День рождения Марион в начале ноября совпал с субботой. Утром она тщательно убрала свою квартирку. В час дня направилась в небольшой ресторан на Парк-авеню. Там ее ждал Лео Кингшип, читавший журнал. Увидев Марион, он отложил журнал, встал и, поцеловав в щеку, поздравил ее с днем рождения. Метрдотель провел их к столику. В центре стола стояла ваза с розами. Возле места Марион лежала небольшая коробочка, завернутая в белую бумагу и перевязанная золотой лентой. Кингшип сделал вид, что занят выбором вин и разговором с метрдотелем, а Марион развернула коробочку. Щеки ее покраснели, глаза заблестели. В коробочке лежал золотой диск, усеянный маленькими жемчужинами. Когда метрдотель ушел, Марион горячо поблагодарила отца за брошь и погладила его руку, лежавшую на столе. Эта брошь не была похожа на ту, которую она хотела бы иметь, однако она была рада подарку. В прошлом Лео Кингшип дарил дочерям стодолларовый сертификат, на который они могли приобрести себе что угодно в магазине на Пятой авеню.

Расставшись с отцом, Маркой посетила косметический салон и вернулась домой. Вскоре в дверь позвонили, и посыльный внес большую корзину с орхидеями. На карточке стояло только одно слово: «Бад».

Стоя перед зеркалом, Марион для пробы приколола по цветку к волосам, груди и талии. Потом расставила цветы в вазы.

Он пришел ровно в шесть. Дав два звонка, остался ждать у двери. Вскоре послышались шаги, и сияющая Марион открыла ему дверь. На ее черном платье ярко выделялись белые орхидеи. Они поздоровались за руку. Поздравляя, он поцеловал ее в щеку, стараясь не измазаться в губной помаде, которая- на этот раз была гораздо ярче, чем при их первой встрече.

Они пошли в ресторан на Пятьдесят второй улице. Там цены были ниже, чем в тех местах, где она обычно завтракала, но все же достаточно высокие, и она поняла это по глазам Бада. Она предложила, чтобы он сам заказал для них обоих. Они поели черный луковый суп и мясное филе в шампанском.

— Это же ради тебя, Марион,— сказал Бад, поймав беспокойный взгляд Марион.

Она видела, как он доставал из бумажника восемнадцать долларов.

Из ресторана они поехали в театр, где шла «Святая Жанна». Они сидели в шестом ряду партера. В антрактах Марион была оживлена и много говорила. Во время спектакля они держали друг друга за руки.

После спектакля — потому что, как сказала Марион, он истратил много денег — Марион предложила поехать к ней,

— Я чувствую себя паломником, который наконец-то добрался до места поклонения,— произнес он, отпирая дверь.

— Здесь нет ничего примечательного,— быстро проговорила Марион,— Они называют это двухкомнатной квартирой, но она скорее однокомнатная, кухня и та крошечная.

Отперев дверь, он вернул ключ Марион. Она прошла вперед и включила свет. Лампы ярко осветили комнату. Он вошел, закрыл за собой дверь и огляделся. Марион наблюдала за выражением его лица. Он внимательно осмотрел обстановку и издал одобрительное восклицание.

— Она очень маленькая,— как бы извиняясь, проговорила Марион.

— Но прекрасная,— добавил он,— Просто прекрасная.

— Спасибо.— Она стала снимать пальто, и он помог ей. Повесив оба пальто в чулан, она встала перед зеркалом, чтобы поправить орхидеи.

— Прекрасная обстановка,— похвалил он,— Она внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, правится ему тут или нет. Он подошел к кофейному столику и взял медную дощечку.

— Подарок отца?— спросил он.

— Нет, это дала мне Эллен.

— А! — протянул он.

Стоя перед зеркалом, Марион наблюдала, как он прошелся по комнате и подошел к книжным полкам.— Наш старый друг Демут,— улыбнулся он, увидев картину. Она тоже улыбнулась в ответ и подошла к нему.

— Я никак не могу понять, почему он назвал картину, на которой нарисован элеватор, «Мой Египет»?

— Разве это элеватор? Я не уверена в этом.

— Но картина все же прекрасная.— Он повернулся к Марион.— Что такое? Мне показалось...

— Что?

— Ты так смотришь на меня...

— А! Ты просто хочешь выпить. Да?

— М-м-м!

— У меня ничего нет, кроме вина.

— Великолепно.

Марион направилась на кухню.

— Подожди, Марион.— Она остановилась. Он достал из кармана коробочку.— Это тебе ко дню рождения.

— О, Бад! — пробормотала она.

В коробочке были серебряные серьги. Простые, отполированные треугольники.

— О, спасибо! — воскликнула Марион и поцеловала его.

Она заторопилась к зеркалу, чтобы примерить их. Он встал за ее спиной и смотрел на нее в зеркало. Потом повернул ее к себе и поцеловал кончики ушей.

— Ну так где же вино, о котором мы говорили?

Марион вернулась из кухни с подносом, на котором стояла бутылка бардолино и два бокала. Бад без пиджака сидел на полу перед книгами и рассматривал одну из них.

— Я не знал, что ты любишь Пруста.

— О, да! — Она поставила поднос на кофейный столик.

— Сюда,— сказал он, указывая на полку.

Марион перенесла поднос к полке. Она наполнила бокалы и протянула один Баду. Сама сняла гуфли и, подобрав под себя ноги, уселась на пол возле него. Он продолжал перелистывать книгу.

— Сейчас я покажу тебе одно место, которое мне ужасно нравится,— сказал он.

Он щелкнул выключателем. Адаптер медленно пополз по пластинке. Он подошел к кушетке и сел рядом с Марион. Первые звуки Второго концерта Рахманинова наполнили комнату. Мягкий свет слабо освещал комнату.

— Здесь все так чудесно! — проговорил он.— Почему ты раньше не приглашала меня сюда?

Она взглянула на пуговицу на своем платье, которую он рассматривал.

— Я не знаю,— ответила она.— Я... я думала, что тебе может не понравиться здесь.

— Как может не понравиться эта прелесть! — воскликнул он.

Его пальцы ловко расстегивали ее пуговицы. А руки, теплые руки уже осторожно ласкали грудь.

— Бад, я никогда... не делала ничего подобного раньше.

— Я знаю это, дорогая. Не надо говорить об этом.

— Я никогда никого не любила.

— Я тоже/ Я никогда никого не любил. Никого, кроме тебя.

— Что ты говоришь?

— Только тебя.

— А Эллен?

— Только тебя. Клянусь тебе.

Он поцеловал ее.

Ее руки обвились вокруг него.