— Не понимаю я, — беспомощно сказал старик. — Ну, просто есть люди… и люди что-то делают.

Король часто заходил к сестре Гиацинте. Иногда спокойно рассказать о событиях дня, а иногда просто помолчать. И сестра Гиацинта, обладавшая более богатым, чем Мари, хотя и другим опытом, знала, когда надо поболтать, а когда разделить с ним целебное молчание.

Однажды она сказала:

— Интересно, что подумала бы настоятельница, если бы узнала, что, за исключением одной мелочи, я выполняю функции любовницы короля? Все-таки вам надо повидать вашу любовницу, сир. Она чувствует себя лишней. Ей пришлось выдержать борьбу со своей совестью, чтобы стать вашей любовницей, а борьба оказалась напрасной. Вы с ней ни одного слова не сказали, а уж о том, чтобы соблазнить, и речи нет.

— Позже, — ответил король, — Позже я, может быть, приглашу ее на чай. Как ее зовут? Напомните еще раз.

Вернувшись из Гамбе, король без всякого предупреждения явился к сестре Гиацинте и застал ее в разгаре массажа. Он видел лишь розовые подошвы и щиколотки, торчащие сквозь дырки в ширме.

— Он уже кончает, сир, — раздался ее голос из-за ширмы.

Массажист поклонился королю и продолжал трудиться над розовыми подушечками пальцев, издавая мяукающие звуки, что-то любовно и почтительно приговаривая и поощряюще похлопывая и пощипывая своды стоп.

— Улучшение наблюдается, — произнес он профессиональным тоном. И добавил, обращаясь к королю: — Вглядитесь, сир, месяц назад нельзя было подсунуть тончайший листок под плюсну. А сейчас, сир, даже неопытный глаз увидит вогнутость.