Петрик немного волновался, когда на следующий день встретился с Левой. И совершенно напрасно. Лева оказался прекрасным товарищем.

— Петрик Николаев, — сказал он вдруг ни с того, ни с сего, — хочешь, я подарю тебе лампочку для карманного фонарика?

Конечно, Петрик хотел. Он прямо опешил от такого подарка.

— Только у меня нет карманного фонарика, — сказал он с сожалением.

— Ничего, пригодится, — сказал Лева и протянул крошечную лампочку, вроде пуговицы от маминого платья.

— Ты не обращай внимания, она немного перегорелая.

— Ладно, — сказал Петрик с благодарностью, пряча лампочку, — я на это не буду обращать внимания… Большое спасибо! А я думал, ты на меня обиделся, — прибавил он, чуточку смущенный.

— Я?! — воскликнул Лева, вопросительно поднимая правую бровь. — Я? За что?

— А помнишь, вчера…

Петрик хитро мигнул, что должно было означать намек на какое-то забытое обстоятельство.

Лева казался совершенно изумленным и вслед за правой поднял и левую бровь.

— Я? На тебя? Обиделся? — проговорил он, каждым словом выражая неподдельное удивление. — За что? Ничего не помню…

— А шведскую серию-то я не хотел менять, помнишь?

— А-а-а… шведскую серию… Я про нее давно забыл. Да и что же обижаться? Не хотел, так не хотел. Это твое дело. Силком меняться не заставишь.

И тут же в знак дружбы Лева подарил Петрику хорошенькую персидскую марку.

Следующие дни Лева попрежнему был нежен и внимателен.

— Петрик, — сказал он, когда они вместе шли домой, — хочешь, я буду с тобой готовить уроки?

Как жалел в эту минуту Петрик, что он не мог сказать: «Хочу»! Он прямо с душевной болью должен был сообщить, что уроки они готовят вчетвером — Кирилка, Петрик, Опанас и мама.

— Жаль, — сказал Лева, хотя в голосе его прозвучало откровенное облегчение, — очень жаль! А то я бы тебя в три дня сделал круглым отличником…

И снова Петрику с грустью пришлось сообщить Леве, что он давным-давно круглый отличник. Даже Кирилка понемногу начинает получать «хорошо», а по арифметике получил «отлично», хотя ему ужасно мешают кляксы. Что касается Опанаса, то и Опанас тоже перейдет во второй класс если не совсем круглым, то полукруглым отличником, особенно если станет хорошенько думать и не делать все «тяп-ляп»…

— Ладно, — оборвал его Лева, — тогда хочешь, завтра пойдем вместе на каток?

— Хочу! — воскликнул Петрик.

— Ты фигурять умеешь?

— Нет, — сказал Петрик.

— Гм!.. А какие у тебя коньки?

— «Динамы»! — гордо сказал Петрик. — Прямо к ботинкам приклепаны… Мне мама к елке подарила.

— Эх! Разве на таких теперь катаются?! — презрительно проговорил Лева. — Вели матери «гагены» купить… Я своей так и сказал: «Не купишь «гагенов», буду учиться на «посы» и «плохо». Купишь — стану круглым отличником!» Живо, как миленькая, помчалась в спортивный магазин и купила. Вот как дела делаются.

— Нет, — твердо сказал Петрик, — я со своей мамой никогда так разговаривать не буду…

— Ну и дуралей! До десятого класса будешь на своих «снегурочках» гонять…

— У меня вовсе «динамы», — обиженно сказал Петрик. — Это разница.

— По-моему, никакой, — отрезал Лева. — Ну, ладно! Значит, завтра на катке? Пока.

— До свидания! — сказал Петрик и помахал Леве рукой.

Но не успел он сделать нескольких шагов, как Лева его окликнул:

— Поди-ка сюда!

Петрик подошел.

— Петрик Николаев, — проговорил Лева торжественным голосом, — ты умеешь держать язык за зубами?

— Не знаю, — сказал Петрик, растерянно заморгав, — не знаю…

— Умеешь или не умеешь?

Глаза у Левы сверкали. Ноздри раздувались. Голова была надменно закинута. Петрик понял: должно произойти что-то сверхнеобычайное.

— Я попробую, — пролепетал Петрик, — попробую…

— Поклянись, что никому, ни одному живому человеку в мире, не скажешь о той великой тайне, которую я тебе открою.

У Петрика прямо захватило дыханье.

— Честное, благородное пионерское — никому не скажу! — поспешно сказал он.

— Нет, поклянись. Повторяй за мной… — И Лева начал зловещим голосом: — «Пусть меня убьет гром…»

— Лева, — сказал Петрик, — мама мне сказала, что гром никогда не убивает, а только молния!

Глаза у Левы стали круглыми, злыми, и он процедил сквозь зубы:

— Если я говорю гром, значит гром! И не смей меня никогда поправлять. Понял? Ну, повторяй!

Петрик стоял совершенно подавленный. Больше похожий на перепуганного кролика, чем на мальчика-первоклассника. Он крепко вцепился руками в портфельчик, открыв от волнения круглый рот.

— Повторяй за мной: «Пусть меня убьет гром…» — гром, а не молния!..

— «…гром, а не молния…» — покорно повторил Петрик.

— «…если я хоть одному живому скажу…»

— «…живому скажу…»

— «…о великой и страшной тайне…»

— «…великой и страшной тайне…» — повторял Петрик дрожащим и замирающим голосом.

— Теперь слушай!

Петрик порозовел от любопытства и отвернул краешек шапки.

— Ну?

Лева наклонился к самому уху Петрика. Петрик весь замер.

— Нет! — сказал вдруг Лева, резко откинувшись. — Нет! Тут невозможно. Могут услыхать.

— Левочка, — воскликнул Петрик, оглянувшись кругом, — никого нет… только забор!

— Забор?! — Лева значительно посмотрел на Петрика. — Вот именно забор! У забора могут быть уши. Понимаешь? Нет, тут нельзя. Я скажу тебе завтра, на катке.

— Ладно, — прошептал Петрик, не спуская восторженных глаз с Левы.

Он был покорен. Покорен окончательно, бесповоротно и на веки вечные. Кирилка с Опанасом были забыты теперь уж навсегда.

Иметь такого друга! Смелого. Умного. Третьеклассника. Отличника. С такой коллекцией марок. Да еще впридачу с коньками «гаген»!

Весь вечер Петрик мечтал о Леве и о завтрашнем катке. И когда Опанас спросил его:

— Даешь завтра каток? Я, ты, Кирилка…

Петрик холодно ответил:

— Мы идем с Левой.

— Вот и хорошо, — сказала мама, — будете кататься все вчетвером.

— Нет, — сказал Петрик, как ножом отрезал, — я пойду с Левой. Кирилка с Опанасом пусть идут сами.

— Фу, Петрик, как тебе не стыдно? — сердито сказала мама.

— Вот еще! — тоже сердито сказал Петрик. — Как ты не понимаешь?.. У Левы «гагены», у меня «динамы», у Опанаса «снегурки», а у Кирилки ничего нет… И потом нам с Левой нужно кой о чем переговорить…

Опанас стал багрово-красный, запыхтел, исподлобья взглянул на Петрика и закусил губы. У Кирилки обиженно дрогнули ресницы, и он, по своему обыкновению, вздохнул.

Когда мальчики вышли на улицу, Опанас сказал:

— Больше к Петрику ни ногой. Пусть думает, что хочет…

— Его мама такая добрая, — печально проговорил Кирилка.

— Пусть думает, что хочет…

Но Петрик думал только о Леве. Тайна! Какую тайну, великую и страшную, откроет ему Лева?

— Петрик, — сказала мама, — давай немножко поговорим…

— Мама, — сказал Петрик чужим голосом, — я возьму напильник подточить коньки. Можно?

Мама ничего не ответила и удила в другую комнату. Ей было грустно и обидно. Но Петрик, всегда такой внимательный, ничего не заметил.

Если выйти из калитки их садика, в школу нужно было итти направо, на каток — налево. И туда и сюда итти все время было по тротуару прямо, прямо, не переходя дороги. И в эти два места Петрик ходил самостоятельно.

Каток находился в парке заводского клуба.

В мае в парке цвели каштаны, и тогда воздух казался густым от солнечных лучей, запаха розовых цветов и пчелиного жужжания. А когда зацветала акация, лепестки падали вниз, как хлопья снега, а пчелы просто кишмя-кишели возле крупных и тяжелых цветочных гроздей.

Летом же на каштанах висели твердые зеленые орехи с острыми шипами. Их можно было подбирать под деревьями, а еще лучше сбивать палками, когда поблизости не было сторожа. Такими орехами чрезвычайно удобно было стрелять. Но в лоб попадать не следовало: вскакивала шишка величиной с кулак.

Зимой в парке было тихо и очень много снегу. Даже главная аллея, прямая и широкая, была в снегу, на каток приходилось итти узенькой боковой дорожкой, протоптанной между сугробами. Эта тропочка шла под елками и вела как раз к раздевалке с красным флагом и очень громкоговорителем.

Два электрических фонаря качались между столбами. И когда дул ветер, казалось, будто весь каток, со всеми людьми, чуточку покачивается, словно палуба огромного ледяного корабля.

С четырех сторон вместо забора возвышались крутые горы снега, чтобы ребятишки не лазали без билетов. Дальше стояли мохнатые сосны. А еще дальше, за соснами, казалось, ничего не было, кроме темноты и галок.

Петрик с Левой уже пробежали три круга, а Лева еще ни звуком не обмолвился о своей тайне. Наконец Петрик не выдержал.

— Лева, — сказал он, когда на секунду они остановились, — когда же?

— Что?

У Левы непонимающие глаза.

Петрик прошептал еле слышно:

— Про тайну…

— Про тайну?!

Лева бросил на Петрика быстрый, насквозь пронизывающий взгляд.

— Ты обещал на катке.

— Сейчас нельзя. Могут услышать. Музыка заиграет. Тогда.

И они снова покатили по круговой дорожке.

Вообще Лева напрасно хвалился своими «гагенами». Он катался ничуть не лучше Петрика и намного хуже Опанаса. Опанас в два счета мог бы перегнать Леву на своих «снегурочках». Да еще как!

Хорошо, когда навстречу ветер! Острыми ледяными иголочками он покалывает румяные щеки, играет кистями шарфа и безо всякой совести щиплет кончики ушей. Мчишься вперед, глотаешь ветер, и кажется, будто нет на свете ничего вкуснее этого свежего морозного ветра.

А как славно, когда ветер толкает и пихает в спину! Он ведет себя, как озорной мальчишка. И тогда лишь бы удержаться на ногах. Только бы не шлепнуться, потому что коньки сами скользят вперед, будто на них выросли крохотные серебряные крылышки…

В ту самую минуту, когда из трех громкоговорителей — одного над раздевалкой и двух на столбах — разом рявкнула музыка, Лева и Петрик увидели Кирилку и Опанаса. Оба ехали как раз перед ними.

Взявшись за руки, они, подпрыгивая, скользили двое на двух коньках.

— Не бойся, не бойся, не упадешь… — старался перекричать музыку Опанас.

А Кирилка тоненько смеялся и все время вскрикивал:

— Ой, не так скоро!.. Ой, не так скоро!..

Они крепко сцепились красными замерзшими пальцами. Кирилкины варежки тоже были разделены по-братски: у Опанаса была левая рука в варежке, у Кирилки правая. Им было очень весело. И Петрик с ревнивой обидой подумал, что они прекрасно обходятся и без него.

— Вот комедия! — сказал Лева. — Давай наскочим. Будет интересно.

— Давай, — нехотя согласился Петрик. — Только ведь Опанас учит Кирилку…

— А мне какое дело? — крикнул Лева и, сильно оттолкнувшись правой ногой, полетел прямо на Кирилку.

Петрик, конечно, не мог отстать и тоже понесся следом.

Наверное, Лева очень сильно пихнул Кирилку, потому что даже Опанас не смог его удержать, хотя очень крепко ухватил своей правой рукой левую руку Кирилки.

Отлетев в сторону, Кирилка странно заковылял на своем одном коньке. Он изо всех сил старался как-нибудь удержаться на ногах. И не мог.

Взмахнув руками, он шлепнулся на лед и поехал на животе вперед…

Кирилка шлепнулся на лед.

— Эх ты! — крикнул Опанас, бросая на Петрика уничтожающий взгляд. — Дрянь, вот кто ты! Больше не дружу с тобой.

У Петрика дрогнули губы.

Что ли он толкнул Кирилку? Он даже совсем не хотел, чтоб Кирилка падал. Лева толкнул, а он при чем? Вот еще! Чем же он дрянь?

— Сам дрянь! — крикнул он сердито. — Сам…

— Правильно! — весело крикнул Лева. — Катим дальше…

И они лихо прокатили мимо, а Лева еще показал кончик шарфа возмущенному Опанасу.

Но у Петрика было очень нехорошо на душе. Он оглянулся. Опанас помогал Кирилке подняться. А Кирилка, видно, плакал, потому что все время тер ладошкой глаза. Опанас же кричал им что-то вдогонку и грозил то одним, то другим кулаком.

«Мама еще расстроится… Не буду ей рассказывать», подумал Петрик.

— Ну, — сказал он Леве, — теперь музыка. Говори.

— Теперь можно. На ходу можешь слушать?

— Могу.

— Ну, так знай… только не спрашивай, откуда… это тайна… Знай, у меня есть…

Трах!

Петрик зацепился коньком за выбоину и со всего размаху шлепнулся об лед. Какая боль! Слезы сами собой брызнули из глаз. Как хотелось ему в эту минуту, чтобы тут была мама или хотя бы Кирилка с Опанасом! Можно было бы всласть поплакать. Но при Леве… Нет, при Леве он потерпит.

Петрик потер ушибленную коленку, проглотил слезы и слегка дрожащим голосом сказал:

— Поедем… мне… не больно.

Музыка гремела из всех трех громкоговорителей. Летал снежок, похожий на лепестки белой акации. Было так хорошо, а бедный Петрик совсем замучился. Ноги у него гудели, он был совсем обессилен. Как хорошо теперь дома… Но тайна, тайна… Не мог он уйти домой, не узнав тайны.

— Поедем в сторонку, к сугробам… — сказал Лева.

Они помчались к темному краю катка, но по дороге Лева передумал.

— Нет, лучше на середку, под фонарь…

Фонарь раскачивался под ветром из стороны в сторону. А снежинки вертелись все быстрее и быстрее, словно ночные бабочки летом вокруг лампы.

Ноги Петрика никак не хотели стоять прямо, коньки все подвертывались и ложились набок, а коленки дрожали от усталости.

Лева склонился к Петрику.

— Только никому…

— Ни-ко-му!

Петрик открыл рот и глаза.

— Петрик Николаев, — сказал Лева, торжественно и медленно выговаривая каждое слово, — у меня есть… только еще раз поклянись, что никому…

Но Петрик от волнения не мог произнести ни слова. Он закивал головой и порывисто выдохнул клубочком морозного пара весь свой запас воздуха.

— Петрик Николаев, — голос у Левы стал хриплым и зловещим, — у меня есть марка пиратской страны…

Тут громкоговорители в последний раз оглушительно рявкнули и сразу смолкли.

— Какой страны? — с ужасом неожиданно громко вскрикнул Петрик.

— Тише, — сказал Лева оглядываясь, — тише…

— Какой страны? — пролепетал Петрик и как-то весь обмяк.

— Марка страны Гон-де-лупы…