В тысячу четыреста пятьдесят девятом году Пасха пришлась в самое Благовещение, в третью встречу весны, когда птиц из клеток на волю пускают.

Хорошо и весело кончалась зима, но по всему стольному граду, по всем улицам, уличкам и переулочкам мрачно ползли от келий монастырских, от старцев и стариц, от клиров приходских церквей темные, непонятные словеса и предсказания. Тревожные толки и слухи волновали народ по случаю совпадения двух праздников, слухи о зловещих числах Пасхалии, о кругах солнца и луны, о втором пришествии Христа, о Страшном суде и конце мира.

На третий день Пасхи по просьбе Марьи Ярославны приехал к ней на обед престарелый духовник Василия Васильевича, отец Александр, бывший уже на покое, и привез с собой пасхалию.

После трапезы отец Александр, отодвигая от себя на длину руки старую пергаментную книгу, отыскал с большим напряжением зрения то место в пасхалии, где написано о нынешнем годе.

– Вот, вот словеса сии, – заговорил он дрожащим голосом и стал читать: – «Братья! Зде страх, зде беда великая и скорбь, якоже в Распятии Христове сей круг солнцу бысть двадцать третьего, луны тринадцатого, сие лето на конци явися, в онь же чаем пришествие Христа…» – Преодолев волнение свое и сотворив крестное знамение, отец Александр продолжал с усилием разбирать Писание: – «О владыко, умножися беззакония наша на земли. Пощади ны, владыко, исполни небо и землю славы своея…»

Голос отца Александра задрожал и оборвался на миг от страха и трепета. Он протянул книгу Федору Курицыну:

– Читай дале, Федор Василич, читай дале! Худо ныне мое зрение, и аз зело устрашен от пророчеств сих…

Курицын, обменявшись с Иваном понимающими взглядами, взял громоздкую толстую книгу в кожаном переплете и стал читать дальше.

– «Братия, разумейте сие: Господь Бог не хощет смерти грешников, ожидая покаяния, – прочитал Курицын и, взглянув на Ивана, с нарочитым упором закончил: – Рече Господь: не весте дни и часа, в онь же Сын человеческий приидет…»

Иван усмехнулся, но, видя слезы в глазах матери и своей Марьюшки, сказал спокойно:

– Не ведаю яз, пошто вы все так ометежены и в слезах?

– Светопреставление приходит, – сокрушенно выдохнул отец Александр, – господь Бог наш и царь небесный придет снова на землю судить живых и мертвых.

– Иване, – отерев глаза, строго сказала Марья Ярославна, – не искушай Господа, читай словеса его.

– Матунька, – живо отозвался Иван, – вельми строго и грозно блюду слова Господни. Токмо яз не разумею страха вашего…

Обратясь к отцу Александру, он спросил:

– Истинно самим Господом сказано, что не ведает никто дня и часа, егда приидет Исус Христос судити нас?..

– «Не весте дни и часа, в онь же Сын человеческий приидет», – с убеждением повторил текст Писания престарелый духовник великого князя.

– Тако и яз мыслю, – спокойно подтвердил Иван, – а посему за сей год нет у меня страху. Верую яз словам Божиим, но как же можно исчислить, гадая по кругам солнца и луны, уразуметь то, что Господь Сам захотел схоронить от нас? Пошто же волю Господню всуе без разума искушать?

– Истинно так, – живо вступил в разговор Курицын. – Истинно так яз разумею то, что здесь написано.

Он быстро подвинул к собе книгу и прочел снова:

– «Господь Бог не хощет смерти грешников, ожидая покаяния». Сии слова волю Божию изъявляют, дабы мы, не ведая дни и часу, всегда к смерти готовы были, каялись и греха боялись, ибо не ведаем для суда Божия дни и часы…

Марья Ярославна облегченно вздохнула и сказала:

– А ведь и впрямь! Не затем Господь тайны творит, дабы всяк их открыть мог.

Успокоился и отец Александр и, перекрестясь, добавил:

– Покойна государыня Софья Витовтовна такое же сему толкование дала бы.

Но больше всех обрадовалась Марьюшка, переполненная вся материнским счастьем. Она сразу ожила и просияла и, забыв все на свете, не слушая, что говорят дальше о Страшном суде и конце мира, воскликнула:

– С утра еще хочу показать вам! У нашего Ванюшеньки уже десятый зубок прорезался сверху. Сей часец принесу сыночка-то моего, покажу!..

За ранней Пасхой и весна пришла ранняя – апреля девятого снег сошел, и не только все пригорки, но и луга кругом зазеленели, и всякие цветы расцветать начали. С каждым днем все теплей и светлей становится, и живет Иван какой-то особой радостью, ни о чем не думая.

Сидя вот на пристенной скамье, дремлет он после трапезы. В покоях жарко натоплено – Марьюшка с Евстратовной собираются купать Ванюшеньку.

Сквозь дрему Иван чует тепло и будто чье-то влажное дыхание, пахнет мокрым разогретым деревом. Приоткрыв глаза, он видит, как Евстратовна среди клубов пара старательно моет кипятком деревянное корыто, скручивает и выжимает потом какие-то горячие тряпки. Ближе к нему сидит Марьюшка, качая Ванюшеньку и чуть слышно приговаривая:

– Купать будем Ванюшеньку, маленького нашего…

Сладостный туман окутывает мысли Ивана, и глаза невольно закрываются, но в дреме какие-то думы сами собой идут к нему, плывут, как сны – непонятные и в то же время как-то понятные ему. Мнится ему, словно вот стеной живой отец и мать заслоняют его от тьмы кромешной и холода смертного, а Марьюшка сладостной негой и радостью бьется, как сердце, в самой груди его, и бежит вдаль от них ручейком весенним бесценный их Ванюшенька, истинно ручеек в жизнь вечную…

– Иване, Иване, – слышит он нежный голос, – да проснись же, Иване, поцелуй Ванюшеньку-то… Купать его сей часец будем…

Иван чувствует у своего лица маленькие тепленькие пальчики, шевелятся они и путаются в его бороде. Очнувшись совсем от дремоты, он с нежностью целует ручонки и ножонки, словно перетянутые ниточками, и бормочет, сам не зная, откуда приходят эти глупые, но ласковые слова:

– Медунчик мой, теплышка моя, голубеночек маленькой…

Марьюшка громко смеется, стараясь отнять у отца ребенка.

– Что же вы дитем, как куклой, играете! – рассердилась Евстратовна. – Отдай, государь, вода-то стынет в корыте…

Ловко выхватив ребенка, Евстратовна посадила в корыто Ванюшенку и стала с ладони поливать его теплой водой, приговаривая ласково:

– С гор водичка-вода, Ванюшеньки – хвороба…

Жарко в покое, а от кипятка и корыта баней пахнет…

Кто-то торопливо и тревожно постучал в дверь. Вошел Данила Константинович, молодой дворецкий.

– Будьте здравы, государь и государыня! – сказал он глухо.

– Что? – тревожно вскинув глаза, спросил Иван.

– Старый государь на думу кличет. Вестники с Оки пригнали. Татары идут…

Марьюшка побледнела, но Иван подошел к ней, обнял и, поцеловав, молвил:

– Не бойся, отгоним.

Он вышел вместе с Данилой и в сенцах на ходу спросил:

– А как отец твой, Данилушка?

– Помирает. Соборовали утресь.

Дума происходила в покоях великого князя Василия Васильевича.

Поздоровавшись со всеми присутствовавшими, Иван сел рядом с отцом на пристенной скамье в красном углу.

– Сказывайте вести, воеводы, – молвил Василий Васильевич, – а ты, сыне мой, слушай! Тобе отдаю все в руци, тобе ныне Русь от агарян поганых спасать! Да благословит тя Господь на сие деянье. Бают, что татары Седи-Ахматовой орды полонить похваляются Русь!

– Пущай похваляются, – сухо сказал Иван, – сей же часец надобно мне все вести знать и к походу снаряжаться.

После этих слов смолкли сразу все разговоры и прения среди бояр и воевод, и тихо стало и строго, а молодой воевода московский Иван Юрьевич, родной племянник Василия Васильевича, стал докладывать о татарах. Собрав воедино все вести, что приходили из Серпухова, Коломны, Касимова-городка и от стражи из Поля, он свел речь свою к такому концу:

– Вести согласно идут о татарах: и от царевича Касима и от воевод наших – рязанского, коломенского и серпуховского. Ведомо им от степных дозоров – а гоньба у них добро наряжена, – идут татары по Дону уж много выше Ельца, к Непрядве подходят. Мыслю, на Камаринский путь[158] они норовят.

– Ежели сие истина, – перебил его Иван, – то мне уже ведомо, куда полки наши отсылать. Токмо истинны ли вести-то?

– Истинны, государь. Из разных мест, а согласны все.

Иван поднялся со скамьи и, обратясь к отцу, молвил:

– Благослови мя, государь, на рать сию и дозволь мне войска нарядить по разумению моему.

– Иди на рать, – ответил растроганный Василий Васильевич, – иди меня вместо. Бей сыроядцев с помощью Божьей и воевод наших…

Иван выпрямился во весь свой могучий рост и, опершись руками о стол, обвел глазами воевод и бояр.

– Все в мыслях моих готово, – властно сказал он, – побьем мы поганых. Но яз, воеводы и бояре, не игру ратную играть хочу, а Русь спасать. Посему думать буду с вами, ибо ум хорошо, а два лучше…

Сдвинув сурово брови, он сел за стол, но собрание все еще молчало, словно ожег всех глазами Иван, и впервые бояре и воеводы со всей полнотой почуяли силу молодого государя. Даже сам Василий Васильевич не молвил более ни слова. Все ждали, что еще скажет Иван.

– Яз мыслю, – начал он деловито и сухо, – полки наши вдоль берега так поставить, дабы при всех случаях в любом месте реку перейти могли и в тыл поганым зайти. Ведомо вам, что ордынцы пуще всего страшатся, дабы от Поля их не отрезали.

– Верно, верно, государь, – заговорили кругом. – Татарин-то силен токмо наскоком, а за спину свою боле всего боится…

– Посему, – продолжал Иван, – брату моему Юрью с конниками в Серпухов гнать. Там с воеводой нашим соединиться и берег от Серпухова до Тарусы доржать, высылать непрестанно дозоры, дабы через Калугу и Медынь на Москву не пошли. Сей же часец вестников отпустить к Касиму-царевичу, дабы ему с воеводой рязанским соединиться. О сем же и Рязань упредить. Не пущать рязанцам татар на Муром и Володимер. Мы же из Москвы к Коломне пойдем. Тут по берегу и по Камаринской дороге дозоры рассылать…

Военное совещание длилось около часа, и в тот же день пошли походом войска московские к берегам Оки.

Третий день уж, как Иваном все полки расставлены где надобно, а татары все еще не появляются. Чаще и чаще вестники со всех сторон в Москву приходят, и знает Иван, что ордынцы идут неуклонно к берегам Оки на Коломну, а тут вот медлить вдруг начали.

– Может, о засадах проведали? – волнуется Иван. – Может, они все мои замыслы разгадали и, полон оберегаючи, в Поле хотят уйти неприметно? Проспит их воевода рязанский…

Словно в горячке, мечется Иван от нетерпения, гонит вестников одного за другим к брату Юрию и царевичу Касиму – велит им с обеих сторон в тыл заходить татарам, замкнув за ними свои полки, подобно крыльям невода, когда улов ведут уже к берегу. Ведомо ему, что полон у ордынцев велик и богат. Дрожит он от гнева, как подумает только, что уйдут из сетей татары, уведут полон с собой. Мнится ему, что воеводы его неповоротливы и тугодумы, и зол особливо на воеводу рязанского, но в узде себя держит Иван. Боится, чтобы гнев, прорвавшись случайно, не затемнил ему разума, как это у отца не раз бывало, да не смог – заметался в ярости по всему покою, как зверь в клетке.

– Сменить половину хомяков сих жирных! – закричал он. – Заспались они в своих хоромах. Первого рязанского выгнать вон! – Иван затопал ногами и, заметив вошедшего Илейку, разъярился еще больше: – Рязанского, сучьего сына, сей же часец сменить! Сей же часец! Илейка, беги за Ефим Ефремычем! Придет пусть…

Но не испугался старик грозных очей питомца своего и государя, смело молвил ему:

– Ты что, государь, окстись! Кто ж коня в бою переседлывает? И конь твой и ты сам пропадешь!

Затих Иван и сказал, будто подумав вслух:

– Может, они, татары-то, и пото медлят, что полон больно велик. С полоном-то не поскачешь. А о засадах, может, и не мыслят.

– Истинно, государь, – подхватил Илейка, – опричь полона товара у них всякого понаграблено.

– Будь здрав, государь, – крикнул, вбегая в покой Ивана, начальник его стражи Ефим Ефремович, – татар видать! Яртаулы их…

– Откуда идут? – прервал его обрадовавшийся Иван.

– По левому берегу Осетра идут, государь, от Зарайска…

– Гони вестников немедля к князю Юрию и к царевичу Касиму. Начинать, мол, пора, что им приказано. Татар, мол, у Коломны видать. Илейко, коня мне, да пусть воеводы наши в трубы трубят и знамена на рать подымают!

Окруженный стражей, Иван верхом на коне въехал на вершину холма почти у самого берега Оки. Конь о конь стояли с ним воеводы, среди которых был и знаменитый Басёнок, Федор Васильевич. Лицо Ивана было неподвижно и бледно, только лихорадочно горели глаза. Он волновался, но сдерживал себя, и движения его от этого были медлительны, как медлительна и речь его.

– Все же, Федор Василич, – говорил он, обращаясь к Басёнку, – помянем еще раз, как войска у нас расположены, нет ли огрешки в чем-либо.

– Все исполнено, государь, – ответил Басёнок, – как тобе угодно было. От Коломны до Каширы конные дозоры наши, в Кашире полк наших воев, от Каширы до Серпухова конные дозоры, а в Серпухове воевода с заставой, а от Серпухова до Тарусы конные полки князя Юрия, брата твоего, и дозоры до Алексина.

– Тут спокоен яз, – медленно заметил Иван, – за Юрьем да за тобой, Федор Василич, как за каменной стеной. За Рязань страшусь, не ведаю добре яз заставы рязанской, и в воеводу веры у меня нету.

– Ништо, – вмешался воевода князь Стрига-Оболенский, – ежели воевода замешкается, то царевич Касим подоспеет.

– Касим-то везде поспеет, – подхватил Басёнок, – как птица летает.

– Опричь того, – продолжал Стрига-Оболенский, – у нас конные дозоры до Бела-омута, а там рязанские. За Рязанью же рязанские дозоры по Оке до Усть-Пары, а от Пары до Касимова-градка – касимовы татары.

– Яз, воеводы, до сего часа не сказывал вам, – снова заговорил Иван, – от брата Юрия весть мне была. Он одобряет мой замысел, а опричь того, сам придумал манить татар на Коломну.

– Татары, татары! – увидев пыль за Окой и заглушив слова государя, закричали кругом.

Затрубили трубы, поднялись и заплескались знамена, а конные и пешие воины начали строиться. В пыли показались конники и скачут все ближе и ближе, хотя разобрать, чьи это воины, еще нельзя.

– Дать знать полкам у переправ и бродов, – крикнул Иван, – дабы упредить от бою, ежели сии конники князя Юрия!

Помчались разом вестники от холма во все стороны отдавать воеводам и начальникам воинским приказ государя. Ближе и ближе конники, и видно уже, как плещут на древках их московские стяги. С полного хода пошли у переправ конники вброд и вплавь через Оку. Выходят на берег, тут же разворачиваются боевым строем и становятся плечо о плечо с другими московскими полками. Вдруг громкое «ура!» загремело по всему берегу – воины узнали князя Юрия, спешившего к ставке великого князя Ивана.

Обнялись братья и облобызались, и Юрий говорит торопливо:

– Все сделано, что мной было придумано и тобой, государь, одобрено. Заманил яз татар на Коломну. Часу не пройдет – тут будут. Яртаул же их мы почти весь посекли. Отпусти меня ныне, государь, к полкам моим. Чаю, они по приказу моему уж у Каширы стоят. Велел им, как с тобой решено, от Тарусы и Алексина сюда пригнать.

– С Богом, Юрьюшка, с Богом, – ласково молвил Иван, не отрывая глаз от степей заокских, где далеко-далеко, еле видно, словно дым, опять заклубилась пыль.

Татары напали стремительно, и вдоль всего берега, и справа и слева от Коломны, завязались ожесточенные бои у всех переправ через Оку. Татары прут неудержимо через броды, плывут на конях и, будучи отбиты, но подгоняемые следующей волной степной конницы, снова стремятся к речным переправам. Из степи же мчатся непрерывно конные полки с гиком и криком, с неистовыми воплями и бросаются к реке. Все же бой идет в перестрелках и кое-где только в недолгих рукопашных схватках мелких отрядов.

Снова волнуется Иван от нетерпения, ждет вестников от Юрия из Каширы и от царевича Касима из Рязани, где тот соединился с рязанским воеводой. Уж пятый час как подошли татары и бьются у переправ. Хмуриться и волноваться начал и сам Федор Васильевич Басёнок, а князь Стрига-Оболенский не выдержал и сказал Ивану:

– Государь, не пора ли нам обход поганых начать справа от Каширы, а слева от Бела-омута? Жмут они нас в лоб у Коломны, прорвать могут.

– В обход, говоришь? – медленно ответил Иван, бледнея. – А как обходить-то – со лба или с тыла?

– С тыла бы лучше, – усмехнулся Басёнок, – да ведь мы-то с ними лоб ко лбу бьемся.

– Пождем еще половину часа, а там как Бог даст и как вы, воеводы, решите.

– Вестник от князя Юрия к государю! – крикнул начальник княжой стражи Ефим Ефремович, подскакав к ставке с конником князя Юрия.

– Будь здрав, государь! – быстро и враз начал вестник. – Князь Юрий повестует: «Последние полки Седи-Ахматовы прошли на Коломну. Съединились мы с царевичем и воеводой рязанским возле Зарайска, как ты нам указал. Полкам же своим повелел яз, перейдя реку у Каширы, правым берегом идти до Усть-Осетра и к Зарайску. Воевода же рязанский гонит с конными полками к Белу-омуту. Мы ж с царевичем Касимом прямо в тыл татарам…»

– С Богом в обход, воеводы! – перекрестясь, громко крикнул Иван. – Сей часец можно и со лба начинать. Навстречу князю Юрию и рязанским…

– Будь здрав, государь! – крикнули разом оба воеводы и помчались каждый к полкам своим.

Оставшись в ставке с одним Иваном Юрьевичем, братом своим двоюродным, Иван напряженно следил за кровавой борьбой у переправ…

– Государь, – обратился к нему молодой воевода, – дозволь мне с полками своими, дабы сбить в кучу поганых теснее, в лоб им от Коломны ударить…

– Прав ты, прав! – радостно отозвался Иван, поняв его мысль. – Сие укрепит наших воев, и сим исхитрим у татар немало: отвлечем их от обходов.

Ускакал воевода, и в ставке остался один Иван, и вдруг тревога и страх охватили его. Не за себя страх, а за то, что не все правильно им решено было с воеводами и что уйдут из сетей татары.

Но вот видит он – мчатся полки Ивана Юрьевича, слышит их крики «ура», и гуще летят русские стрелы, и теснят у переправ воины татар, вот и реку переходят на бродах.

– Ур-ра! Урра-а! – гремит всюду, но татары не сдаются.

Гуще и гуще скопляются они у реки, а русские, хоть и бьются крепко, отступать кое-где начинают, татары же кричат и визжат, сверкая кривыми саблями. Отбивают их русские, снова теснят и снова отступают. Больше и яростней разгорелся бой, дрожат руки у Ивана, и словно окаменел он на коне своем, не сводит глаз с битвы. Вся душа его и вся жизнь его дрожит и бьется с каждой переменой в сражении, и все же он слышит, как рядом с ним старик Илейка, когда начинают теснить татары, громко шепчет:

– Господи, помоги! Не погуби, Господи!..

Когда же гнутся татары под ударами московских воинов и бегут, он, не то плача, не то смеясь, кричит:

– Бей, православные! Бей поганых!..

Этот крик и жалостный шепот истерзали всю душу Ивану, и в гневе готов он был накричать на старого дядьку, но вдруг на реке все переменилось.

Будто чудо случилось: отхлынули от реки все татары, а в степи слева и справа заклубилась пыль. Вздрогнул Иван от радости и закричал громким и звучным голосом, подобно отцу своему:

– Наша пора наступила! Вперед на поганых!..

Окруженный стражей, при кликах «ура!» поскакал он к берегу, к переправам, которые уже миновали московские конники, гонясь за бегущими татарами.

С трепещущим сердцем скачет Иван по полю и видит, как наперерез татарам то справа, то слева один за другим вылетают из засад отряды русских конников и, сверкая саблями, врубаются в ряды врагов и секут их без пощады. В смятении великом мечутся татары из стороны в сторону и вдруг, словно обезумев совсем, помчались назад, но, встретив полки, которые за ними гнались из Коломны, закружились в кольце русских со всем полоном своим и с обозами.

Уже полная луна ярко озаряла окрестности, когда окончилась битва.

Иван с воеводами вместе объехал поле, усеянное трупами людей и коней, осмотрел обозы татарские с награбленным имуществом и товарами, мельком оглядел коней татарских и поехал к полону, окруженному теперь уж не татарской, а русской стражей. Догнав его, подскакал на взмыленном коне только что вернувшийся из погони царевич Касим.

– Будь здрав, государь! – крикнул он, прикладывая руку ко лбу, устам и груди. – Живи сто лет, государь!

– Будь здрав и ты, – приветливо ответил Иван. – Много ль ушло ордынцев-то?

– Две сотня бежал. Мой гнал и сек много. Полсот в Орду не пригонит…

– Пущай бегут, не жалей о том, – весело усмехнувшись, сказал Иван, – не своих же нам слать к хану с вестью о победе.

Среди плененных татарами были не одни только русские, но были также черкесы, мордва, камские булгары и прочие. Радостные возгласы и плач женщин услышал Иван в толпе испуганных и измученных людей, узнавших великого князя. Иван круто повернул коня и, отъехав в сторону, сказал взволнованно воеводам, сопровождавшим его:

– Челом вам бью и воям всем нашим за верную службу государям своим и Руси православной. Утре скажет сие князь Юрий от лица государей пред полками. Сей же часец яз с братом поеду в Коломну. – Иван помолчал и добавил: – Как нарядите всё, что надобно, с Юрием в Москву все жалуйте, и ты, царевич Касим, победу праздновать.

Под гул благодарственных и напутственных слов Иван поехал с Юрием в сопровождении стражей. Дорогой братья молчали, но обоим было хорошо и радостно, как в детстве, когда так же вот не раз ездили они вместе и в дни горя и в дни радости, и ездили с ними и Васюк, и этот вот старый Илейка.

В Коломну прискакали они в одиннадцатом часу ночи, но в хоромах воеводы не спали, ожидая государя. На дворе Ивана охватил прелый и мирный дух хлевов и конюшни, а когда он слезал с коня, то ясно так почуял запах конского пота и разогретых ремней конской сбруи.

– А помнишь, Иване, – засмеявшись, спросил вдруг Юрий, – как ночью нас в селе Танинском сонных из возка выводили?

Иван засмеялся тоже и молвил:

– Кашу потом ели и за столом уснули…

Где-то в хлеву сонно прокричал петух, и на его крик стали откликаться один за другим петухи в соседних дворах. Особая ночная тишина и покой родной земли чуются кругом.

– Разгромили поганых мы, Юрьюшко, – говорит Иван, сладостно потягиваясь, – и нет страху. Не грозит никому уж ни смерть, ни пожар, ни полон.

Юрий смотрит на брата, улыбаясь, но глаза его сами закрываются от усталости.

– Спать хочу, Иване, – молвит он вполголоса и длительно позевывает.

Иван тоже позевывает и, вспомнив Марьюшку и Ванюшеньку, глубоко и радостно вздыхает.

– Завтра на рассвете яз в Москву еду, – говорит он, – а ты заверши тут все, что надобно, и возвращайся с полками борзо. Вези и товары. Христиан же всех на волю ослобони. Мы тобя с отцом ждать будем.

В Москве все уже было известно. С ночи еще прискакали конники к Василию Васильевичу с вестью о победе над татарами под Зарайском и о скором возвращении Ивана. Готовили москвичи торжественную встречу юному победителю. Сам митрополит Иона, невзирая на свои немощи, с утра во главе всего духовенства ожидал любимца своего.

– От детских и отроческих лет знаю государя нашего, – говорил он окружавшему его клиру в Архангельском соборе. – Божьим перстом отмечен он, и помяните слова мои, будет он великим государем. Одарен бо и силой телесной, и силой духовной, и разумом, как никто из ведомых мне государей из прежних и из нынешних. Верую аз, грешный, – начертал ему Господь становить Русь великую и вольную, быть ему первым вольным государем.

Торопливо вбежал церковный служка и крикнул:

– Дозорны бают, едет! Из дозору признали!

И враз загудели колокола во всех церквах. Владыка с клиром вышел из храма, направляясь к Чушковым воротам.[159] За полверсты от Кремля встретила Ивана стража Василия Васильевича во главе с начальником своим. Скакал Иван среди кремлевских конников, и весело было у него на сердце. Слышны были отдаленные звоны церковные, и радостный, сияющий полдень в полном блеске своем стоял уж над расцветающей весенней землей.

Думал молодой государь о победе своей и о том, что славно все он измыслил и еще славнее исполнил; думал и о Марьюшке, и о Ванюшеньке, и о скорой встрече с ними и с Москвой всей. Но более всего то его радовало, что знал он, как лучше бить и преодолевать степных конников.

– Обходы, обходы, – шептал он, – вот оно, главное-то. Да еще многие дозоры и вестники, непрестанно вестники…

Думал он и о том, что всегда надобно, как бабка говорила: «Семь раз отмерь, один раз отрежь…»

– Ежели отрезать, то уж совсем напрочь! – сказал он вслух и рассмеялся.

У Чушковых ворот встретили Ивана клиры церковные, бояре и воеводы с полками из заставы московской, и посадские черные люди и сироты.

«Ура! Ур-ра!» – не смолкали кругом крики народа, пока шел Иван рядом с владыкой, впереди клира церковного, к собору Михаила-архангела. Здесь встретил его на паперти князь великий Василий Васильевич и, заплакав от радости, всенародно обнимал и лобызал сына своего и соправителя.

Молебен благодарственный за победу и о здравии государей и воинов служил сам митрополит Иона и произнес потом слово похвальное юному государю, закончив его так:

– Удостоил мя Господь дожить до славы твоей, Иване, когда ты настоящим государем становишься. Вся Русь тобе земно кланяется – и не токмо большие люди, а наипаче посадские черные люди и сироты, а Святая церковь тя благословляет. Аз, многогрешный, ныне же заложу для-ради похвалы твоей церковь каменную – Похвалу Пресвятыя Богородицы, приделаю к алтарю соборныя Пречистыя, возле южных дверей.

Когда Иван, поздоровавшись с матерью, поспешно прошел в хоромы своей княгини Марьюшки, забыл он о всех делах и успехах своих. Будто сомкнулся для него весь мир в этих покоях, где Марьюшка и маленький спящий Ванюшенька теплой, сладостной лаской и негой переполнили его сердце.

– Никогда яз не вкушал такой радости, – говорил он, обнимая свою юную супругу, – не вкушал, Марьюшка, счастья подобного.

Никуда не захотел идти отсюда Иван; тут и обедал он, тут и почивал с семейством после трапезы. Все же пробудился он ото сна в надлежащий час и пошел в свой покой, куда вызвал к себе молодого подьячего Федора Васильевича Курицына. Сидя на любимом месте, возле самого окна, он с увлечением и жаром рассказывал другу своему о битве с татарами.

– Яз, – говорил он, – еще в Москве, как токмо весть о татарах пришла, вспомнил враз Оку-реку, что дугой к Москве у Коломны выгнулась, и все мне понятно стало.

– Она, Ока-то, словно водяной ров возле града, – подтвердил Курицын. – Коломну бережет и к Москве путь пресекает.

– Сие давно ведомо, – прервал его Иван, – токмо главного-то наши воеводы не разумели: Коломна-то у самой верхушки сей окской дуги. Вот оно что!

– Все воеводы наши тут всегда у всех переправ и бродов стояли и не пущали к ним ордынцев, а ежели…

– И сие все ведомо, – опять прервал Курицына юный государь, – а надобно было не токмо не пущать татар, а в дугу сию речную их загонять да обходом потом с тылу их бить. Когда же яз о сем с воеводами баил, усмехались они, но ослушаться не смели. Тогда вызвал яз брата Юрья, в ратных хитростях весьма скорометливого, и поведал ему все. Юрий же, хвалу мне воздав, придумал еще не токмо теснить татар к Коломне, а и хитростью манить их, якобы отступая с боем пред силой татарской. Когда же все сие свершилось, татар мы, яко рыбу в сеть, загнали, то и Басёнок и Стрига нас похвалили. – Иван помолчал, думая о военных делах, и добавил: – Мыслю яз так: перво-наперво надобно всю окрестность знать, где бой принимаешь; засим надобно вражьи полки с боем на те места манить, где нам выгодно, и там их доржать; самим же в обход главной силы идти, где можно, дабы потом в тыл ударить.

– Велик ты, государь, в военных деяниях! – взволнованно воскликнул Курицын. – Велик ты на воеводстве, как и в хитрости государствования! Несть государя нужней для Руси, чем ты!..

Иван протянул руку другу своему, а тот горячо облобызал ее.

– Прав ты в едином, – сказал Иван, – хитрость государствования и хитрость ратная схожи, ибо рать токмо частица государствования: либо защита, либо ускорение замыслов государственных.

– Верно, – пылко отозвался Федор Васильевич, – нам рати надобны, дабы отбиться навсегда от татар.

– А для сего перво-наперво всех ворогов у себя на Руси истребить, дабы силой всей русской на татар идти.

Они замолчали, каждый отдавшись своим думам.

Постучав в дверь, вошел молодой воевода Иван Юрьевич Патрикеев. Иван обрадовался двоюродному брату, которого еще более полюбил после боя под Коломной за храбрость и сметливость в ратных делах.

– Что поведаешь, брат мой, – по-семейному встретил его Иван, – садись подле меня. Как здрав?

– Бог милует, а ты как здрав?

– Ну и меня милует. Садись ближе, сказывай.

– Государь кличет тя на думу о Вятке. Своевольничает Вятка-то… Меня отсылает государь.

Иван радостно усмехнулся, подымаясь со скамьи.

– Государь и без очей все видит. Всегда он чует, где зло против нас, – молвил он и, обратясь к Курицыну, добавил: – И ты иди с нами думу думать.

В опочивальне у великого князя уже сидели за столом второй сын его, князь Юрий, и воевода князь Димитрий Иванович Ряполовский.

– Ты, Иване? – спросил Василий Васильевич.

– Да, государь, с князем Иваном и Федором Васильевичем.

– Добре, добре, – молвил великий князь, – садитесь, думати будем о Вятке. Своевольничает вельми. Воеводы-то наши Перхушков, князь Горбатов да князь Семен Ряполовский ни с чем прошлый год вернулись, норовили вятичам! Бают, посулы с них брали, сучьи дети…

– Государь, отпусти на сей раз князя Ивана Юрьича Патрикеева, – предложил Иван. – Видал яз его под Коломной – храбр он и скорометлив. А про Перхушкова-то и князя Горбатова, может, бают напраслину. Может, просто Бог им ума и сметливости не дал.

Василий Васильевич, нахмуря брови, долго молчал, потом сказал:

– Может, право ты мыслишь, Иване, не корысть тут, а немощь разума. Токмо все едино веры у меня в них нет.

– И у меня нет, – согласился Иван, – не надобны государям такие воеводы, из-за корысти ли их, воровства или неразумия – токмо вред и зло государству, а государям бесчестье.

– Ин пусть будет по-твоему, Иване, – опять помолчав, промолвил Василий Васильевич, – отсылаю яз на Вятку Ивана Юрьича, а с ним вместе Ивана Иваныча Ряполовского, воеводу нашего. – Обратясь к другому сыну, он добавил: – А ты, Юрий, пошто молчишь? Ратное дело добре ведаешь…

– Яз, государь, – живо откликнулся Юрий, – со всем согласен, токмо бы еще князя Димитрия Иваныча с ними отослал. Добре он те места знает…

– Разумно все сие придумано! – весело воскликнул Василий Васильевич. – С Богом, воеводы, с Богом все трое на Вятку! Град сей был правой рукой у Шемяки проклятого, а ныне у Новгорода… Идите, воеводы, соберите многую ратную силу и с Божьей помощью руку сию у Новагорода отсеките.

Встали воеводы и, простясь со всеми, вышли из княжой опочивальни. Но Иван, сделав знак брату, остался. Васюк стал раздевать Василия Васильевича, снимая с него сапоги.

– Ко сну пора мне, дети мои. Идите. Помолюсь яз да опочину, – сказал Василий Васильевич и, позевывая, спросил: – Скажи мне, Феденька, ведь ученый ты, верно ли, что скоро солнце и месяц гибнуть почнут? И к чему сии знамения небесные?

– Истинно, государь, будет сие, – ответил Федор Курицын. – Писано о сем в святцах булгарских с семерочисленником, что отцу Лександру един инок булгарин со своего списал. Сказано тамо: «В лето шесть тыщ девятьсот шестьдесят восьмое,[160] июня в восемнадцатый день, почнет Солнце гибнуть…»

– Попы бают, светопреставление будет, – заметил Василий Васильевич.

– В святцах тех булгарских, – возразил Курицын, – показано, что и ране сего солнце много раз затмевалось и после много раз затмеваться будет. Те же затмения, что ранее бывали, в те часы свершались, кои в святцах впредь исчислены были. О светопреставлении же ништо там не указано, ибо никто о сем не ведает и ведать не может.

– Дозволь мне, государь, – заговорил Иван, – не о небесных, а о земных знамениях тобе молвить.

– Сказывай, Иване.

– Слухи есть, что не токмо Седи-Ахматовы татары зло нам готовят, а и сам царь Золотой Орды Ахмат, сын Кичи-Ахматов, на Русь подымается. У Юрья о сем спроси – он ведает.

Василий Васильевич недоверчиво усмехнулся.

– Какая сорока вам на хвосте носит?

– Мне, – горячо заговорил Юрий, – царевич Касим сказал. У него степные дозоры за последнее время часто видят, как послы и гонцы в Большую Орду снуют, из Орды – тоже. Лазутчики же его бают, что Великий Новгород руку к сему прикладывает.

– И яз так мыслю, – вмешался Иван. – Что за щитом новгородским Польша и Литва прячутся.

– Истинно сие, истинно, – подхватил Федор Курицын, – давно отцы наши духовные твердят, что папа римский в Орде своих бискупов да лыцарей у царя ордынского доржит, они послы его и соглядатаи. И нас латыняне хотят погубить, ежели не унией с помощью новгородцев, то силой татарской!

Иван, сдвинув брови, сказал:

– Пока Новагорода не покорим, сия гроза висеть будет. В Новомгороде же, яз мыслю, черные людие и сироты повсеместно за нас будут – все хотят под Москву православную и латыньства не примут. Токмо бояре, купцы да князи ради корысти и господства на всякую ересь и на воровство пойдут.

Замолчали все. Василий Васильевич задумался, застыв неподвижно, и лицо его, как у всех слепцов, казалось окаменевшим. Но вот губы его дрогнули усмешкой.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – сказал он, как бы размышляя вслух. – Право все вы мыслите, что вороги наши гнездо свое свили в Новомгороде. В сем гнезде осином все зло против нас копится и из него на Русь идет! Прав ты, Иване, сии знамения грозней небесных, ибо идут уж они по земле нашей.

– Псков вот приласкать надобно, – заговорил Иван. – Теснят его немцы и Новгород. У нас токмо ему опора и защита.

– Истинно, сынок, – согласился Василий Васильевич, думая о другом, и продолжал свои мысли вслух: – Надобно мне в сем осином гнезде самому побывать, вызнать все. Ныне у нас в Новомгороде своя рука есть старанием владыки Ионы: ныне ведь он тезку своего, священноинока Иону, в архиепископы новгородские рукоположил. Сей Иона хоть и любит Новгород, а стоит против Литвы, за Москву он. Возьму яз в помощь собе Юрья да дьяка Беду и еще Андрея большого, дабы при мне все время вместе с Васюком был. Там же есть еще верный наш дьяк Степан Бородатый.

– А для охраны? – спросил Иван.

– Федора Васильевича Басёнка возьму с его конниками, сотни три хватит, – миром ведь идем. В Москве же ты, Иван, меня вместо с владыкой Ионой останешься, и Федор Курицын с тобой для совета.

– Государь, – воскликнул Иван, – ты токмо вести всяк день мне шли, дабы яз готов был к тобе борзо пригнать! Мы же с Юрьем так дозоры и заставы нарядим, что враз, как надобно будет, многие полки конные пригоним, тобе в помочь.