Чайник кипел чуть ли не целый час, гневно выбрасывая из носика белые облачка пара. Он фыркал, пыхтел, булькал, стараясь изо всех сил напомнить о своем существовании. И нужно было окончательно оглохнуть, чтобы не слыхать этого сердитого голоса. В конце концов даже крышечка с костяной пуговкой принялась подплясывать, тоже стараясь звенеть как можно громче.

Но они ничего не слыхали. Они были слишком расстроены, чтобы обращать внимание на такие пустяки, как кипящий чайник, хотя бы этот чайник выходил из себя от злости и пускал пары, как самый настоящий паровой котел.

Они все еще так и стояли в прихожей, Петрик и мама. Петрик, как пришел из школы, в шубке и с портфелем, а мама в своем голубом кухонном переднике и с мокрым полотенцем через плечо. И они были очень взволнованные и расстроенные.

— Как ты мог? Как ты мог? — в который раз дрожащим голосом повторяла мама. — Я все понимаю, но как ты мог так сказать?

Петрик рыдал. Растирая слезы то маминым фартуком, то рукавом своей шубы, то кухонным полотенцем, всем, что попадало под руку, и захлебываясь, он говорил:

— Сам не знаю… Сам не знаю… что на меня нашло…

Он уже рассказал ей обо всем. И о том, как он на катке поссорился с Опанасом и как Опанас с Кирилкой все шептались, а с ним не хотели дружить; и как ему из-за этого стало обидно, хотя, может, он сам перед ними виноват; и как он пошел на большой переменке к Леве Михайлову поговорить о той самой марке из страны Гонделупы, а Лева с ним не захотел разговаривать, а прогнал его да еще назвал «дураком» и еще разными плохими словами; и как ему стало еще обиднее; и как он после этого плакал. А потом Кирилка стоял у доски, как пень. И что на него тоже нашло — это на Кирилку, — когда он хорошо знает таблицу на четыре. А ему, Петрику, тоже было ужасно неприятно, потому что ведь он взялся, чтобы Кирилка хорошо учился до самой весны. А уж потом все получилось так, что вспомнить стыдно. И теперь, как ему быть с Клавдией Сергеевной? И с Кирилкой? И что скажут все ребята? И Опанас?

— Уж не знаю, что мне делать, — вытирая последние слезы все тем же маминым передником, говорил Петрик.

— Неужели не знаешь? — спросила мама.

— И перед всем классом? — в свою очередь, спросил Петрик.

И он представил себе строгие глаза Клавдии Сергеевны и вообразил, как она говорит ему при всем классе: «Нет, нет, нет… таким не место в советской школе». Это ужасно! Неужели Петрик никогда больше не увидит школу?..

— Может, мы пойдем вместе? — робко произносит Петрик. — Ты и я?

— Ты разве трусишь, Петрик? — спрашивает мама и смотрит куда-то в сторону.

— Нет, я не трус, — обиженно говорит Петрик. — А если она меня не простит?

— Клавдия Сергеевна поймет и простит. И я тебе совсем не нужна, чтобы поговорить с ней.

— Она сказала, чтобы пришел папа или ты… Разве вы не пойдете? Или у папы нет времени?..

— Папа очень занят, это правда, но раз его вызывают в школу, у него время найдется. А теперь беги поскорее к Кирилке.

— К Кирилке? Зачем?

— Петрик, ты глуп! Зови его скорее к нам. Скажи, что мы очень хотим его видеть. Скажи, что вместе будем сегодня делать уроки…

— А если он не захочет?

— Захочет.

— Только я раньше поем…

— Нет, раньше сбегай за Кирилкой. Это очень полезно после школы прогуляться. А я напеку вам блинчиков с вареньем…

— По десять штук! Ой, какой я ужасно голодный!..

— Если увидишь Опанаса, тоже зови.

— А его зачем? Мы в ссоре.

— Петрик, пожалуйста, не спорь. На его долю тоже будут блинчики.

Разве маму переспоришь? У, она такая настойчивая! Но и Петрик упрям. Ему очень не хочется первому начинать; с Опанасом разговор.

— Мама, — говорит он, — как ты не понимаешь: если с человеком в ссоре, то его не зовут кушать блинчики, да еще с вареньем.

— Петрик! — строго смотрит мама.

Но в эту самую минуту чайник, который до тех пор вел себя еще более или менее прилично, прямо задохся от ярости, и мама наконец-то услыхала.

— Боже мой! — крикнула она. — Распаялся! Полностью распаялся…

Она бегом пустилась на кухню, и это было очень кстати, потому что воды в чайнике осталось совсем немного, и он действительно мог распаяться.

А Петрик, махнув рукой, пошел за Кирилкой. Спорить с мамой не было ни малейшего смысла.

Пока он шел, он все время обдумывал, как ему сказать Опанасу, с чего начать и в каких выражениях.

Можно было сказать так: «Опанас, забудем нашу ссору и будем снова друзьями!» Это звучало красиво. «Опанас, забудем нашу ссору и будем снова друзьями!» А можно еще так: «Опанас! Если я виноват, ты меня прости. Если ты виноват, я тебя прощаю!» Это, пожалуй, даже лучше. Но можно и так: подойти, протянуть руку и сказать только два слова: «Мир и дружба».

Как лучше?

О том, как начать мирные переговоры с Кирилкой, Петрик даже и не думал. Это было просто. Он подойдет и скажет ему: «Кирилка, тебя мама зовет!» И Кирилка пойдет прямо и безо всяких. Но Опанас? Пожалуй, самое лучшее два слова: «Мир и дружба», и протянуть руку.

Но, вообще говоря, еще никем не доказано, кто с кем должен первый мириться: он с Опанасом или Опанас с ним. И совершенно неизвестно, кто кого больше обидел: он Опанаса или Опанас его…

И вообще, может, лучше не итти за Опанасом? Сказать маме, что просто не мог…

— Петрик! — вдруг услыхал он. — Стой! Куда ты несешься?..

Петрик остановился пораженный. Вот ведь какое совпадение! Он как раз думал об Опанасе, Опанас же прямо перед ним.

— Ты? — прошептал он, смутившись, и вдруг быстрой скороговоркой проговорил: — У нас блинчики с вареньем… по десять штук… для тебя, для меня и для Кирилки. Идем скорей к нам.

— Значит, Кирилка у тебя? — весело сказал Опанас. — Вот видите, я говорил, — обратился он к незнакомому человеку в удивительнейших меховых сапогах, — я говорил, что Кирилка должен быть у Петрика. Это и есть Петрик, наш самый лучший товарищ. Давно Кирилка у тебя?

— У меня его нет, — растерянно сказал Петрик, — я как раз бегу за ним…

— Нет? — тоже растерянно сказал Опанас. — Вот те раз! Видите, я вам говорил, может, он и не у Петрика, — снова обратился он к незнакомому дяде, — потому что мы немного были в ссоре…

Тут Петрик вспомнил все, что сочинил дорогой, и решил, что наступил самый удачный момент.

— Забудем нашу ссору и будем вновь друзьями! — сказал он торжественно и озабоченно прибавил: — А может, Кирилка в школе?

— В том-то и штука! В школе его нет, дома его нет. До меня бегали — тоже нет. У тебя нет. Так где же он? — сказал Опанас и прибавил: — А я на тебя не обижался… Тут целая история… Все твоя Гондепупа… или как ее там?

Петрик багрово вспыхнул.

Опанас же продолжал:

— Все тебе расскажу… только сперва Кирилку сыщем. А Левка дрянь! Ух, дрянь!

— Мальчики, — сказал вдруг незнакомец в меховых сапогах, — как же так? Подумайте хорошенько, где еще может быть Кирилка… — И он потер ладонью лоб — очень похоже, как это делал Кирилка, когда чем-нибудь расстраивался.

Мальчики посмотрели друг на друга.

— Может, он в клубе? — неуверенно сказал Опанас.

— Уж нет! — твердо сказал Петрик. — На почте, вот где!

— Верно! — крикнул Опанас и шлепнул Петрика по спине. (И как это было приятно!)

— А чего он не видал на почте? — удивился незнакомец. — Довольно-таки странно.

— Вот вы не знаете, — сказал Петрик, — а он по два раза, иногда по три ходит на почту… Ведь у него папа на Севере, а писем ему не шлет…

— Какие письма? — рассердился незнакомец. — Какие могут быть письма с зимовки? Не думаете ли вы, что у нас только и дела, что письма писать? И напрасно Кирилка ждал писем.

— Все-таки, — упрямо сказал Петрик, — письма можно было посылать… в крайнем случае хоть три письма. А то ни одного. Это очень плохо.

— Ага, — воскликнул Опанас, — понимаю! Вы, значит, приехали от Кирилкиного отца, прямо с зимовки.

— Да, — замялся незнакомец, — я приехал с Севера…

— Хорошо хоть отец прислал ему такой замечательный портфель, — продолжал Петрик со свойственной ему настойчивостью, — а то каково ему было в школе без портфеля?

— Какой портфель? — сбитый с толку, проговорил незнакомец. — Ни о каком портфеле понятия не имею…

— Еще какой портфель! — сказал Опанас, прищелкнув языком. — Увидите…

— А тетка у него знаете какая? — продолжал Петрик.

— Эге, — подтвердил Опанас, — сущая ведьма, а не тетка. И дерется…

— Уж если Кирилка где, так на почте! — твердо закончил Петрик.

— Тогда пошли на почту, — сказал незнакомец с Севера и стал вдруг очень мрачный и озабоченный.

Но и на почте Кирилки не было. Не было его и в том сарайчике, где обычно ночевал щенок Тяпка и куда Кирилка иногда захаживал.

Не было его и в школе, куда на всякий случай сбегали Опанас и Петрик со своим новым знакомым.

Затем они снова отправились к Кирилкиному дому. И снова к Опанасу, и снова на почту. И даже в клуб, куда итти было совершенно бесполезно.

Кирилки не было нигде.

— Уж не знаю! — сказал Опанас и, набрав полный рот воздуха, громко вздохнул.

— Давайте думать, какие еще бывают места, — сказал Петрик.

И они остановились среди улицы и стали думать.

Чайнику в этот день окончательно не везло. Он снова стоял на керосинке, и снова сердито кипел, и снова фыркал и выходил из себя, и снова алюминиевая крышечка подскакивала и дребезжала, и мама снова не обращала на него никакого внимания.

Маме было не до чайника. Мама невероятно волновалась. Прошло уже более часа, а Петрик с мальчиками не возвращался.

Давно были готовы блинчики с вареньем, и стол был давно накрыт. Мама очень постаралась на этот раз. В хлебницу она положила чистую накрахмаленную салфетку и красиво разложила тонкие и толстые ломтики хлеба и горбушки. Тонкие для Петрика, толстые для Опанаса, а Кирилка любил горбушки. И она посыпала селедку тем самым зеленым луком, который рос в цветочном горшке на кухонном окне.

А на диване под горкой подушек, завернутый в газету, стоял круглый котелок с разварной картошкой. И соленые огурчики она выбрала самые лучшие — узенькие и твердые, хотя их пришлось доставать с самого дна банки…

Она даже залюбовалась, какой славный получился стол с тремя приборами и тремя кружками молока возле каждой тарелки.

Все было готово, а мальчики не шли.

Сначала она даже радовалась.

— Ну вот, — тихонько шептала она, перебегая от стола к буфету, от буфета в кухню, и снова к столу, и снова к буфету, — ну вот, заговорились… значит, все хорошо! Опять подружились. Даже про мои блинчики забыли. Наверно, Петрик такой голодный прибежит!

Потом она начала немного сердиться.

— Как не стыдно!.. Неужели не знают, что я их жду? Теперь блинчики потеряют всякий вкус… И все остынут…

Прошел час. А мальчиков попрежнему не было. И тогда мама уже стала волноваться. Она поминутно подбегала к дверям. Открывала их. Захлопывала. Выглядывала то в одно окошко, то в другое.

Теперь уже чайник мог кипеть, сколько его душе угодно. Он мог и совсем распаяться, если это ему так хочется. И керосинка могла коптеть в свое удовольствие. И копоть могла летать по всей кухне. Теперь мама все равно ничего бы не увидела и не услышала — она была слишком взволнована. Сунув ноги в валенки, она накинула на голову платок и выскочила за калитку.

На улице было пусто. Даже собак не было видно. Только солнце блестело на снегу так, будто под снегом горел миллион электрических лампочек по сто свечей каждая.

— Непременно что-нибудь случилось! — воскликнула мама и побежала в ту сторону, где жил Кирилка.

А между тем Опанас и Петрик с новым знакомым как раз шли от Кирилкиного дома к дому Петрика, и мама прямо налетела на всех троих — на Петрика, Опанаса и на их нового знакомого. Впрочем, она и понятия не имела об этом знакомстве и даже никогда бы не подумала, что этот невысокий гражданин в северных унтах и шапке из меха пыжика имеет какое-нибудь отношение к мальчикам.

— Петрик, — испуганным шопотом спросила она, — опять что-нибудь случилось?

— Мама, — деловито воскликнул Петрик, — ты сколько блинчиков напекла? Для меня, Опанаса и для Кирилки тоже?

— Всем, всем хватит! — воскликнула мама. У нее сразу отлегло от сердца, и она засмеялась: — Ужасно проголодались? А где Кирилка?

— Пропал! — сказал Петрик и с трагичным видом прибавил: — Зря для него пекла!

— Куда пропал? Что ты глупости говоришь? — воскликнула мама.

— Как в воду канул! — басом прогудел Опанас. — Нигде нет…

— Да, — подхватил Петрик, — нигде нет! И в школе нет, и на почте нет, и дома нет, и у Опанаса нет, и у нас нет…

— Так нужно как можно скорее позвонить в милицию, — взволнованно проговорила мама. — Может, с ним что-нибудь случилось?

— Видите, — сказал Опанас, обращаясь к человеку в меховых унтах, который стоял тут же, прислушиваясь к их разговору. Мама приняла его за очень любопытного, хотя и совершенно постороннего человека, но оказалось, он был хорошо знаком мальчикам. — Видите, я говорил, Петрика мама обязательно что-нибудь придумает… Это и есть Петрика мама!

— Петрик, кто это? — шопотом спросила мама, наклоняясь к уху Петрика.

— Это наш знакомый, мама! — гордо сказал Петрик. — Он помогал нам искать Кирилку. Это он приехал с Севера, от Кирилкиного папы… Пойдемте к нам звонить по телефону в милицию, — пригласил он нового знакомого.

— Это будет неудобно! — застенчиво сказал тот и посмотрел на маму.

— Отчего же? — воскликнула мама. — Это очень удобно. Пойдемте скорей к нам и позвоним по телефону… А вас я сейчас же буду кормить завтраком… Подумать только, уже четвертый час, а вы ничего не ели! — сказала она мальчикам.

— Четвертый? — закричал Опанас на всю улицу. — Четвертый? А у меня в три заседание.

Это было крепко сказано!

И мама, и Петрик, да и новый знакомый от удивления разинули рты.

— Да, — внушительно проговорил Опанас, — у меня заседание в пионерской комнате, и придется обойтись на нем без Кирилки… нас вызывают вместе… Как окончится, приду. Вы пока звоните в милицию.

И он умчался, бросив на руки Петрика свой многострадальный портфель.