Оттолкнула нелюбимую физику (даже закрывать было лень) — глядь, а на спально-гостевом диване сидит Ванька.

У него не было своей комнаты, у него был свой угол в столовой. И по вечерам он часто пробирался к Стелле. А что ему оставалось делать? К ребятам ходить — Нина не разрешает, поздно. К себе приглашать — некуда, особенно вечером. А по телефону он разговаривать не любил (были в нём задатки настоящего мужчины).

Не успела Стелла воздуху свежего вдохнуть, Ванька уже начал просвещать её по футболу.

Он говорил серьёзно, он много понимал в этом деле… А может, и не очень много пока. Но чувствовала Стелла: он будет понимать. И не раз уже она собиралась поговорить с Горой. Ведь в наше время чего только люди не придумывают, каких только профессий. Так пусть Ваня будет футболист, раз хочет.

А то занесёт в какую-нибудь астрономию — всю жизнь мыкаться. Вон телескоп стоит-стоит на даче — Ванька туда хоть бы раз заглянул.

И что удачно: от них довольно-таки недалеко школа со спортивным уклоном. Но уж очень она ясно себе представляла, как взовьётся Гора.

На словах-то он будет острить и ехидничать, но в душе именно взовьётся: «Что?! Что такое?! Он, понимаете ли, ведущий конструктор, его отец, Ванькин дед, играл в симфоническом оркестре, а сын футболист?!»

Гора многого не понимал.

Да и Ванька не понимает. Когда человеку доставляет удовольствие делать зарядку, это редкий человек — разве нет? Причём человек — не какая-нибудь полнеющая тётка, которой это надо позарез, а ученик второго класса. Таких второклассников-то днём с огнём поискать.

Но Стелла всегда боялась объяснять брату про его талант, а главное, про школу с уклоном, потому что он уж если что себе вобьёт, не выколотишь.

И в результате Стелла ни Ваньке ничего не объяснила, ни Горе. А теперь…

В первые дни после Гориного — как тут сказать-то? — отъезда, что ли? Ну, пусть отъезда… В общем, в первые дни Ванька такой весёлый был — отдыхал от воспитаний. Хлебнёшь ты, Ванечка, чего Машка Кучаева хлебнула и чего я хлебнула… Вот смотрю на тебя и не знаю, лучше сейчас сказать или ещё потянуть.

— Эй! Ты спишь?

Она вздрогнула:

— Почему? Ничего я не сплю.

— А сама уставилась на меня, как будто русалка.

— Что-что-о?

— Ну, как будто я утопленник. Или как будто ты утопленница.

— Ну тебя, Ванька!

А подумала другое: он хотя и футболист, но очень чуткий. И это, кстати, совершенно устарелый взгляд, что все спортсмены тупые!

Но почему вдруг русалка? Наверно, кино какое-нибудь смотрел.

А Ваня всё продолжал подозрительно на неё щуриться. Чует!

Из тяжёлого положения её спасла Нина. Она вошла и сказала приветливо, так заметно приветливо, как воспитательница продлённой группы:

— Ребята! Ужинать.

Ванька не знал, в чём дело. Но фальшь он услышал и потому обиделся. Это у него любимое занятие — обидеться. Как бы отгородиться. А там разберёмся.

Стелла, чтоб не произошло ещё одной грустной комедии, как можно скорей и как можно радостней воскликнула… да, прямо-таки воскликнула:

— Спасибо, Ниночка! Сейчас идём!

Такое получилось ненатуральное счастье, что хоть по телевизору показывай. Ванька оставил на время свою обиду, перевёл служебно-розыскные глаза с Нины на Стеллу и обратно:

— Чего там? Морковные котлеты?

Всё, что касалось моркови, было для него пыткой. Но врачи — это они умеют! — требовали именно моркови, витамина «А». Со всеми вытекающими отсюда скандалами.

Нина взяла себя в руки. Она теперь часто брала себя в руки.

— А вот и нет! Вареники с картошкой, по-украински! И с рыночным постным маслицем!

Все Ванькины обиды и недоумения испарились с первым же облачком пара, который стрельнул из переполненной варениками кастрюльки. Однако Нина слишком много их приготовила. Словно рассчитывала на Гору.

Она теперь стряпала каждый вечер — что-нибудь изобретала. Она всегда любила шутить (но при этом довольно-таки серьёзно), что, мол, зачем она только стала научным работником — мало их без неё! А вот повара такого выдающегося Вселенная действительно лишилась. «Я, говорит, вдохновением вся освещаюсь, как только поставлю что-нибудь на огонь».

Но теперь она не освещалась вдохновением — просто время убивала.

И думала она всё об одном и том же…

А блюда, будто назло, получались такие же вкусные. И даже, может, ещё вкуснее. На кухне у себя Нина была великой королевой, и ничего на неё не действовало.