Лиценциат ^{130} Борг в Стокгольме — пейзажисту Селлену в Париже.

Дорогой Селлен!

Целый год ты ждал моего письма, но теперь мне есть о чем писать. Согласно моим принципам, я хотел бы начать с самого себя, но надо упражняться в вежливости, ибо скоро придется выходить в жизнь и зарабатывать себе хлеб; итак, начну с тебя.

Поздравляю тебя, что тебе удалось выставить картину и что она произвела такой эффект. Заметка была принесена Исааком в «Серый колпачок» без ведома редактора, который потом бесился, читая ее, так как он клялся, что из тебя ничего не выйдет. После того как тебя признали за границей, ты, конечно, имеешь теперь имя и здесь, на родине, и я могу больше не стыдиться моего знакомства с тобой.

Чтобы ничего не забыть и быть кратким, ибо, как ты знаешь, я ленив, а сегодня, кроме того, и утомился после дежурства в родильном приюте, я напишу письмо в форме заметок, совсем как в «Сером колпачке»; благодаря этому ты можешь легче перескочить через то, что тебя не интересует.

Политическое положение становится все более интересным; все партии подкупили друг друга взаимными подарками, и теперь все серы; эта реакция, вернее всего, кончится социализмом. Я говорил на днях с одним из моих товарищей, который уже статский советник в отставке. Он уверял меня, что теперь легче стать статским советником, чем экспедитором. Работа же очень напоминает ту, которую приходится делать, когда даешь поручительства,— приходится только подписывать! С уплатой не так уже строго — есть ведь второй поручитель.

Пресса — да ведь ты ее знаешь! В общем, она стала деловым предприятием, она следует убеждению большинства, то есть большинства подписчиков, а большинство подписчиков реакционно. Я спросил однажды одного либерального журналиста, почему он так хорошо пишет о тебе, не зная тебя. Он сказал, что делает это потому, что на твоей стороне общественное мнение, то есть большинство подписчиков.

— А если общественное мнение повернется против него?

— Тогда я его, конечно, отделаю!

Ты, разумеется, понимаешь, что при таких обстоятельствах все поколение, подросшее после 1865 года и не представленное в риксдаге, должно прийти в отчаяние; поэтому они нигилисты, то есть они ‹…› на все, или же находят выгодным стать консервативными, ибо стать при таких обстоятельствах либеральным — это к черту-с!

Экономическое положение подавлено. Запас векселей, мой, по меньшей мере, падает; даже лучшие бумаги, подписанные двумя Dr. med., не имеют успеха ни в каком банке.

«Тритон» ликвидирован, как тебе известно ^{131}.

Николаус Фальк, друг и брат, который имел частные ссудные делишки, решил соединиться с несколькими сведущими людьми и открыть банк. Новая программа гласит:

«Так как опыт поистине печальный (составитель — Левин, замечаешь?) показал, что депозитные бумаги — недостаточная гарантия, чтобы получить обратно ссуженные ценности, т. е. деньги, мы, нижеподписавшиеся, побуждаемые бескорыстной ревностью к делам отечественной промышленности и чтобы дать состоятельной публике бо́льшую гарантию, составили банк под именем „Акционерное общество для гарантии залогов“. Новое и надежное — ибо не все ново и надежно — в нашей идее то, что закладывающие свое имущество получат, вместо не имеющих никакой цены залоговых расписок, ценные бумаги на полную сумму залога и т. д.».

Дело еще существует, и ты можешь вообразить, какие ценные бумаги они вручают взамен расписок!

Левин. Острым взглядом Фальк оценил, какую пользу он может извлечь из такого человека, как Левин, который, кроме того, развел колоссальные знакомства своими займами. Но, чтобы подготовить его как следует и ознакомить со всеми тонкостями дела, он опротестовал один его вексель. Потом выступил в качестве спасителя и сделал его чем-то вроде советника с титулом секретаря правления. И теперь этот Левин сидит в маленькой отдельной комнате, но не смеет показываться в банке.

Исаак Леви — кассир в этом банке. Он сдал экзамен (с латынью, греческим и еврейским), так же как и юридические предметы, и философские, с высшей отметкой; конечно, «Серый колпачок» оповестил о его экзамене. Теперь он продолжает изучать право и делает гешефт на собственный счет. Он как угорь, у него девять жизней, и он живет ничем. Он не употребляет спиртных напитков и никотина ни в каком виде; есть ли у него другие пороки, не знаю, но он плодовит! У него скобяная лавка в Хернёсанде, сигарный магазин в Гельсингфорсе и галантерейная лавка в Сёдертелье; кроме того, у него несколько домиков на юге Стокгольма! Он человек с будущим, говорят люди. Он человек с настоящим, скажу я.

Брат его Леви после ликвидации «Тритона» ушел в частные дела, как говорят, с хорошим капиталом. Он хочет приобрести Лесной монастырь около Уппсалы, который он собирается реставрировать в совсем новом стиле, который изобретен его дядей из художественной академии. Но, кажется, предложение его отвергнуто. Это очень оскорбляет Леви, и он написал заметку для «Серого колпачка»: «Преследование евреев в XIX веке», чем привлек на свою сторону живейшие симпатии всей интеллигентной публики; благодаря этому он может стать депутатом, если захочет. Он получил также благодарственный адрес от единоверцев (как будто у Леви есть вера); в нем они благодарили его, что он защитил права евреев (в частности, купить Лесной монастырь). Адрес был передан на банкете, на который было приглашено немало шведов (я переношу еврейский вопрос на его настоящую почву, этнографическую). Герою передали при этом случае подарок в двадцать тысяч крон (акциями) для «приюта для падших мальчиков евангелического вероисповедания» (все-таки вероисповедание!).

Я тоже был на банкете и видел то, чего никогда не видел, именно — пьяного Исаака! Он объявил, что ненавидит меня, Фалька и всех «белых». Он называл нас то «белыми», то «аборигенами». Потом он изливал мне свое сердце, говорил о своих страданиях ребенком в школе, когда учителя и товарищи издевались над ним, а уличные мальчишки колотили его. Что тронуло меня больше всего, так это рассказ о его солдатчине; его вызывали на заре перед строем читать «Отче наш». И так как он его не знал, то над ним насмехались. Его рассказы побудили меня изменить взгляд на него и его племя.

Религиозное шарлатанство и благотворительная холера процветают в высокой степени и делают пребывание на родине весьма неприятным. Помнишь два чертовых волоса, госпожу Гоман и госпожу Фальк, два мелочнейших, тщеславнейших и злейших существа. Ты помнишь их ясли и конец этого предприятия; теперь они устроили приют имени Св. Магдалины — и первая, кого они приняли по моей рекомендации, была Мария! Бедняжка отдала все свои сбережения какому-то прохвосту, который с ними скрылся. Теперь она радовалась иметь все задаром и вернуть себе гражданское доверие. Она объявила, что сможет вынести все проповеди, которые неизбежны при такой деятельности, если только ей будут давать каждое утро кофе.

Пастор Скорэ, которого ты, наверно, помнишь, не стал примариусом, и из досады он собирает на новую церковь. Печатные листы, подписанные богатейшими магнатами Швеции, взывают к всеобщему милосердию. Собранных денег уже столько, что пришлось назначить заведующего (с бесплатной квартирой и отоплением). Угадай, кто назначен заведующим? Слушай и дивись: Струве!

Струве в последнее время стал несколько религиозным, я говорю немного, но достаточно для его обстоятельств, ибо теперь он под защитой верующих. Это не мешает ему продолжать писание в газетах и пьянство. Но сердце его не смягчилось; наоборот, он так обозлен на всех, кто не опустился подобно ему, ибо, между нами говоря, он страшно опустился; поэтому он ненавидит Фалька и тебя и поклялся разнести вас, лишь только вы заставите говорить о себе. Впрочем, для того чтобы переехать на бесплатную квартиру, ему пришлось повенчаться, что и случилось втихомолку на Белых горах. Я был свидетелем (в пьяном виде, конечно) и присутствовал при этом обстоятельстве. Жена его стала тоже религиозной, так как она слыхала, что это принято.

Лундель совсем покинул религиозную почву и пишет только портреты директоров; они сделали его ассистентом в Академии художеств. Он теперь тоже бессмертный, ибо ему удалось провести контрабандой картину в Национальный музей. Способ прост и достоин подражания. Смит подарил Национальному музею жанровую картину Лунделя, который за это бесплатно написал его портрет! Разве это не хорошо? А?

Конец романа. Однажды утром в воскресенье я сидел в своей комнате и курил. Раздался стук в мою дверь, и вошел красивый рослый мужчина, который показался мне знакомым,— Ренгьельм! Взаимные расспросы. Он управляющий большой фабрикой и доволен жизнью.

Опять постучали. Вошел Фальк (ниже подробнее о нем!).

Поговорили о старых воспоминаниях и общих знакомых. Потом наступил этот столь знакомый момент после оживленного разговора, когда все стихает и происходит странная пауза. Ренгьельм схватил книгу, лежавшую близ него, полистал ее и начал громко читать:

— «Кесарево сечение. Диссертация, публично защищаемая в малой аудитории университета». Вот страшные вещи; кто эта несчастная?

— Посмотри,— сказал я,— на второй странице. Он стал читать дальше:

— «Таз, хранящийся под номером 38 в патологической коллекции академии…» Нет, это не то. «Незамужняя Агнесса Рундгрен…»

Ренгьельм стал бледен, как известь, и ему пришлось встать и выпить воды.

— Ты знал ее? — спросил я, чтобы рассеять его.

— Знал ли я ее? Она была в театре в X-кепинге и потом переселилась сюда, в Стокгольм, в одно кафе, где звалась Бэдой Петерсон.

Теперь ты посмотрел бы на Фалька! Разразилась сцена, которая кончилась тем, что Ренгьельм проклинал женщину вообще, на что Фальк возбужденно ответил, что существует два рода женщин; он хочет сказать, что между женщиной и женщиной может быть разница, как между ангелом и чертом. И он говорил с таким волнением, что у Ренгьельма слезы навернулись на глаза.

Фальк. Да! Его я приберег напоследок. Он обручен! Как это произошло? Он сам объясняет это так: «Мы виделись!»

Как тебе известно, у меня нет предвзятых мнений, я жду опыта; но после того, что я видел, едва ли можно отрицать, что любовь есть нечто, о чем мы, холостяки, не можем судить. То, что мы называем этим именем, есть только легкомыслие. Смейся, старый насмешник!

Я видел только в плохих пьесах такое развитие характера, как у Фалька. Можешь себе вообразить, с обручением пошло не так гладко. Отец — старый вдовец, эгоист, пенсионер, глядевший на свою дочь как на капитал и желавший, чтобы она богатой партией приготовила ему приятную старость. (Это нечто весьма повседневное!) Он, значит, наотрез сказал: нет! Тут бы ты посмотрел на Фалька! Он вновь и вновь приходил к старику, и тот каждый раз выгонял его, но он опять приходил, заявлял старику прямо в лицо, что они поженятся без его согласия; не знаю, но кажется мне, что они дрались.

Однажды вечером Фальк провожал свою невесту от родных, которым он сам себя представил. Когда они пришли в их улицу, они увидели при свете фонаря старика в окне — у него маленький дом, в котором он живет один. Фальк стучит в калитку; он стучит четверть часа, но никто не открывает. Он перелезает через ворота, причем на него нападает большая собака, которую он побеждает и запирает в мусорный ящик. Затем он заставляет дворника встать и отпереть. Так они проникли во двор; оставалось еще проникнуть в дом. Он ударяет большим камнем в дверь, но изнутри не слышно ни звука; тогда он достает из сада лестницу, взбирается к окну старика (совсем так же сделал бы и я) и кричит:

— Откройте дверь, не то я окно выбью!

Тогда раздался голос старика:

— Если ты это сделаешь, негодяй, я пристрелю тебя!

Фальк выбил окошко!

Минуту царила мертвая тишина. Наконец раздалось за разбитым стеклом:

— Это стильно! (Старик был военным.) Ты мне нравишься, малый!

— Я неохотно бью стекла,— сказал Фальк,— но ради вашей дочери я готов на все.

Этим положение было выяснено, и они обручились.

К тому же риксдаг провел реорганизацию ведомств и удвоил количество мест и оклады, так что молодой человек, получающий оклад первой категории, уже может жениться! Таким образом, осенью Фальк женится.

Она останется учительницей. Я мало интересуюсь женским вопросом, но думается мне, что наше поколение выведет из брака все то азиатское, что в нем еще осталось. Обе стороны заключают свободный союз, никто не жертвует своей самостоятельностью, один не стремится воспитать другого, каждый уважает слабости другого, и у обоих товарищество на всю жизнь.

Госпожа Фальк, благотворительная чертовка, это ведь только une femme entretenue [12], да и сама она считает себя таковой! Большинство женщин выходят замуж, чтобы не работать, и то, что заключается так мало браков, в равной мере является виной мужчин и женщин.

Фальк набросился на нумизматику с жаром почти неестественным; он говорил на днях, что занят составлением учебника нумизматики и что постарается ввести этот предмет в школах.

Газет он больше не читает вовсе; что происходит на свете, не знает; и, кажется, совсем перестал думать о писательстве. Он живет только для своей службы и для своей невесты, которую он обожает.

Но я всему этому не верю. Фальк — политический фанатик, который знает, что сгорел бы, если бы оставил огню тягу, и потому он тушит его сухими занятиями; но не думаю, что это удастся ему; когда-нибудь его взорвет.

Впрочем, между нами, он, по моему мнению, принадлежит к тем тайным сообществам, которые вызвали реакцию и военную диктатуру на континенте. Когда я его на днях видел в зале риксдага в качестве герольда во время тронной речи, в красном плаще, в шляпе с пером и жезлом в руке, у подножия трона (у подножия трона!), то я подумал это! Но когда министр читал всемилостивейшие соображения его величества о состоянии и нуждах государства, я увидел взгляд Фалька, говоривший: что знает его величество о состоянии и нуждах государства?

Вот человек!

Кажется, я окончил свой обзор, никого не забыв. Прощай на сегодня! Ты скоро опять услышишь обо мне.

1879