В то утро «со звездой» она ещё раз уснула — счастливым спится хорошо. Её разбудил отец.

— Эй! — закричал он. — Стелка! Поднимайся! Завтрак готов!

Странно, он дал ей «дикое» имя, потому что ему нравилось говорить «Стеллочка», а сам всё Стелка да Стелка.

Толкаясь о мягкие стены, она оделась кое-как, вылезла на свет божий. Что-то изменилось в мире… Погода! Впервые за долгую анфиладу солнечных дней небо оказалось обмазанным серой замазкой. Среди пасмурного утра малиновыми и морковными языками заметно горел костёр. Отчего-то сделалось Стелле тревожно. Она стояла на четвереньках, полувыползшая из палатки.

Задумчиво прищурясь, отец смотрел на неё.

Но улыбался. Словно не замечал начинавшегося ненастья.

— Знаешь, ты сейчас на кого похожа? На колдуньину внучку, которая жила в каменном веке. Бабка её послала за травой. Она вылезла из пещеры и чует — что-то не так кругом. Принюхивается-принюхивается, а понять не может.

Стелла представила себя колдуньиной внучкой… Такая нечёсаная, пятнистая от грязи, в облезлой и жёсткой шкуре на голое тело.

— И что же она чует, эта нечистая внучка? Саблезубого папу?

Отец засмеялся:

— Саблезубого — это само собой. Она чует космических пришельцев… Ты лохматая — прелесть. Жаль, в таком виде нельзя тебя никому показать. Давай садись завтракать.

— А умываться?

— Да ладно!

Завтраком оказался батон, нарезанный чисто мужскими полупудовыми кусками и банка айвового джема. И… ведро воды из речки.

Стелла несколько растерянно стала намазывать себе бутерброд. Отец зачерпнул ей кружку воды:

— И не верь никаким сказкам про брюшной тиф! — однако заметил, что не очень убедил её. — Да понимаешь, просто не хотел затеваться с готовкой. Тут к нам кое-кто должен нагрянуть. Тогда уж по полной программе…

— Да-а?..

И таким, видно, разочарованием повеяло от Стеллы, что отец сейчас же начал оправдываться: друзья, мол, то-сё, железные ребята… Понятно, что не враги!

— Да кончи ты, Стелка! — сказал он бодрым телевизионным голосом.

— Меня зовут Стеллочка!

Вот тебе и космические пришельцы, которых учуяла колдуньина внучка… Железные ребята!

Однако отец даже краешком сердца не хотел признавать свою вину.

— Послушай, э! — он недовольно поднял брови. — Мы с тобой свободные люди, верно?.. Если б ты, например, захотела сюда пригласить свою Машку?.. Ну, точно так же и я.

Да в том-то и дело, что она не захотела приглашать. Ей и вдвоём хорошо. А он захотел. Вот какая разница!

Положила на траву полусъеденный бутерброд:

— Я всё-таки пойду умоюсь?..

Отец внимательно посмотрел на неё:

— Может, оно и правильно.

Долгонько же она умывалась: горячие слёзы досады не так-то легко успокоить даже холодной водой.

— Э! Алёнушка!

Наверное, действительно было похоже на ту знаменитую репродукцию с картины: как Алёнушка сидит, пригорюнившись, у реки.

— Я пошёл их встречать. Вернусь часа через полтора. — И, словно услышав чей-то голос, спросил, но в совершенно утвердительном тоне: — Надеюсь, ты не забоишься здесь одна?

Она вернулась к палатке. Костёр прогорал, испуская прощальные дымки. К её бутерброду, лежащему на траве, припаялись и замерли от счастья два больших рыжих муравья. Крупная серая птица безбоязненно сидела на ветке.

Стелла отлично знала, что если она дунет сейчас, то муравьи просто-напросто упадут в обморок от страха, и если она крикнет, птица исчезнет, как тень. А всё же они явились сюда так запросто. Учуяли, что Стелла покинута.

Спокойно. Что случилось-то, собственно говоря?

Отец пошёл встречать каких-то людей. Ну и дальше? Ему, стало быть, скучно со Стеллой. Как Нина выражается, ему со Стеллой «слишком тихо».

Лишь для того, чтобы сделать что-то, она взяла бутерброд, сдунула муравьев. И этого громкого «дува», оказывается, хватило, чтобы и птицу запугать до полусмерти. Такие все нежные стали — буквально каждый просится в Красную книгу!

Она сердито доела бутерброд, выпила холодной воды, в которой сверху плавало несколько «самолётиков» — берёзовых семян. Тут вспомнилось ей что-то очень далёкое, очень раннее что-то, из самого детства. Такая же вода и берёзовые семена по ней… А рядом была мягкая и большая Горина рука. И всегда тёплая. И Стелла тогда не знала ещё никакого Игоря Леонидовича Страхова.

Она попробовала сделать так, чтоб Гора заслонил отца. Но этого не получалось. И тогда она поняла: она не хочет, чтобы Гора заслонял ей отца. Как-то сделалось смутно на душе. Неловко перед Горой. Опять чтобы что-то делать, она полезла в палатку. Легла на отцовский надувной матрац поверх спальника. В палатке было душно, устало ныл комар.

От этой духоты Стелла сделалась вялой и ещё более скучной, неопределённой. Решила, сердясь на саму себя: «Ну и буду здесь лежать». Отвернулась к пахнущей чем-то казённым брезентовой стене. Даже вроде задремала. Но не задремала, а была в оцепенении, какое случается с жуками, когда до них неожиданно дотронешься прутиком, и они сразу замрут, словно умрут.

Вдруг ей представилось, как некая женщина заглядывает в палатку: «Деточка! У тебя голова болит?» Вот уж этого ни за что не хотела бы Стелла. Может, они уже именно сейчас подходят к поляне!..

Чуть не кубарем вылетела наружу. Кругом никого, ни одного шевеления. Вот всё-таки Подмосковье: какой-нибудь час ходу от ближайшей железной дороги, а тишина, как при мамонтах. Костёр окончательно погас, из последней головни синей ниткой разматывался дым. Стелла вслед за этой ниткой подняла голову.

Над нею было небо, какое увидишь, может быть, раз в жизни. Да и то не во всякой жизни!

Словно некий художник аккуратно счистил ножом-мастихином лишнюю белесоватость с этих высоких сентябрьских небес. Облачный налёт оставался, но лишь толщиной в паутину. И сквозь неё особым пронзительным светом сияла синева.

Несколько страниц назад мы сказали, что вот и кончилась, мол, её счастливая неделя. Нет, не кончилась ещё! Да и трудно не быть счастливым, когда лежишь вот так на стылой уже, а всё ещё тёплой осенней земле и смотришь в такое небо. Которое бывает лишь редчайшими днями сентября и редчайшими днями апреля.

Но снова её толкнула в сердце пружина горячей неприязни. Снова она услышала несуществующий голос этой несуществующей женщины: «Деточка! Что же ты так лежишь?..»

Забыв про небо, про чудо подмосковной тишины, она вскочила. Быстро — чашки ополоснуть, хлеб, повидло убрать… И снова: «Какая хозяйственная девочка…» Нет, не станет она убираться. Вот просто сядет и будет сидеть. «Какая задумчивая и симпатичная девочка…» Да господи! Куда же ей деваться?

А никуда… Некуда! Пока она не узнает, есть там эта женщина или нету. Какая, ёлки-палки женщина?! А сама знаешь какая! Которая приехала к отцу!

И снова пружина больно заработала внутри. Спасаясь от неё, Стелла прошла по поляне, подобрала все бумажки. Куда их? В костёр! И пусть костёр горит — для уюта. У нас тут и без вашего прихода было хорошо! Нырнула в палатку, спальники, матрасики подровняла. Вылезла, придирчиво осмотрела лес, траву — вроде всё в порядке…

«А я сама-то?!»

Опять в палатку, выхватила из рюкзачного кармана зеркальце, щётку… Просто счастье, что вспомнила: она была до ужаса непричёсана. Да и пуговку на рубашке можно застегнуть. Или встретить её в купальнике? Но было как-то глупо — в купальнике и без солнца.

Волосы у неё отчасти вились, отчасти это «виение» ей удавалось сделать при помощи некоторых движений щёткой. Она причёсывалась перед зеркалом, и что ни секунда, это занятие придавало ей всё больше уверенности. Усмехнулась чуть презрительно: «Здравствуйте, хоть вас сюда и не звали…» Получалось, можно сказать, отлично.

И тут она услышала приближение тех, кому должна была сказать своё «здравствуйте».