Мишкин уцепился за край лица, которое начало вдруг таять, нос сплющивался и начал переходить в щеку, глаза вылезали на волосы, рот становился мягким и расплывался, словно руки завязли в какой-то дурацкой замазке, и Мишкин провалился в пустоту, в непрекращающиеся крики ласточек, в пенье сверчка в самшитовых зарослях, а телефонные провода чернели на фоне неба, как диаграмма всей жизни. Это было так, но это было и не так. Больше всего это было похоже на глухие летние ночи в старом деревянном домике в Рашморе, штат Миссисипи, когда невыносимая сладость исходит от влажных джинсов, обтягивающих стройные девичьи ноги, и начинаешь осознавать, что, несмотря на твою молодость, это все же должно произойти, что именно этим будешь жить и на этом терять и что всегда где-то будут извилины реки, темной и загадочной, сладостной матери прошлого, спутницы настоящего, плакальщицы по недостижимому будущему.