Майя принял Хесеро Неларан в Черепаховой гостиной. Именно здесь они встретились впервые несколько месяцев назад, и ему было почти грустно видеть, что она больше не может привести его в трепет, как в тот памятный день в Унтеленейсе. Осмеррем Неларан была все той же красивой и утонченной женщиной, но за последние недели он настолько привык к обществу дам, что теперь из всех прочих ее выделяло лишь одно сомнительное достоинство: она была женой Сетериса.

— Ваше Высочество, — прошептала она, опускаясь в низком изысканном реверансе. — Мы благодарим вас за предоставленную аудиенцию, которую, мы понимаем, не вправе были просить.

— Осмеррем Неларан, мы не…

— Пожалуйста, — она улыбнулась бесстрашной фальшивой улыбкой. — Разве мы не условились называть друг друга кузенами?

— Кузина Неларан, — поправился Майя. — Что вам угодно?

— Ваше Высочество, пожалуйста, мы просим об аудиенции для нашего мужа, вашего кузена.

— Разве мы должны?

— Он ваш двоюродный брат, — она недоуменно нахмурилась.

— А принцесса наша невестка.

— Он воспитал вас! — Запротестовала она. — Ваше Высочество, мы знаем, что вы не жалуете его, хотя не понимаем, почему, но как вы можете до сих пор держать на него обиду? Ведь это всего лишь…

— Недовольство? — Он слышал, как его голос поднялся до крика, но не мог справиться с ним. — Нет, Осмеррем Неларан, то, что мы испытываем к нашему кузену нельзя назвать недовольством. Мы приложили самые отчаянные усилия, чтобы не руководствоваться обидой и злобой. Мы не отослали его обратно в Эдономею, хотя могли бы это сделать. Мы предложили ему должность, почетную и полезную. Что еще мы должны сделать?

— Ваше Высочество…

— Нет. — Он понял, что дрожит. — Мы не можем. Я не могу. Он запугивал меня. Оскорблял. Даже бил, но не ради дисциплины, а чтобы выместить собственную беспомощность и гнев. — Трясущимися пальцами он повозился с застежкой левой манжеты, вздернул рукав и поднес к ее лицу запястье с широким серебристым шрамом, змеившимся по серой коже. — Это его рук дело, кузина Хесеро. И после того, как я понял… действительно понял и простил его, я не хочу больше оказывать ему милостей. И я не ожидал, что он потребует их от меня.

Задыхаясь и стыдясь, что сказал так много, Майя наклонил голову и снова занялся манжетой. Крошечные перламутровые пуговки выскальзывали из непослушных пальцев, и он собирался оставить это занятие, когда тихий голос произнес:

— Ваше Высочество, вы позволите?

Это был Кала. Майя не мог смотреть ему в глаза, но протянул руку. Гибкие белые пальцы действовали ловко и быстро; он застегнул последнюю пуговицу раньше, чем Майя успел справиться с дыханием. Он поднял глаза, опасаясь увидеть жалость или презрение, но Кала прошептал:

— Я бы тоже не смог быть снисходительным.

И он низко поклонился, прежде чем вернуться на свое место рядом с Бешеларом.

Позже, сказал себе Майя. Я подумаю об этом позже. Ему нужно было закончить другой разговор. Хесеро пятилась назад и смотрела на него, как побитая собака. Майя спросил себя, неужели Сетерис никогда не поднимал руку на жену, но уже видел ответ в ее заполненных ужасом глазах и посеревшем, как пепел, лице.

— Сядьте, кузина Хесеро, — сказал он.

Она села неожиданно тяжело и неловко.

— Он был жесток с тобой? — Спросила она хриплым шепотом.

— Да, — ответил Майя. Сейчас он не видел смысла в попытках смягчить правду. Он тоже сел, потому что не знал, будут ли держать его ноги, если он останется стоять. — Я извиняюсь. Я не должен был.

Она изумленно покачала головой.

— Нет, невозможно, то есть… я не могу… Ваше Высочество, я не понимаю, неужели мы говорим об одном и том же человеке?

— Я извиняюсь, — беспомощно повторил Майя. — Я тоже не понимаю. Но… он был очень несчастен. Мы оба были. И мы были заперты почти наедине друг с другом.

Ее взгляд был все еще прикован к его левому предплечью.

— Это был припадок, — сказал он. — Он… он не хотел.

Она кивнула, а потом с явным усилием заставила себя посмотреть ему в лицо.

— Вы увидитесь с ним?

Майя снова был защищен броней формальности.

— Мы полагаем, что должны.

— Он не виновен в измене, — сказала она еле слышно. — Он не заслуживает… — Она остановилась, и он почувствовал, насколько хрупко ее самообладание. — Что бы он ни сделал, он наш муж. Пожалуйста, мы просим вас, если он будет осужден, по крайней мере, примите решение сами.

Майя не понимал ее, просто не мог представить, что кто-то способен любить Сетериса. Ему придется сделать много неожиданных открытий.

— Мы дадим ему аудиенцию, — сказал он. — Сейчас.

Его взгляд на Цевета предостерегал от возражений, и опущенные уши и уголки рта секретаря служили явным подтверждением, что приказ принят.

После тщательного обыска Сетерис был доставлен в Черепаховую гостиную. Эта комната не могла предоставить Майе иллюзию безразличного величия, как Унтелеан и даже Мишентелеан, но он пожертвовал этим щитом в пользу чувства комфорта и безопасности, порождающих доверие.

Сетерис, прибывший в сопровождении двух гвардейцев, выглядел потрепанным, усталым и… Майе потребовалось несколько секунд, чтобы определить, что же он видит в позе Сетериса, в его обвисших ушах и напряженных плечах, и еще немного времени, чтобы поверить в увиденное: Сетерис испытывал страх.

Невозможно, чтобы Сетерис чего-то боялся, подумал Майя, он даже представить такого не мог, и теперь, когда истина предстала перед ним во всей своей наготе, он не знал, что делать.

Сетерис опустился на колени и остался стоять так. На этот раз Майя не почувствовал угрызений совести, оставив просителя на полу.

— Мы говорили с твоей женой, — сказал Майя.

Сетерис вздрогнул, как от удара хлыста, и Майя понял, что именно этого кузен больше всего хотел бы избежать. Майя спросил себя, должен ли он сейчас чувствовать себя победителем; никакой радости он не ощущал.

— Она утверждает, — мрачно продолжал он, — что ты верен нам.

— Да, Ваше Высочество, — голос кузена был вялым, как его уши, словно он не ожидал, что ему поверят. — Клянусь.

— Почему?

Охранники и нохэчареи смотрели на Майю, как задыхающиеся карпы. Но Сетерис даже не удивился. Он знал, о чем именно спрашивает Император.

Майя ждал, никогда прежде он не видел, чтобы Сетерис затруднялся найти нужные слова. Наконец тот выдавил из себя голосом хриплым, как рычание:

— Потому что Улерис Чавар идиот. А я верю в закон. И верю, что вы верите в закон. — Это шокирующее признание было самым большим комплиментом, который Майя когда-либо слышал от него. Сетерис посмотрел ему в лицо почти безумными глазами. — Я сделал много плохих вещей, Ваше Высочество, но я не предатель.

И тут Майю осенило: Сетерис уже стоял здесь раньше, обвиненный в государственной измене, на коленях перед Императором. Все возвращается на круги своя, вот почему Майя задал вопрос, который жег его, словно раскаленный уголь:

— Почему ты был сослан в Эдономею?

Горький смех вернул Майе прежнего Сетериса.

— Я сказал покойному Императору, вашему отцу, что если он верит в мою измену, он должен предать меня суду, а не запирать в Эсторамире, как нашкодившую собаку. Я думал, он меня убьет. Ибо я не был изменником, и он это знал. Но я попытался манипулировать им, и он не мог укротить свой гнев. Он никогда не мог справиться с гневом. Вот почему я был отправлен в Эдономею. Вместе с вами.

Воспоминания встали между ними, словно стеклянная стена. Медленно и задумчиво Майя произнес:

— Мы могли бы вернуть тебя туда.

— Ваше Высочество, я не сделал ничего плохого!

Протест был исполнен такой острой боли, что Майе стоило большого труда не причинить ее снова.

— Знаю, — сказал он. — Но, как тебе известно, я ненавижу тебя, и пока ты при дворе, всегда буду думать, что именно ты рассказал обо мне и кому.

Бескровные губы Сетериса дернулись. Снизив голос до шепота, он сказал:

— Я клянусь, что не расскажу ничего и никогда, даже своей жене. Это прошлое, и оно останется там… далеко. Я верен вам, Ваше Высочество, и понимаю опасность слов, вы же знаете.

Майя подумал обо всех словах, которыми Сетерис называл его — от «бестолочи» до «нечисти болотной». Да, теперь эти слова стали очень опасными. И все же он не мог не восхититься мужеством — если не откровенным безумием — кузена, взывавшего теперь к этим воспоминаниям.

— Я не пошлю тебя в Эдономею, но и не хочу видеть здесь, — он посмотрел в лицо Сетерису, впервые не вздрогнув от взгляда его холодных глаз.

На этот раз именно Сетерис первым опустил голову.

— Полагаю, я это заслужил, — пробормотал он с несчастным видом.

— Мы полагаем, что так, — ответил Майя.

Краем глаза он заметил, как вздрогнул Кала.

— Ваше Высочество, пожалуйста. Мы… я предан и хорошо обучен. Дайте мне работу, ответственность… хоть что-то. Не бросайте меня гнить, как Варенечибел.

— Мы не можем наказать тебя за участие в заговоре против нас, — сказал Майя, наблюдая, как страх постепенно покидает Сетериса.

Он сознательно отвернулся от кузена и посмотрел на Цевета, отстраненно отметив про себя, как сложно тому сохранять самообладание. Лицо секретаря ничего не выражало, но уши были плотно прижаты к голове и слегка подрагивали от волнения. Майя взглянул на него, и Цевет, внезапно очнувшись, склонил голову и бесшумно выскользнул из комнаты.

— Должность для вас будет найдена, — пообещал Майя Сетерису, — и мы не думаем, что вы должны и дальше оставаться в Эсторамире.

Голова Сетериса дернулась, когда Майя обратился к нему в формально-вежливом тоне, а к концу фразы глаза его сияли так, что Майя испытал легкий стыд и замешательство. Благодарность не была частью их отношений с Сетерисом, и Майя почувствовал, что вовсе этой благодарности не хочет.

Он повернулся к Хесеро Неларан, стоящей у стены с прижатыми к груди руками.

— Получите своего мужа, кузина Хесеро.

— Мы благодарим вас, Ваше Высочество, — сказала она, и Майя подумал, что она говорит искренне.

Или пытается, по крайней мере. Ее реверанс был по-прежнему изыскан, и она ушла вместе со своим мужем, высоко подняв голову, словно не несла на плечах тяжкого бремени.

В наступившей тишине Майя собрал остатки мужества и повернулся к своим нохэчареям. Лицо Бешелара было ярко-красным, глаза безумно вытаращены. Майя поспешно перевел взгляд на Калу, который сказал:

— Сколько вам тогда было лет? — И он кивнул на руку Майи.

— Это? Около четырнадцати. — Майя до сих пор не был уверен, в своем ли он был уме тридцать минут назад, и успел ли он совершить в своей короткой жизни что-либо глупее. — Он был пьян.

Бешелар злобно процедил сквозь зубы:

— Да его надо протащить на веревке по всем улицам. Засунуть в мешок и бросить в реку с самого высокого моста. — Он бешеными глазами уставился на Майю и вопросил: — Знал ли Император?

— Не имеем ни малейшего понятия, — сказал Майя; совсем не такой реакции он ждал от Бешелара. — Если ему и сказали, его это не побеспокоило.

— Чудовище! — Выкрикнул Бешелар во всю силу легких.

Появившийся в эту минуту на пороге Цевет отпрянул назад, чуть не выронив пачку бумаг, которые нес. Последовал момент крайней неловкости, но дальше Майя был просто не в силах удержаться от смеха. Все еще смеясь, он сел и махнул Цевету рукой на другое кресло. Цевет послушно сел, но глядел все еще недоуменно и немного встревоженно.

— Ваше Высочество, мы будем ждать вас на лестнице, — сухо сказал Бешелар и вышел.

Цевет перевел взгляд с удаляющейся фигуры лейтенанта на Калу, потом на Майю, которому наконец удалось успокоиться.

— Ваше Высочество, не должны ли мы?..

— Нет. Все в порядке, — сказал Майя. — Бешелар говорил не о нас. Что нас ждет сегодня?

— Ваше Высочество, — Цевет переключился на дела. — Первым вопросом Коражаса будут выборы нового лорда-канцлера, и мы подумали, не должны ли вы выдвинуть своего кандидата?

— Мы бы выбрали вас, не задумываясь, — сказал Майя. — Но мы слишком в вас нуждаемся.

Довольный Цевет залился нежным румянцем и пробормотал:

— Мы слишком молоды, Ваше Высочество.

Как и я, подумал Майя, но воздержался от высказывания вслух. Вместо этого он задумался о людях, с которыми имел дело в правительстве Этувераца, о тех, кто поддерживал политику Чавара (и теперь в спешке перекрашивал свои знамена), о его противниках, а также тех, кто уклончиво балансировал между теми и другими. Только один из них, видя слабость Императора, решил помочь ему. И помогал до последнего дня, не требуя ничего взамен. Только этого человека Майя хотел бы видеть во главе своего правительства.

— Мы выбираем лорда Беренара, — сказал он.

— Ваше Высочество, — Цевет удовлетворенно кивнул, — не желаете ли лично представить лорда Беренара Коражасу? Вряд ли вы столкнетесь с оппозицией, и это, безусловно, ускорит дело.

— Имеем ли мы такое право? Нам это не совсем ясно.

— Да, Ваше Высочество. Вы имеете полное право предложить Коражасу кандидата. У вас так же есть власть, чтобы отказать кандидату, которого предложат они. Но лорд Беренар пользуется повсеместным уважением, и мы действительно думаем, что он отличный выбор. Конечно, они могут отказать ему, но они стремятся как можно скорее уладить этот вопрос, и мы не думаем, что они станут… эээ… капризничать.

— Спасибо. Тогда, да, мы будем рекомендовать Коражасу лорда Беренара.

* * *

И уже через час он поднялся со своего кресла и, чувствуя себя неловким, неуверенным и слишком молодым — особенно в присутствии Архипрелата, который до решения Совета прелатов должен был занимать место Свидетеля епархии — объявил о своем решении. Но Свидетели выслушали его почтительно, и, когда он сел, лорд Беренар пробормотал:

— Спасибо, Ваше Высочество.

Затем он поднялся и объявил, что готов, если Коражас согласится.

И Коражас согласился. Майя был поражен отсутствием склок. Быстро и деловито были обсуждены вопросы передачи дел и ответственности, и уже через час Этуверац получил нового лорда-канцлера. Формальные инвеституры было запланировано провести в Вервентелеане, но лорд Беренар, не откладывая, опустился на колени прямо перед креслом Майи и произнес торжественную клятву. Он сказал, что не хочет ждать, когда вся страна пребывает в ужасном волнении, ибо задержка только усложнит ведение дел.

— Действуйте с нашего благословения, — сказал Майя, и Коражас, теперь лишенный двух своих членов, нашел это неудобное и печальное положение вполне убедительной причиной для окончания встречи.

Майя повернулся к Цевету, чтобы познакомиться со следующим пунктом своего нескончаемого расписания, но обнаружил, что Цевета крепко держит за пуговицу личный секретарь лорда Беренара.

Майя прекрасно знал, что может прервать их разговор, но не сделав этого, он получал в награду целых пять минут покоя, прежде чем Цевет освободится. Он откинулся на спинку кресла, едва сдержав довольный вздох, и понял, что за ним наблюдает Архипрелат Тетимар.

Майя быстро выпрямился и с невольным чувством вины за то, что выглядит смешным.

— Вы хотите поговорить с нами, Архипрелат?

Архипрелат смотрел на него, по-птичьи склонив голову к плечу.

— Вы хорошо себя чувствуете, Ваше Высочество?

— Почему бы нет? — Изумленно спросил Майя.

— Простите нас, — сказал Архипрелат. — Мы не хотели быть бестактным. Но мы понимаем, что вы сейчас испытываете большое напряжение.

Майя полагал, что испытывает, но признаваться в этом не следовало.

— Мы благодарим вас за заботу.

Архипрелат внезапно улыбнулся ослепительной, как солнце на снегу, улыбкой.

— Изящно-уклончивый ответ, Ваше Высочество. Вы быстро усвоили искусство быть политиком.

Майя заметил, как секретарь лорда Беренара поклонился Цевету и поспешил из комнаты.

— Простите нас, — сказал он, надеясь скрыть смущение. — Мы боимся, что нас ждут дела.

— Конечно, Ваше Высочество, — ответил Архипрелат, и, хотя Майя опасался, что эти яркие глаза видят насквозь все его отговорки, тоже поклонился и вышел.

Майя повернулся к Цевету и спросил:

— Что дальше?

— Обед, — твердо сказал Цевет. — А во второй половине дня встреча со Свидетелем Императора, который готовится к суду над лордом Чаваром и принцессой Шевеан.

— Конечно, — согласился Майя, стараясь игнорировать холод, расползающийся у него в груди.

Но за обедом у него совсем не было аппетита.

* * *

Для этой аудиенции Майя снова выбрал Черепаховую гостиную, но до последней минуты сомневался в своем выборе. Хотя Цевет и заверил Майю, что решение всегда остается за ним, он опасался, что невольно выдает свою слабость, отказавшись от встречи в Мишентелеане. И все же Черепаховая гостиная была единственной в Унтеленейсе приемной комнатой, где Майя чувствовал себя почти дома.

Свидетель Императора оказался маленьким аккуратным человечком, очень точным во всех своих движениях. Звали его Танет Совар. В его лице и голосе Майя не заметил ничего примечательного; одежда была строгой и опрятной, а гладкие и блестящие волосы, скрепленные всего двумя шпильками, скорее всего являлись париком, поскольку слишком резко контрастировали с редкими клочковатыми бровями. Он был судебным Свидетелем с более чем двадцатилетним опытом работы, и не могло быть никаких сомнений в том, что он очень хорошо знает свое дело. Вопросы он задавал почтительно, но без малейшего смущения, и если ответ казался ему недостаточным, спрашивал снова. Он не выказывал ни нетерпения, ни разочарования, только вежливое внимание. Ничто не могло привести его в замешательство, существовало только то, что следует принять к сведению. Он просто слушал, глядя Майе в лицо холодными глазами, но его вопросы свидетельствовали, что он не забывает ничего из услышанного.

Он был первым человеком, которому Майя рассказал о событиях путча, причем, как мог, стараясь быть точным и даже пересказывая слова разных участников. Это было еще не так трудно, но потом Свидетель начал расспрашивать о предыдущих встречах с лордом Чаваром и принцессой Шевеан и о том, какими причинами, по мнению Майи, они могли руководствоваться. И что еще хуже, он стал спрашивать, что чувствовал сам Майя.

— Мы считаем, что наши чувства не имеют к делу никакого отношения, — сказал Майя, скорее раздраженно, чем испуганно.

— Мы не можем свидетельствовать, если не узнаем правду, — возразил Совар. — А переживания являются частью истины.

— Но сейчас они совсем не нужны.

— Ваше Высочество, мы не будем хуже думать о вас из-за ваших чувств, если это вас беспокоит.

— Конечно, мы уверены, что не будете.

Поражение. Конечно, его не должно было беспокоить мнение Мера Совара, так же как и мнение собственных нохэчареев.

— Мы боялись, — сказал он наконец, не заботясь выбирать слова. — Мы достаточно хорошо знаем историю, чтобы предсказать судьбу низложенного Императора.

Мер Совар нахмурился.

— Из того, что вы нам сказали, мы поняли, что вам не собирались причинять вред.

— Не то… нет. Но живой мы всегда будем неудобным и опасным, не так ли? И мы уже поняли, что принцесса Шевеан не стыдилась своего поступка. Возможно, даже получала удовольствие. Кажется, она очень сильно ненавидит нас.

Майя был благодарен, что Мер Совар не попытался убедить его, что он ошибется; он просто кивнул и сказал:

— Вы опасались за свою жизнь, это естественно.

— Да. И кроме того, мы опасались за нашего племянника Идру и за Этуверац. Теперь уже не секрет, что мы с лордом Чаваром имели принципиальное расхождение во взглядах на потребности нашей Империи, а принцесса Шевеан не интересовалась этими потребностями вообще.

— Считаете ли вы, что она заботилась только о сыне? Или сама стремилась к власти?

Это был хороший вопрос, лучше, чем большинство тех, что Майя задавал себе по ночам. Он остановился, чтобы подумать, и Мер Совар не торопил его. Наконец Майя сказал:

— Мы не знаем. Мы ничего не знаем об их с Чаваром планах управления страной. Мы считаем, что она действовала, как считала правильным, в интересах сына, а также для того, чтобы почтить память мужа. Мы всегда чувствовали, что она больше всего ненавидит нас за то, что мы живы, а ее муж нет. Мы не думаем, что ее мотивы были… были… политическими.

— Эта грань очень тонка, Ваше Высочество, — заметил Совар.

— Мы знаем. Но мы не понимаем принцессу Шевеан по-настоящему, это всего лишь догадка. Но, — медленно продолжал Майя, внезапно ему все стало ясно, — она действовала либо из стремления к власти, которое не оставляло места для учета благополучия ее сына и дочерей, либо из слепого идеализма, который сделал ее игрушкой в руках тех, кто называл себя ее союзниками. Вот почему мы не видели никаких шансов на благоприятный исход.

— И поэтому вы потребовали принца Идру. Вы ожидали, что он поддержит вас?

Майя посмотрел на Мера Совара.

— Неожиданный вопрос. Мы не можем…

— Не нужно спешить, Ваше Высочество, — пробормотал Мер Совар.

Майя сложил руки перед грудью, ладонь к ладони, соединив кончики пальцев. Это был прием баризанской медитации, слишком интимный жест, чтобы совершать его в присутствии чужого человека, но он помог Майе успокоиться настолько, чтобы он смог признаться:

— Мы подумали, что не нашему лорду-канцлеру и не нашей невестке решать, годимся ли мы быть Императором. Жизнь или смерть Идры зависела от нашего решения, и мы чувствовали, что должны говорить с ним. Мы ожидали… — Так чего же он ожидал? Теперь он даже не был уверен; тот холодный подвал казался далеким и нереальным, как сон. Он позволил рукам упасть на колени, вслед за ними опустились плечи. — Мы ожидали, что умрем.

Майя услышал шум за спиной, но не оглянулся, чтобы посмотреть.

— Что бы ни случилось, мы хотели, чтобы Идра знал. Но мы не ожидали, что он бросит вызов матери.

— Вы могли бы подписать документы на отречение?

— Да, — мрачно сказал Майя. — Если бы пришли к этой мысли, то да. Мы не могли бы ввергнуть наш народ в гражданскую войну, если бы не были уверены… — Он замолчал, но слишком поздно.

— Не уверены, Ваше Высочество?

— Мы считаем, что наше правление для Этувераца лучше, чем регентство во главе с лордом Чаваром, но что, если мы не правы? Что делать, если мы ведем нашу страну к хаосу и катастрофе? Разве мы имеем право навязывать нашу волю тем, кто не желает этого?

— Вы единственный из оставшихся в живых сыновей Варенечибела Четвертого, — сказал Совар. — Это не что иное, как закон, Ваше Высочество.

— Мы не думали, что можем быть уверены в чьей-либо поддержке, — сказал Майя. Он был уверен, что это Бешелар за его спиной скрипит зубами, как крокодил. Майя сосредоточил свое внимание на Соваре. — Переворот возглавили самый важный из наших министров и член нашей семьи, а помогал им один их наших нохэчареев.

— Да. Мы понимаем. — Совар немного помолчал. — Ваше Высочество, вы рассердились?

— Мы были в ярости, — сказал Майя и устыдился тому, как легко эти слова сорвались с его языка. — И страдали от мысли о предательстве, хотя, возможно, это было глупо с нашей стороны.

Брови Совара дрогнули.

— Если лорд Чавар не хотел служить вам, ему уместнее было бы уйти в отставку. — Он неловко кашлянул в кулак. — Многие члены вашего правительства чувствуют себя обманутыми, Ваше Высочество.

— Действительно? Спасибо. — Он был слаб и глуп, но старался делать все, что мог. — Мы действительно очень сердились. Сейчас мы пытаемся простить, но находим, что это трудно.

— Что бы вы хотели сделать с теми, кто обидел вас?

— Мы не знаем, — устало сказал Майя. — В любом случае, это будет не наше решение.

— Да, Ваше Высочество. Но мы не спрашиваем, что вы с ними сделаете на самом деле.

— Вы задаете опасные вопросы, Мер Совар.

— Ваше Высочество, — возразил Совар с живостью, которая, возможно, граничила с нетерпением, — наша задача как можно точнее свидетельствовать от вашего имени, потому что есть вещи, которые вы, как Император Эдрехазивар Седьмой, не можете сказать перед судом. Это предназначение Свидетелей — говорить за тех, кто не может сказать сам за себя.

— И вы должны говорить только правду, — сказал Майя.

Эта горькая мысль его даже позабавила.

— Да, Ваше Высочество.

— А если мы скажем, что жаждем их смерти? Такой медленной и мучительной, насколько это возможно?

Совар не отвернулся.

— Это правда?

— Нет, — ответил Майя.

Слабый. Глупый. Он скрестил руки на коленях, чтобы удержаться от желания потереть глаза.

— Мы даже не желали смерти Дажиса, а ведь он предал нас… особенно больно.

— Вы хотели бы избавить их от наказания?

— Нет, — признался Майя, и некоторое время боролся с собой. Совар ждал. — Сокровенным и тайным желанием нашего сердца, которое вы просите обнажить перед вами, является изгнание. Мы хотим изгнать их, как были изгнаны сами, в холодный и одинокий дом под опеку человека, который ненавидел нас. Пусть они почувствуют себя в ловушке, как чувствовали мы целых десять лет.

— Вы считаете это справедливым, Ваше Высочество?

— Мы считаем это жестоким, — сказал Майя. — И мы не можем считать жестокость справедливой. Теперь мы закончили, Мер Совар?

Совар ответил ему долгим задумчивым взглядом.

— Ваше Высочество больше ничего не желает добавить?

— Нет, благодарим вас, — сказал Майя, и Совар, поклонившись, не спеша направился к двери.

Аккуратный, точный и беспристрастный свидетель слабости Императора, он не осуждал Майю; он уносил это бремя тьмы под своим великолепным париком, но не отягощал им свою душу. Майе оставалось только сожалеть, что он не может сделать то же самое.