В тот же день она подверглась и ещё одному артиллерийскому налёту. Вечером Нина обнаружила, что в доме нет хлеба.
Стелла, которая чахла над обещанными Машкой «хорошими задачами», отвечала невнятно. И тогда Нина, бог знает как истолковав её мычание, пустила первый снаряд, который сразу взрыл землю рядом со штабным блиндажом:
— Подожди. Так что ты покупала? Деньги все целы…
— Ну я пошла и встретила там одну девочку.
Тогда Нина с выражением лица, очень похожим на то, какое было у Машки, закрыла дверь в большую комнату, где Ванька торчал перед телевизором. Строго спросила:
— Зачем ты встречаешься с Георгием?
— Не встречалась я с твоим Георгием!
— Пойми: это никому ничего не даст.
— Позвони ему да спроси!
— Ну… мне он говорит одно, тебе, видимо, другое… — и щемящая надежда и отчаяние горели, боролись в ней. — Я не собираюсь проникать в ваши тайны… Но чего он ещё добивается? Ты можешь мне сказать? Что он тебе говорит? Я ведь, Стрелка, в трудном положении. Но ты взрослая, должна понять!
Стелле самое время было наврать, что, мол, да, Гора со мной встречается и говорит, что он жить без тебя… Но ведь язык не повернётся так врать, даже во имя светлого будущего всей их семьи.
Совсем ничего не надо отвечать! Сиди и молчи. Ты же «дети». Нина посмотрела на неё, улыбнулась с таким страданием:
— Господи, правда! Что я тебя впутываю?..
Ниночка, бедная. Кто кого впутывает, ещё неизвестно!
— А тебе обязательно с ним разводиться?
И про себя добавила: Гора — чем он плохой? Он же всем хороший. Ну, не такой красивый, как отец, — сама же выходила! Его, если поздно, привозят домой на «Волге». Не всегда, но несколько раз бывало…
— Какой вопрос ты детский задала! — улыбнулась мать.
А про себя: «Какая ты ещё глупая, Стрелка!»
А Стелла, глядя на мать, вспоминая о Горе, подумала: «Какая ты глупая, Ниночка!»
Говорить не принято, но до чего же это обычное состояние людей — смотреть друг на друга то с добротой, то не очень с добротой и думать: «Эх, до чего же ты глупый…»
Их обоих выручил телефон. Это звонила Машка и в исключительно первомайском настроении:
— Привет, Романова! К твоему сведению, дом номер тридцать один — чёртова дюжина вверх ногами! Хочешь, извинения попрошу!
— Давай проси…
— Ну ты веришь, что я ездила?.. Представь себе! Я, Романова, знаешь чего боялась? Я боялась, ты в него влюбишься, а меня побоку… — она посопела в трубку. — У меня, Романова, всё так хорошо! — Потом сказала шёпотом: — Я вообще сюда приезжать не хотела. Но из-за мамы, конечно, приехала! Я тебе, наверно, сейчас чушь порю, но я за него, Романова, наверно, замуж выйду! Года через три-четыре!
— Ты что, Маш? В девятом классе?!
— А я, может, работать пойду. А школа — вечерняя сойдёт. Не всё ли равно!
— Зачем тебе замуж-то? Дружи, если хочешь, и всё…
— Ты глупая, Романова?! — Машка засмеялась как-то до того весело и беззастенчиво. — Ну ладно. Я тебя целую!
Она сидела, хмуря лоб. Да нет, не влюбилась она в этого Лёню. Но убивала бессовестность его поведения!
Она вошла в свою комнату, раскрыла форточку. Лился московский холодный воздух, слышался шум дождя.
Бессовестность… Сперва: давай встретимся в музее. А стоило Машке приехать… Да разве люди так поступают?
Сильнее пахнуло из форточки — это в двери, будто сама собой, появилась узкая щель. И в неё тихо проник Ванька. Ну и хорошо, пусть: не думать про всякую гадость. И, сразу став строгой сестрой, спросила:
— Ты что всё-таки делал в том магазине?!
— Сама говорит: «За хлебом», а сама идёт туда, — тихо проворчал Ваня… Так он, выходит…
— Ты зачем за мной следишь?!
— Я за тобой вбежал. Смотрю, а ты стоишь. Я туда смотрел-смотрел, куда ты смотрела. А там никого нет.
— Вань, погоди. Ты зачем следил?
Брат залез к ней на диван:
— Давай ему письмо напишем… Я уже написал. А потом порвал.