Кэтрин Беддингтон жила на узкой улочке, приткнувшейся за Шепердз-Буш-Грин, где стояли одинаковые дома с террасами. Изначально здесь жили уважаемые представители викторианского рабочего класса, но сейчас улицу заселили молодые профессионалы, привлеченные близостью Центральной линии метро, а тех, кто работал в средствах массовой информации, устраивало соседство с телевизионными студиями и головным офисом Би-би-си. Покрашенные двери и сверкающие окна, наружные ящики с растениями создавали радостное впечатление, а из-за обилия припаркованных автомобилей Кейт и Робинс пришлось кружить минут десять, прежде чем они отыскали свободное местечко.

Дверь дома номер 19 открыла полная молодая женщина в брюках и широкой голубой блузе. Темно-каштановые кудрявые волосы, разделенные на прямой пробор, торчали кустиками-близнецами по обеим сторонам миловидного лица. Ясные глаза за очками в роговой оправе сумели за два быстрых взгляда оценить пришельцев. Не успела Кейт произнести и нескольких слов, как она сказала:

– Достаточно. Мне не нужно видеть ваши удостоверения или чем вы там еще выхваляетесь. Полицейских я секу с первого взгляда.

– Особенно когда они загодя звонят, – сказала мягко Кейт. – Мисс Беддингтон достаточно хорошо себя чувствует, чтобы с нами встретиться?

– По ее словам, хорошо. Кстати, меня зовут Труди Мэннинг. Я прошла уже половину учебного курса. И еще я подруга Кэти. Надеюсь, вы не будете возражать против моего присутствия при вашей беседе?

– Нисколько, если захочет мисс Беддингтон, – ответила Кейт.

– Этого захочу я. В любом случае моя помощь понадобится. Я ее алиби, а она – мое. Думаю, вы за этим и пришли – установить, есть ли у нас алиби. Все знают, что имеется в виду, когда говорят о помощи расследованию. Кэти – там.

В доме было тепло, и сама атмосфера куда гостеприимнее слов Труди Мэннинг. Девушка привела их к комнате налево от холла и пропустила внутрь. Залитая светом комната тянулась вдоль всего дома. В глубине на белых полках размещалась целая оранжерея, и Кейт мельком увидела за горшками с геранью, разноцветными видами плюща и лилий небольшой, огороженный садик. Газовый свет, имитирующий огонь искусственных углей в старинном камине, приглушался ярким солнцем. Эта комната излучала уют, тепло и благополучие.

Кейт подумала, что такая атмосфера подходит для той молодой женщины, которая, поднявшись с низкого кресла перед камином, приветствовала их. Перед ними стояла натуральная блондинка. Гладко зачесанные назад и стянутые розовым шифоновым шарфиком волосы были как лен, над синими с фиолетовым отливом глазами красиво изогнулись брови, черты лица были изящные и правильные. Для Кейт, чуткой к красоте, как мужчин, так и женщин, чего-то в ней не хватало – искорки оригинальной индивидуальности или притягательной сексуальности. Лицо было слишком уж безукоризненным. Возможно, это была та женская красота, которая быстро сменяется смазливостью, а к старости вообще исчезает. Но сейчас даже волнение и следы недавней болезни не смогли разрушить эту безукоризненную красоту.

– Сожалею, что вы были нездоровы, – сказала Кейт. – Вы уверены, что вам не трудно говорить с нами? Мы можем прийти в другое время.

– Благодарю, но лучше поговорить сейчас. Со мной все в порядке. Просто печеночная колика – что-то не то съела или какой-то вирус. Скажите, что случилось? Ее проткнули ножом? В четверг мне об этом рассказал по телефону мистер Лэнгтон, и в утренних газетах сегодня сообщали, но толком ничего не известно. Простите… садитесь, пожалуйста. На диване удобно.

– Пока особенно нечего рассказывать, – сказала Кейт. – Мисс Олдридж убита ножом в сердце вскоре после семи сорока пяти в среду вечером. Предположительно собственным стальным ножом для разрезания бумаги. Вы помните этот нож?

– Этот кинжал? Скорее уж кинжал, чем нож для разрезания бумаги. Она держала его в верхнем правом ящике и вскрывала им почту. Страшно острый. – Она помолчала и тихо спросила: – И нет сомнений, что тут убийство? Может, все-таки несчастный случай? Она не могла сама это сделать?

Молчание полицейских было достаточным ответом. Помолчав, мисс Беддингтон продолжала:

– Бедняга Гарри! Какой шок для него – найти ее в таком виде. Мистер Лэнгтон сказал, что именно Гарри первый ее увидел. Но хуже всего ему – я имею в виду мистера Лэнгтона. Совсем перед концом его срока. Его дед был главой коллегии перед ним. «Полет-Корт» – вся его жизнь. – Фиолетовые глаза увлажнились. – Это убьет его.

Возможно, чтобы снять напряжение или по какой другой причине, известной только ему, Робинс сказал:

– Прекрасная комната, мисс Беддингтон. Трудно поверить, что находишься всего в нескольких милях от Мраморной арки. Это ваш дом?

Кейт сама хотела задать этот вопрос, но не решалась, понимая, что никаких оснований для этого нет: жилищные условия мисс Беддингтон вряд ли забота полиции. У Робинса этот вопрос прозвучал естественно, как бы само собой, и Кейт в очередной раз подумала, что его взяли на службу ради того, чтобы робкие или недоверчивые люди поверили, что столичная полиция в достаточной мере укомплектована «маменькиными сынками». Он был верным прихожанином местной методистской церкви, не пил, не курил и был проповедником без духовного сана. В то же время он принадлежал к самым скептически настроенным офицерам, с какими только работала Кейт; его оптимистические прогнозы по части исправления человеческого характера странным образом сочетались с ожиданием худшего, которое Робинс принимал безропотно и с твердостью, не идущей на компромиссы. На вопросы Робинса редко обижались, а лживые ответы сразу бывали раскрыты.

Сидящая напротив подруги, явно в роли сторожевого пса, Труди Мэннинг хотела было протестовать, но потом передумала, возможно, решив, что полезнее отложить протесты до более коварных вопросов.

– Вообще дом папочкин, – ответила мисс Беддингтон. – Он купил его для меня, когда я поступила в университет. Я живу здесь с Труди и еще двумя друзьями. У каждого по жилой комнате, кухня и столовая общие. Мы с мамой выбрали этот дом, потому что он близко от Центральной линии. Я выхожу на Чансери-лейн и иду пешком до коллегии.

– Не обязательно рассказывать семейную историю, Кэти. Разве ты не учишь своих клиентов: чем меньше рассказываешь полиции, тем лучше? – вмешалась Труди.

– О, Труди, не будь такой занудой. Какая им разница, кто хозяин дома!

Выходит, я права, подумала Кейт. Обычное дело, когда студенты имеют богатых отцов или личные средства. Дом растет в цене: продав его, папочка не проиграет. А студенткам не грозят финансовые махинации или сексуальные домогательства со стороны хозяев; совместное проживание удешевляет расходы на содержание дома, да и папочке спокойнее, что дочка живет под одной крышей с людьми своего круга. Разумное решение вопроса, если повезет, а Кэтрин Беддингтон была из счастливчиков. Это Кейт поняла, как только ступила в дом. Из мебели кое-что могло быть взято из старого дома, но эти предметы были тщательно выбраны и соответствовали пропорциям комнаты. А явно новый диван был из дорогих. Полированный дубовый пол щедро устилали ковры, на столике стояли семейные фотографии в серебряных рамках, на тахте, покрытой покрывалом кремового цвета, были небрежно разбросаны вышитые подушечки.

Кейт обратила внимание на фотографию, на ко-торой Кэтрин Беддингтон стояла рядом с молодым человеком в мантии. Брат, подумала она, или жених? Кэтрин, как заметила Кейт, носила обручальное кольцо – несколько гранатов в старинной оправе с вкрапленными бриллиантами.

Но пора приступать к делу:

– Не могли бы вы сказать, где были и что делали в среду с семи тридцати вечера? Этот вопрос мы задаем каждому, имеющему ключи от «Чемберс».

– В этот день мы были в Снерсбруке с мисс Олдридж и ее помощником. Мы освободились раньше, чем ожидали: судья перенес заключительную речь на следующее утро. Мисс Олдридж поехала в Лондон на машине, а я села на Центральную линию метро и вышла на Чансери-лейн. Папа не любит, когда я вожу автомобиль в Лондоне, поэтому у меня его нет.

– А почему вы не поехали с мисс Олдридж? Разве это не было бы естественно?

Кэтрин вспыхнула, взглянула на Труди Мэннинг и сказала:

– Вполне естественно. Думаю, мисс Олдридж была уверена, что я так и сделаю. Но мне показалось, что ей хочется побыть одной, поэтому я сказала, что у меня встреча с подругой на станции «Ливерпуль-стрит» и я поеду на метро.

– Вы так и сделали?

– Нет. Я солгала. Просто подумала, что так мне будет удобнее.

– Не случилось ли что-нибудь в суде, что могло разволновать вас или мисс Олдридж?

– Да нет. По крайней мере не больше обычного. – Девушка опять покраснела.

– Вам можно рассказать правду, – вмешалась Труди. – Венис Олдридж – поручитель Кэти. Она прекрасный адвокат… была прекрасным адвокатом, это все знают. Сама я не встречалась с ней, но ее репутация мне известна. Однако это не означает, что она хорошо относилась к людям – особенно молодым. Она не обладала терпением, была язвительна и предъявляла исключительно завышенные требования.

Кэтрин Беддингтон повернулась к ней со словами:

– Это не совсем так, Кэти. Она могла быть замечательным учителем, но не для меня. Я слишком ее боялась, и чем сильнее был мой страх, тем больше я ошибалась. В сущности, это моя вина. Мисс Олдридж считала своим долгом проявлять интерес ко мне, так как была моим поручителем – хотя мой непосредственный учитель мистер Костелло. У Королевских адвокатов нет учеников. Все считали, что мне очень повезло с поручителем. С тем, кого она считала умным, способным ей противостоять, она была великолепна.

– В основном с мужчинами, – вмешалась Труди. – Она не любила женщин. Ты что, не умная? У тебя прекрасные оценки. Почему, черт возьми, женщины всегда такого низкого мнения о себе?

Кэтрин метнула взгляд на подругу.

– Труди, это несправедливо – ну, я о том, что мисс Олдридж якобы не любила женщин. Да, меня она недолюбливала, но это ничего не означает. Она и к мужчинам была строга.

– Во всяком случае, свой пол она никогда не поддерживала, не так ли?

– Она считала, что конкуренция должна быть на равных.

– Вот как? И когда у женщин были равные условия? Хватит, Кэти. Мы и раньше спорили на эту тему. Она все сделала, чтобы ты не получила место в кол-легии.

– И это правильно, Труди. Я не так талантлива, как остальные двое.

– Нет, не менее талантлива – просто не так уверена в себе.

– И это тоже. Что за адвокат, который не уверен в себе!

Кейт повернулась к Труди Мэннинг:

– Вы ведь руководитель организации «Изменение ситуации»?

Если Кейт ожидала, что девушка смутится, ее ждало разочарование. Труди рассмеялась:

– Ах, вы об этом? Я так и думала, что вы найдете наш бюллетень на столе Венис Олдридж. Да, я и трое моих друзей, одна из которых разрешила воспользоваться ее адресом, основали ее. Это была удача – мы такого даже не ожидали. Страна практически управляется горластыми лоббистскими группами. Надо говорить во весь голос. Женщины ведь не меньшинство – это раздражает больше всего. Мы просим руководителей дать возможность женщинам попробовать свои силы в деле, а женщин, которые чего-то добились, – поддержать представительниц своего пола. У мужчин же круговая порука. Иногда мы обращаемся в фирмы. Они не отмахиваются от нас и не пишут, что у них отработанная и хорошо действующая система продвижения по службе, и лучше бы нам заняться своим делом; напротив, нам присылают подробные отчеты, где показано, как в их фирме поступают в случаях равных возможностей претендентов. Наши послания не остаются без внимания. Я хочу сказать, когда в очередной раз возникнет вопрос о продвижении по службе, они, возможно, несколько раз подумают, прежде чем отвергнуть кандидатуру дельной женщины в пользу мужчины.

– В бюллетене вы упомянули Венис Олдридж, – сказала Кейт. – Как она к этому отнеслась?

Труди снова рассмеялась:

– Ей это не понравилось. Мисс Олдридж говорила с Кэтрин – она знает, что мы друзья, – и что-то упомянула о клевете. Нас это не испугало. Она слишком умна, чтобы идти дальше. Да это было бы и унизительно. Но упоминание ее имени в бюллетене – ошибка. Теперь мы так не делаем. Это опасно и непродуктивно. Лучше посылать письма по адресам нужных людей.

– Давайте вернемся к вечеру среды, – предложила Кейт. – Итак, вы уехали из Снерсбрук-стейшн?

– Да. От этой станции удобно добираться до Суда Короны. В коллегии я была где-то в четыре тридцать. Потом занималась в библиотеке, пока почти ровно в шесть за мной не зашла Труди. Она принесла из дома мой гобой, и мы вместе отправились на репетицию в церковь Темпла. Я вхожу в ее музыкальный коллектив. Оркестр состоит в основном из членов Темпла. Репетиция длится с шести до восьми, но на самом деле закончилась немного раньше. Минут через пять после ее окончания мы покинули церковь.

– Через какие ворота вы вышли? – спросила Кейт.

– Как обычно – через Судейские ворота в Деверо-Корт.

– Значит, во время репетиции вы обе находились в церкви?

– Да, – ответила Труди. – Конечно, я не член оркестра. Я пришла, потому что мне нравится следить, как Малколм Бистон ведет репетицию. Тогда он ощущает себя Томасом Бичемом[27] с харизматичностью Малколма Сарджента[28]. И исполняемую музыку я могла выдержать.

– Наш оркестр не так плох, но мы, конечно, любители. В тот раз мы играли английскую музыку: Дилиуса «Слушая весной первую кукушку», Элгара «Серенаду для струнных» и Воана Уильямса «Сюиту из английских народных песен».

– Чтобы не мешать, я сидела позади, – сказала Труди. – Полагаю, я могла выскользнуть из церкви незамеченной, промчаться через Памп-Корт и Мидл-Темпл-лейн прямо в Полет-Корт, убить Венис и незаметно прокрасться обратно в церковь, но я этого не делала.

– Ты ведь сидела совсем близко от мистера Лэнгтона? – вмешалась Кэтрин. – Он может подтвердить, что ты там была – по крайней мере в первой половине репетиции.

– Так мистер Лэнгтон был на репетиции? Это вас удивило? – спросила Кейт.

– Немного удивило. Раньше он не посещал репетиции. Но он не задержался. Приблизительно через час, может, чуть меньше, ушел.

– Он разговаривал с вами? – обратилась Кейт к Труди.

– Нет. Я с ним, можно сказать, не знакома. Вид у него довольно озабоченный. Не знаю, может, так на него подействовала музыка. Мне даже показалось, что он ненадолго заснул. А приблизительно через час встал и вышел.

– После репетиции вы пошли ужинать? – спросил Робинс.

– Хотели, но не получилось. Кэти весь вечер подташнивало. Мы собрались поужинать в «Карвери» в Стрэнд-Пэлес-Хотел, но когда пришли туда, Кэти не могла вынести даже вида пищи. Она сказала, что попробует съесть хотя бы суп за компанию, но смысл посещения «Карвери» – запастись белком на всю следующую неделю. Глупо платить за все дежурное меню и ничего не съесть. Разумнее пойти домой, что мы и сделали. Посчитав ситуацию чрезвычайной, а также учитывая сэкономленные на еде деньги, мы взяли такси. Движение было затрудненным, но мы успели к девятичасовым новостям. Во всяком случае, я к ним успела – Кэти было не до этого. Она ужасно себя чувствовала и сразу легла в постель. Я приготовила себе омлет, а оставшуюся часть вечера провела, держа руку на ее голове и меняя грелки.

– В каком порядке играли произведения? – спросил Робинс.

– Дилиус, потом Воан Уильямс и последним Элгар. А что?

– Не понимаю, почему вы не ушли раньше, если плохо себя чувствовали. В Элгаре нет деревянных. В последней части вы были не нужны.

Удивленная Кейт была почти уверена, что этот вопрос вызовет смущение или даже ярость у Труди. Но девушки только с улыбкой переглянулись.

– Сразу понятно, что вы никогда не посещали репетиции у Малколма Бистона, – сказала Кэтрин. – Когда он назначает репетицию, это серьезно. Никогда не знаешь, в каком порядке он поставит произведения. – Она повернулась к Труди: – Помнишь бедняжку Солли, который выскочил перехватить пивка, думая, что ударные не понадобятся. – Кэтрин заговорила мужским голосом – звучащим раздраженно высоким фальцетом: «Назначая репетицию, мистер Солли, я жду, что каждый исполнитель хотя бы из уважения ко мне будет присутствовать в течение всего времени. Еще один раз такого своеволия, и вам никогда больше не играть под моим руководством».

Кейт спросила Кэтрин о парике и пакете с кровью. Та сказала, что знала о существовании обоих. Она как раз находилась в холле, когда мистер Ульрик сообщал мисс Колдуэл о том, что хранит кровь в холодильнике. Девушек озадачили эти вопросы, но от комментариев они отказались. Кейт не сразу решилась задать их: полиция и барристеры Полет-Корт не хотели предавать гласности надругательство над трупом. С другой стороны, важно было убедиться, что Кэтрин знает о пакете с кровью.

Она задала свой последний вопрос:

– Когда вы пять минут девятого вышли через Деверо-Корт, не случилось вам заметить кого-нибудь в Полет-Корт или входящим в Мидл-Темпл?

– Никого, – ответила Кэтрин. – Деверо-Корт и дорога на Стрэнд были безлюдными.

– Никто из вас не заметил свет в доме Полет-Корт, 8?

Девушки обменялись взглядами, потом покачали головами.

– Боюсь, мы ничего не заметили, – сказала Кэтрин.

Больше вопросов не было, да и время поджимало. Труди предложила сварить кофе, но Кейт и Робинс отказались и вскоре откланялись. До самого автомобиля они молчали, и только в салоне Кейт заметила:

– Не знала, что ты так хорошо разбираешься в музыке.

– Не надо особенно хорошо в ней разбираться, чтобы догадаться, что в «Серенаде для струнных» не может быть гобоев.

– Все же странно, что они не ушли раньше. Никто бы не заметил. Дирижер смотрит на оркестр, оркестр – на дирижера, а не в зал. Труди Мэннинг легко могла в течение вечера отойти минут на десять или около того никем не замеченная. А когда заиграли Элгара, они обе могли уйти, это уже не имело значения. Если бы впоследствии Бистон упрекнул Беддингтон, у нее нашлась бы прекрасная отговорка: она заболела. В конце концов, это была всего лишь репетиция, и свою партию она отыграла. Через арку в Памп-Корт, соединяющую Мидл-Темпл и Иннер-Темпл, они за несколько минут могли попасть в Полет-Корт. У Беддингтон есть ключ от «Чемберс». Она знала, когда Олдридж засиживается допоздна. Знала также про кровь и где взять парик и насколько острый нож для разрезания бумаги. Но одна вещь очевидна: если они ушли раньше – вместе или по отдельности, – Труди Мэннинг никогда этого не признает.

Робинс молчал.

– Думаю, сейчас ты скажешь, что восхитительная мисс Беддингтон из тех женщин, которые не способны совершить убийство, – съехидничала Кейт.

– Вовсе нет, – сказал Робинс. – Я собирался сказать, что она из тех женщин, ради которых совершают убийства.