Его уже стали называть Зимним Императором за то, что первый день его правления был ознаменован ранним снегом, а первый месяц небывалым морозом, когда Истандаарта ниже Эзхо покрылась льдом впервые на памяти живущих. Было совершенно невозможно прогреть обширные гулкие помещение Алсетмерета, но в общественных залах дворца было еще хуже. Несмотря на многочисленные слои шелка, шерсти и горностая Майе всегда было холодно, и он снова обидел Эсаран, спросив, достаточно ли тепло домашним слугам. Его успокоил Немер: каморки служащих были устроены вокруг кухни, там было теплее, чем в императорских покоях.

Уже не в первый и не в последний раз Майе захотелось стать просто буфетным мальчиком.

Его дни были заполнены встречами со свидетелями Коражаса, лордом-канцлером и его свитой, представителями богатых семейств, ищущих милости, прибыльных должностей или концессий. Так же нельзя было пренебрегать официальными приемами для послов Порчарна, Илинверии, Эстелвериара, Селваца и, конечно же, Баризана. Унтеленейс, как и любой город, нуждался в управлении, и Майя часто выступал посредником между придворными, иногда даже не понимая причин их ссор. Придворные были, по крайней мере, достаточно вежливы, чтобы выслушать его, хотя он совсем не был уверен, что к его словам прислушаются. Чиновники и служащие были, если не менее страстными, то гораздо более практичными: с ними он общался через посредников. Чтобы не беспокоить Его Высочество по вечерам, ими занимался Цевет, а Майя ужинал с придворными, если не мог найти веских оснований оказаться в другом месте, а потом наблюдал танцы, отправлялся на маскарад или принимал участие в других развлечениях, где присутствие Императора считалось необходимым. Он снова и снова опаздывал в кровать, пока дни его правления не стали сливаться в один бесконечный поток забот. Его глаза болели от непрерывного чтения бумаг, от постоянного напряжения виски сжимала пульсирующая боль и, что самое неприятное, Майю никогда не покидало чувство собственной неполноценности из-за того, что приходится принимать решения без полного понимания ситуации, мотивов и возможных последствий. Даже героические усилия Беренара не могли в считанные недели восполнить многолетний пробел в образовании.

Он старался не оскорблять память отца, но не мог не признать, что только по его воле был лишен полагающегося ему по праву рождения воспитания и образа жизни.

«Ты был четвертым сыном, все твои сводные братья были здоровы, а один из них сам имел наследника. Никому и в голову не могло прийти, что ты когда-нибудь появишься в Унтеленейсе, тем более в качестве нового Императора».

И все же, рассматривая одно за другим ходатайства тех, кто был отослан от двора по приказу Варенечибела, он не мог не думать о судьбе, уготованной ему самому, если бы «Мудрость Чохаро» не был бы взорван неизвестными заговорщиками.

Мысль была горькой, но неотступной, и Майя с болезненным чувством спрашивал себя, неужели эта тактика помогала Варенечибелу обрести душевное спокойствие, вспоминал ли он о тех, кого изгнал из дома — свою первую и четвертую жену, сына, двоюродного брата, множество других родственников и придворных, которые беспокоили его, раздражали или просто не нравились?

Не улучшило состояния Майи и письмо Четиро Чередин, короткое на грани резкости, написанное бесстрастным секретарем и безупречно сформулированное, в отличие от его собственного. Письмо не содержало ничего, кроме упоминания о долге и верности, и полностью игнорировало попытку Майи установить более теплые и доверительные отношения. Варенечибелу удалось обрести доброту и любовь в браке с Пажиро Жасан, но ни письмо, ни последовавшая за ним официальная встреча не обещали Майе ни малейшей надежды на семейную гармонию.

Император Эдрехазивар VII впервые встретил свою будущую Императрицу в приемной Алсетмерета. Император был вооружен белоснежной парчой и жемчугами; Дач'осмин Чередин казалась безупречной в строгом платье из светло-зеленого муара и с бусинами из малиновой с золотом эмали, унизавших ее косы и свисавших с мочек ушей. Яркая синева глаз, таких же как у Арбелан Драхаран, на белом, неподвижном и бесстрастном лице, звучала как крик неповиновения посреди всеобщего согласия. Майя счел невозможным постоянно удерживать взгляд этих безжалостных глаз.

Дач'осмин Чередин сопровождал ее отец, маркиз Чередел. Если она была непроницаема, как фарфоровая кукла, он заметно нервничал, переходя от бравады к низкопоклонству. И все же Майя видел, что маркиз испытывает неловкость, и заметил себе позже спросить Цевета или Беренара, почему.

Это не было таким торжественным событием, как подписание брачного контракта, но формальности были строго соблюдены всеми участниками. Эдрехазивар VII объявил маркизу Череделу, что выбрал Четиро Чередин своей Императрицей. Маркиз выразил свой восторг и чувство чести. Ни слова не было сказано об имуществе Четиро, которое она принесет своему мужу, ни о подарках и пожалованиях, которые Император дарует Дому Чередада. Эти детали обсуждались секретарями и клерками, и Майя очень надеялся, что Чавар примет минимальное участие в переговорах. Эта интерлюдия между Императором и его будущим тестем была всего лишь театральным представлением, только без публики.

На протяжении всей церемонии знакомства Дач'осмин Чередин стояла рядом с отцом, неподвижная и вежливо бесстрастная, ни единым проблеском улыбки или подергиванием ушей не давая понять, слушает ли она вообще. Она внушила Майе такую неловкость и тревогу, что по окончании аудиенции он решился спросить:

— Дач'осмин Чередин, вы довольны этим браком?

Она приподняла бровь в знак того, что находит подобный вопрос неуместным и даже глупым, потом опустилась в идеальном реверансе и сказала:

— Мы всегда готовы исполнить свой долг, Ваше Высочество.

Ее голос, довольно низкий для женщины, прозвучал в пустоте приемной, как звон похоронного колокола.

Майе, красному от смущения и несчастному, оставалось только отпустить их, как Дач'осмин Чередин отпустила его.

* * *

Теперь этот брак маячил перед ним как надвигающаяся катастрофа, но несмотря на свои черные мысли, а может быть, даже благодаря им, Майя был рад предоставить аудиенцию Арбелан Драхаран, когда она прислала письменный запрос. Он пригласил ее в Черепаховую гостиную, и великолепный реверанс, которым бывшая Императрица приветствовала его, решительно опровергал очевидность ее возраста.

Он пригласил ее сесть и, заняв свое привычное кресло, спросил:

— Что мы можем сделать для вас, Арбелан Жасани?

Она успела замаскировать фырканье кашлем и ответила:

— Вы не должны именовать нас чужим титулом, Ваше Высочество. Мы не Жасани.

— Вы были женой нашего отца. Вы были Арбелан Жасан.

— Тридцать лет назад. И называя нас Жасани, вы ставите под сомнение собственное положение. Вы сами это знаете.

— Да, — согласился Майя. — Но тем не менее, мы хотели бы оказать вам честь.

— Ваше Высочество очень милостивы, и мы ценим это. Но ведь ваша мать тоже была низложена, разве нет?

Этот вопрос был формальность, они оба знали ответ.

— Да.

Она сложила руки перед грудью и медленно склонила голову: старомодный жест уважения и скорби.

— Варенечибел убивал забвением, как лютой стужей.

Некоторое время они молчали, думая о Варенечибеле IV, затем Арбелан произнесла:

— Ваше Высочество, мы хотели бы осведомиться о ваших планах относительно нас.

— Мы не могли строить никаких планов без вашего согласия. Вы хотите вернуться в Сеторею?

— Благодарим вас, нет, — решительно ответила Арбелан. — Но… значение имеет только ваше желание, не так ли? Мы принадлежим Дому Драхада.

Под этими словами она имела в виду, что связана с Драхада не только браком, но как и другие жены Варенечибела, живые и мертвые, как его дочери, невестка, и несчастная невеста его третьего сына, является живой собственностью Дома Драхада. Она в буквальном смысле была имуществом Майи, и он волен был поступить с ней, как захочет.

Неудивительно, подумал он, что Шевеан ненавидит его, Сору презирает, а Ведеро относится с недоверием и скептицизмом. Нет ничего странного, что Четиро Чередин не желает дать ему ничего, кроме долга и формальной вежливости. Ему всего восемнадцать, невежественный и неискушенный, он не имел права распоряжаться чужими жизнями.

— Арбелан Жасани, — подчеркнуто вежливо сказал Майя, — мы не можем задать подобный вопрос нашей матери, и это печалит нас. Но в память о нем мы спрашиваем вас: что вы хотите делать?

Она рассматривала его, ее лицо было совершенно бесстрастно. Потом она серьезно склонила голову.

— Если вы не возражаете, Ваше Высочество, мы хотели бы остаться в Унтеленейсе. После стольких лет отсутствия у нас не осталось другого дома, а возвращаться в Сеторею мы не хотим.

— Тогда добро пожаловать в Унтеленейс.

— Мы благодарим вас, Ваше Высочество, — сказала она.

— Не могли бы вы?.. — Он замолчал, чувствуя, как его лицо заливает краска.

— Все, что в наших силах, Ваше Высочество. Вы знаете, вам достаточно только приказать.

— Нет, не так, — сказал он. — Это вовсе не… это не приказ.

Ее брови поползли вверх. Когда Осмин Дашенин показалось, что он не сможет услышать ее, она назвала Майю мямлей. Одного взгляда на Телимежа было достаточно, чтобы понять: это не в первый раз. Майя впился ногтями в ладони, заставил себя выровнять дыхание и произнес:

— Мне было бы приятно, если бы вы согласились ужинать с нами. Один раз в неделю, например?

Она была явно поражена, а поразить леди возраста Арбелан Жасани было немалым подвигом.

— В этом нет ничего неприличного, — поспешно заверил он. — Как вы сами сказали, вы вдова и принадлежите Дому Драхада…

— Ваше Высочество, — сказала она, и в ее голосе прозвучало нечто, чему он не мог подыскать названия, — для нас это и радость и честь.

* * *

Это было утешением, небольшим, но все же утешением: в один из семи вечеров ему не нужно будет смотреть в холодные бледные лица и встречаться с пронзительными взглядами придворных. А Арбелан Жасани, благодарная ему за помощь, не станет разность слухи о его неловком молчании и неуклюжих попытках поддержать разговор. Приняв его приглашение, она легко и властно приняла на себя все сложности ведения светской беседы, изящно обходя подводные камни и предупреждая заминки, так что Майя невольно спрашивал себя, какой она была во времена своего правления, пока ее тело и ее муж не предали ее. Хотя обе стороны соблюдали молчаливый уговор не говорить о своих отношениях с Варенечибелом, она рассказывала Майе истории времен своей молодости и описывала нравы двора при отце Варенечибела, Императоре Варевесене. Эти рассказы, казалось, неизбежно приводили ее к рассуждениям о современном дворе, его маленьких войнах и коварных предательствах. Он понимал, какой ценный дар она предлагает ему, и внимательно слушал, неделю за неделей, пытаясь любым способом компенсировать свое невежество, единственное наследство отца.

Он заново оценил значение сплетен Сетериса, улавливал ньюансы и различия, иногда небольшие, иногда подавляющие, между официальными коммюнике двора и письмами Сетериса, полученными от Хесеро. Никогда не полагайся на сплетни, не раз внушал ему Сетерис, но и не игнорируй их. Таким образом, наряду с уроками Арбелан Жасани и лорда Беренара, Майя усваивал крохи информации о своей семье, которые приносили ему эдочареи, нохэчареи и Цевет: каждый в собственной интерпретации событий.

Именно Арбелан Жасани сообщила ему о неутихающем недовольстве Шевеан; именно Цевет заметил, что некоторые придворные в последнее время проявляют несвойственную им заинтересованность в законодательстве о наследовании; и именно Немер робко и неохотно сказал, что люди начинают поговаривать, что на трон должен был взойти Идра, сын Немолиса.

Майе оставалось только устало удивляться. Ни для кого в Унтеленейсе, а возможно и во всем Этувераце не было тайной, что Варенечибел предпочел бы увидеть своим преемником именно внука. Если бы Идра успел достигнуть совершеннолетия до смерти деда, он мог бы выступить против мямли дяди и почти наверняка победил бы.

Но Идре было всего четырнадцать; он не мог стать самостоятельным игроком в махинациях придворных, всего лишь пешкой. Тем не менее, в глазах всего народа он оставался единственным наследником Императора, вот почему инстинктивное желание Майи излечить высокомерие Шевеан по методу отца — пусть она демонстрирует свое недовольство в Исварое, или в Эдономее или в Сеторее — было невыполнимо. Да, он мог бы отослать ее, но тогда дети Шевеан должны были поехать с ней, и значит, он поступил бы с Идрой именно так, как поступил с Майей Варенечибел. Оторвать Идру от матери было бы слишком жестоко. А девочки, что делать с маленькими сестрами Идры в таком случае? Нет, это было невозможно. Эдрехазивар не хотел становиться Варенечибелом.

Майя страдал от несчастной уверенности, что никакие его слова и поступки в отношении Шевеан не будут иметь ни малейшего значения. Но он помнил, что Идра, казалось, не выразил возмущения на коронации, и потому решил вызвал своего наследника в сад Алсетмерета, переняв обычай всех Императоров прогуливаться в течение получаса каждый день, независимо от погоды. Даже под снегом или ледяным дождем он выходил на галерею, отделявшую сад от остальной части дворца.

Идра был пунктуален; даже если его мать, как опасался Майя, и настаивала на совместном визите, инструкции были однозначны, и Идра пришел один. Мальчик был безупречно одет и причесан, его волосы были стянуты в тугой узел, как подобает ребенку, но в то же время между густых прядей тепло поблескивали зерна янтаря, давая понять, что это ребенок правящего Дома. Как и у Майи, у Идры были серые глаза, бледные и ясные, как родниковая вода, и он встретил взгляд Императора с неуклонной прямотой.

День был не самый приятный, но солнечные лучи временами пробивались из-за туч, и ветер жалил кожу не так жестоко, как в предыдущие дни. Майя предложил:

— Кузен, вы прогуляетесь вместе с нами?

— С удовольствием, кузен, — ответил Идра, принимая выбранные Майей уровень доверительности.

Они молча шли по широкой извилистой тропе в сторону от Алсетмерета, а затем Майя, решив отказаться от осторожной и дипломатической подготовки, заявил прямо:

— Вы наш наследник.

— Да, кузен, — согласился Идра.

Майя заметил его настороженный косой взгляд и поморщился. Но с этим ничего нельзя было поделать. Он не мог требовать от Идры полного и безоговорочного доверия.

— Должно быть, вам известно, что мы находимся не в самых лучших отношениях с вашей матерью.

— Да, кузен.

— Мы сожалеем об этом. Если бы это было в нашей власти, мы постарались бы уладить это недоразумение.

Задумчивая тишина в ответ. Затем Идра сказал:

— Мы вам верим, кузен.

— Да? Хорошо. Тогда, возможно, вы так же поверите нам, когда мы скажем, что не испытываем к вам никакой вражды.

— Да, кузен.

Они еще долго молчали, следуя прихотливым изгибам дорожки. Майя болезненно осознавал, что Идра, всего на четыре года моложе его самого, в некоторых отношениях был намного старше. Ему было чуждо смущение заики-Императора, который никогда не учился танцевать, выбирать драгоценности и говорить ни к чему не обязывающие пустяки за ужином из пяти блюд. Он сожалел, что не может открыться Идре и спросить его совета. Но если они и не были врагами, все же не успели стать союзниками, и Майя не мог попросить Идру сделать выбор между Императором и матерью.

Нет, вообще-то мог, но не хотел; не хотел, чтобы Идра разрывался между любовью к матери и преданностью ее врагу.

Тем не менее, он должен был сказать что-то, достучаться до сердца мальчика. Через два года принц Унтеленейса достигнет совершеннолетия, и если Майя не родит наследника… От этой мысли он вздрогнул, как лошадь под хлыстом возницы. Идра будет фактом его политической жизни до тех пор, пока у него не останется не только политической жизни, а никакой жизни вообще. Майя внезапно спросил:

— Вы сильно горюете по отцу, кузен?

— Да, — ответил Идра. — Очень.

И Майя, собиравшийся сказать что-то о справедливости и сочувствии, неожиданно услышал собственный голос:

— Мы не скорбим по нашему.

— Вы когда-нибудь встречались с ним? — Спросил Идра.

Майя вырос среди ужаса и презрения, среди слухов о дикарях-гоблинах, под гнетом жестоких слов Варенечибела о его «неестественном» ребенке. Но в голосе Идры не звучало ничего, кроме любопытства, и Майя, решившись искоса взглянуть в его лицо, встретил взгляд ясных глаз, полных настороженной симпатии.

— Всего один раз, — сказал Майя. — Когда нам было восемь. На похоронах нашей матери. Он… он не был заинтересован в нас.

«Проклятый щенок похож на свою мать».

— Наш отец как-то говорил с нами о дедушке, — заметил Идра, его голос все еще звучал спокойно и размеренно. — Когда нам исполнилось тринадцать, и мы ожидали представления ко двору.

Пять лет назад Майя ожидал, что это случится и с ним. Он кивнул, чтобы Идра продолжал.

— Он сказал, что больше всех прочих вещей Варенечибел ненавидел делать ошибки и ненавидел, когда эти ошибки видны окружающим. Вот почему Арбелан Драхаран отослали в Сеторею, вместо того, чтобы просто вернуть родственникам, и вот почему вас… мы помнил, как он выразился: «Убрали с глаз подальше в Эдономею». Если бы наш отец остался жив, он не оставил бы вас там.

— Мы рады узнать об этом, — сказал Майя.

Он почувствовал, как боль в его душе смешивается с благодарностью.

— Наш дед был очень добр к нам. Но мы не настолько наивны, чтобы не видеть, что к другим он относился иначе. Он не заботился о наших сестрах, как о нас. Он не думал о них совсем.

— И вы сочли это недостойным его?

— Они были для него такими же внуками, как мы. Но он сказал нашему отцу: хорошо, что они не родились сыновьями. Слишком много сыновей… — Он замолчал, широко распахнув глаза.

— Нарушают преемственность власти, — закончил Майя. — Нам тоже так говорили.

— Варенечибел?

— Нет, наш опекун Сетерис.

— Он не имел права говорить вам такие вещи, — заявил Идра с тем же пылом, с каким отстаивал права своих сестер на равноценную любовь дедушки.

— Кузен Сетерис, по крайней мере, был честен с нами, — ответил Майя и перевел разговор на детство Идры при дворе.

Племянник оживился, отвечал очаровательно и остроумно, а Майя слушал, улыбался и думал: он станет лучшим Императором, чем ты, мямля.

* * *

По крайней мере, он смог наладить отношения с наследником. И еще обрел поддержку в своей семье, приютив под своей крышей Арбелан Жасани. Второй опорой стал Наревис, дружелюбный, совершенно не заинтересованный в политике, готовый весело разъяснить все, что вводило Майю в заблуждение, порхающий с одного светского мероприятия на другое. Майя отказывался от приглашений чаще, чем принимал их, но отказаться от всех было невозможно. Даже если бы он захотел, было бы глупо отвергать дружбу придворного, которую ему предлагали бескорыстно, без всяких обязательств. Впрочем, Майя и не хотел. Наревис взял за правило отдельно упоминать, если на ужине или вечеринке ожидалось присутствие Мин Вечин, и Майя глупо краснел, догадываясь, как посмеиваются за его спиной над этой слабостью. Он говорил себе, что это глупо; он твердил, что это непростительно. Он знал, что выглядит посмешищем для всех, темнокожим дикарем, заикающимся перед оперной дивой. Но Мин Вечин продолжала улыбаться ему, подходила по первому знаку и, похоже, совершенно не смущалась его неспособностью поддержать разговор.

Он говорил себе, что восхищается только ее искусством и знал, что лжет.

Он не спрашивал, что думают обо всем происходящем его нохэчареи, и они молчали. Но он знал, что Бешелар и Дажис не одобряют его, а Телимеж жалеет.

Вот во что превратится твоя жизнь, Эдрехазивар, говорил он себе, стараясь не думать о своей невесте.

* * *

Они встретились снова через неделю, когда условия брачного контракта между Эдрехазиваром VII Драхаром и Дач'осмин Четиро Чередин были окончательно и полностью согласованы. Беренар сообщил Майе, что вся работа была проделана необычайно быстро.

— Должно быть, маркиз Чередел опасается, что вы измените свое намерение.

— Почему мы должны изменить его? — Удивился Майя, а затем вспомнил почти забытую головоломку. — Почему он так боится нас?

Беренар фыркнул.

— Отец нынешнего маркиза, брат Императрицы Арбелан, очень пострадал, когда ее отослали от двора. Будучи братом Императрицы, он принял на себя слишком много обязательств, как финансовых, так и политических, и когда Варенечибел лишил Дом Чередада своей милости, они почти обанкротились. А так как старый маркиз никогда не признавал за собой никаких ошибок и промахов, он вырастил сына в убеждении, что Императоры ненадежны в дружбе и преследуют своими капризами несчастный Дом Чередада. Кроме того, мы подозреваем, что его весьма насторожило расположение, выказанное вами Арбелан Драхаран.

— Но ведь она его тетя! — Запротестовал Майя.

Беренар покачал головой.

— Дом Чередада не поддерживает ее.

Он дал Майе немного времени усвоить смысл сказанного.

— Может быть, маркиз просто боится нас, — сказал тот мрачно.

— Нынешний маркиз, как и его покойный отец, не отличается мудростью, — сухо заметил Беренар, и Майя понял, что это совет быть терпимым к глупости, рядом с которой ему придется прожить еще очень долго.

Оставалось только надеяться, что свои умственные способности Дач'осмин Чередин унаследовала от матери.

Конечно, он не заметил в ее поведении ничего глупого, когда они в присутствии своих свидетелей снова встретились в Унтелеане для подписания брачного контракта.

Конечно, само бракосочетание должно было состояться не раньше весны, и по политическим соображениям и потому, что свадьбу нельзя организовать за каких-то пару недель. Цевет сказал, что с коронацией хлопот было гораздо меньше: организаторам не требовалось вступать в переговоры с другими сторонами, не требовалось изобретать ритуалы, не освященные традициями пяти тысяч лет монархии. С другой стороны, сама свадьба не представляла особой проблемы, но переговоры… Цевет закатил глаза, и Майя догадался: договориться с Домом Чередада оказалось очень непросто.

Подписание контракта сопровождалось обменом клятвами и кольцами, во всем остальном эту церемонию можно было рассматривать как чисто деловое предприятие. Об этом можно было догадаться уже по одному облику Дач'осмин Чередин: одетая изящно, но без чрезмерной роскоши в светло-коричневый бархат, она быстро поднялась на помост и приветствовала всех присутствующих вежливо и деловито, словно давая понять, что у нее на сегодня запланированы встречи и поважнее.

Контракт она подписала без пафоса и суеты. По контрасту с каллиграфическим, но совершенно безличным почерком секретаря, ее подпись излучала свирепую уверенность. Майя заметил, что она воспользовалась «барзадом», старинным шрифтом, вместо принятого при дворе «барвена», который волей-неволей переняли все граждане Этувераца, не имевшие свободы для выражения собственной индивидуальности. Его собственная подпись внизу страницы казалась по-детски беспомощной, но Майя попытался изгнать из головы эту мысль.

Церемония обмена кольцами, как и подписание контракта, не требовала слов. Железные кольца, сплетенные из двух полос проволоки, сами по себе являлись клятвой. Он был неловок, надвинув кольцо на палец Дач'осмин Чередин только до второй фаланги, но она ненавязчиво помогла, и он, по крайней мере, не уронил свой символ верности. Она оказалась намного решительнее и не побоялась крепко сжать его руку.

Когда все было закончено, она присела в реверансе, а затем спустилась с помоста и ушла, не оглядываясь. За время знакомства они обменялись, в общей сложности, не более, чем пятью десятками слов.

В душе он чувствовал себя полумертвым, опасаясь своей Императрицы, боясь неизбежных сплетен, корчась от презрения к себе и ожидая унижения со стороны придворных. Хотя он и помнил об единственном средстве спасения, медитировать он не мог. Только не с двумя чужими людьми в комнате, даже не с одним. Он был слишком застенчив, слишком зависим от чужого мнения. И с новым уколом болезненного сожаления, Майя вспомнил, что нохэчареи не были ему друзьями. Мысль об их вежливом и отчужденном непонимании была для него так же невыносима, как презрение двора. По ночам он лежал, скорчившись среди сбитых простыней в своей огромной кровати и тосковал по тишине и уединению темной часовни.

* * *

Не прошло и недели, как к ропоту желающих видеть на престоле Идру Драхара добавились ядовитые шепотки: слухи о том, что к крушению «Мудрости Чохаро» причастен сам Майя.

Это был нонсенс, полная чушь, даже не требовавшая опровержений. Всем хорошо было известно, что заключенный в Эдономее Майя не имел ни средств, ни возможности, ни малейшего представления о том, как можно взорвать дирижабль. Просто этим людям было нестерпимо признать очевидную истину: Майя, младший и нелюбимый сын Варенечибела теперь был их Императором. Но даже если бы он мог крикнуть всем шептунам, что совсем не хочет быть Императором, никто не поверил бы ему. Ни один человек в Унтеленейсе не способен был поверить, что можно не желать императорской короны. Это было немыслимо.

Расследование деятельности Трудовой Лиги в Сето продолжалось (в этом Императора заверил лично лорд-канцлер), но не продвинулось ни на шаг ближе к обнаружению убийц. Майя вызвал к себе Тару Селехара и потребовал отчета о результатах поисков, а также о том, почему обнаружено так мало сведений. Он до смерти перепугал Селехара и позже устыдился самого себя, сознавая насколько чудовищно выглядел, если смог вывести священнослужителя из привычной апатии. Тем не менее, Селехар смог заверить Майю, что в меру своих способностей ищет истину и среди живых и среди мертвых.

— Это не вопрос умения, Ваше Высочество, — сказал он тихо, но решительно. — Здесь невозможно предвидеть результат.

Цевет коротко и со значением кашлянул, и Майя опомнился. Он произнес мягко и вежливо, как только мог:

— Мер Селехар, есть ли у нас возможность помочь вам в вашем поиске?

— Мы сожалеем, Ваше Высочество, но нет. Мы можем только приложить все наши усилия.

— Мы понимаем. Мы… — Императоры не извиняются, но он вспомнил слова Идры о том, что Варенечибел не мог простить свидетелей своих ошибок. — Мы приносим свои извинения за то, что усомнились в вашей доброй воле.

Глаза Селехара расширились, затем он быстро опустил голову, стараясь скрыть выражение лица.

— Ваше Высочество. Мы будем сообщать вам, как только у нас появится любая информация.

— Благодарим вас, Мер Селехар, — Майя устало опустился в кресло.

Селехар поклонился и бесшумно покинул Мишентелеан.

* * *

Вот уже месяц он был Эдрехазиваром Жас, а не просто Майей Драхаром, и управление Этуверацем стало казаться делом более простым, хотя и по-прежнему утомительным. Он знал имена большинства, если не всех, придворных, начинал вникать в смысл их фракций, основанных на общих интересах или вражде. Независимо от замечаний Сетериса, неизменно звучащих у Майи в голове, сам он больше не попадался Императору на глаза, за что Майя был (как патетически говорил он себе) благодарен кузену. Нохэчареи и эдочареи безупречно выполняли свои обязанности, Цевет вдохновенно дирижировал распорядком дня Императора, как будто был рожден для этой миссии. Недовольные слухи и шепоты не смолкали, но на самом деле общая любовь показалась бы Майе еще более подозрительной, он был слишком хорошо осведомлен о дефиците собственной харизмы.

Чавар держался по-прежнему враждебно, но уже опасался дерзить и грубить открыто. Майя все еще надеялся заменить его на посту лорда-канцлера, но не мог этого сделать, не имея в поле зрения достойной кандидатуры. Цевет совместно с секретарями Чавара выработали сложную систему взаимодействия, обеспечивающую минимальное общение Императора с лордом-канцлером, и это если не вполне устроило их обоих, то хотя бы сделало терпимым совместное существование.

Наревис Чавар был намного любезнее своего отца. Хотя круг его приятелей мало соприкасался с окружением Четиро Чередин, Наревис сделал все возможное, чтобы завсегдатаями его вечеринок стали не только она сама, но и ее друзья. Майя был благодарен, но втайне не мог не желать, чтобы Наревис суетился поменьше. Гостиная Чаваров разделилась на два лагеря с Дач'осмин Чередин на одной стороне и Осмин Дашенин на другой, сам же Майя с величайшей осторожностью выбирал свой путь между этими враждующими сторонами. Осмин Дашенин уже не скрывала своего гнева, Дач'осмин Чередин была холодна и держалась весьма официально, хотя, возможно, тоже сердилась. Когда его не было рядом с ней, ее смех из дальнего конца комнаты звучал вызывающе громко, и Майя думал, что она, как и Осмин Дашенин, тоже дразнит его.

Майя старался держаться нейтральной территории: Наревис и друзья Наревиса, которых не могла разлучить никакая политика. Они доброжелательно игнорировали Майю, он слушал их непонятные разговоры об охоте, лошадях и собаках и чувствовал себя в относительной безопасности. Наревис разговаривал с ним на правах хозяина дома, но Майя все больше и больше проникался благодарностью к Мин Вечин, которая была достаточно осторожна, чтобы отказаться от возможности монополизировать Императора, но время от времени подходила к нему — часто спасая от жаждущих императорской благосклонности болтливых придворных — и говорила легко, не ожидая ответа длиннее обычного «да» или «нет». Она была неизменна спокойна и прекрасна, и ему порой казалось, что певица флиртует с ним, хотя не имел ни малейшего представления, как следует реагировать на внимание такой красавицы. Она заставляла его чувствовать себя почти нормальным, почти счастливым.

И вот однажды вечером, когда Мин Вечин изящно упорхнула от Майи после третьего или четвертого подхода, к нему подошла Дач'осмин Чередин. Ее реверанс в облаке бронзовых и пурпурных шелков был безупречен, но брови нахмурены, и Майя ничуть не удивился, когда она бросилась в атаку.

Тем не менее, его брови полезли на лоб, когда она прямо заявила:

— Ваше Высочество, Мин Вечин использует вас.

— Конечно, так и есть, — согласился Майя.

В свою очереь брови Дач'осмин Чередин взлетели вверх, так что Майя не смог удержать накопившуюся горечь за растянутыми в улыбке губами.

— Каким же глупым вы, должно быть, считаете нас, если думаете, что мы не в состоянии понять это самостоятельно. Мы благодарим вас за заботу.

Она выглядела так, словно ее веер внезапно заговорил с ней.

— Ваше Высочество, мы не это имели в виду. — Она замолчала, а Майя наблюдал, как на ее белоснежных щеках мучительно расплываются два ярко-красных пятна. — Мы просим прощения. Вы правы, мы не должны были говорить подобным образом.

Он думал, что она сейчас повернется на каблуках и бросится наутек, сам бы он поступил именно так, но она осталась стоять на месте, только на несколько мгновений склонила голову. Теперь Майя не хотел, чтобы она уходила, его гнев утих так же быстро, как вспыхнул.

Когда Дач'осмин Чередин подняла голову, в ее глазах плясали яркие искорки, которых он не замечал раньше, а когда она заговорила, ее слова звучали быстрее и более взволнованно:

— Раз уж мы все равно опозорились, позвольте спросить еще одну вещь. Ваше Высочество, если вы знаете, что она вас использует, почему вы допускаете это?

В ее голосе не слышалось осуждения, только любопытство. У Майи не нашлось ответа, по крайней мере, он затруднялся его сформулировать и потому сказал, запинаясь:

— Она очень красивая.

— И ей хватает ума не пугать вас, — заметила Дач'осмин Чередин, и Майя сделал шаг назад, протестуя против ее слов, но не в состоянии отрицать очевидную истину.

— Мы видим, что нам следует брать с нее пример, — сказала Дач'осмин Чередин довольно кисло, и Майя почувствовал, как его плечи напрягаются, а уши слегка обвисают.

У Сетериса этот тон обычно предвещал удар или оскорбление. Но Дач'осмин Чередин присела в реверансе, не таком изящном, как у некоторых придворных дам, но точном и четком, как приветствие мастера мечей, и сказала:

— Ваше Высочество, мы не хотим, чтобы вы боялись нас.

И, возможно, чтобы доказать правдивость своих слов, она повернулась и пошла обратно к друзьям.

Майя не надолго задержался на этой вечеринке.