Подготовка к поездке в Россию заняла несколько месяцев. Мы изучали советские законы, знакомились с важнейшими событиями внутри страны и ее международных отношений, читали даже произведения советских писателей. Надо сказать, что программа этой подготовки была очень обстоятельной. Кроме того, я еще на одном немецком заводе изучил токарное дело.

Мистер Глен работал вместе со мной и был одинаково требователен и ко мне и к себе. Видя это, я проникался все большей уверенностью в успехе нашего дела.

Осенью мы с мистером Гленом расстались… Закончив подготовку, я отправил заявления в советское посольство и в другие советские инстанции и поселился возле Мюнхена, где жили перемещенные лица из Советского Союза.

Я думаю, найдется когда-нибудь человек, который опишет трагедию сотен тысяч людей, оказавшихся между небом и землей и названных мертвым словом «перемещенные». Я же считаю своим долгом рассказать, что я там увидел, хотя к моей истории это прямого отношения не имеет. Впрочем, как сказать…

Я стоял у барака, курил.

Ко мне подошел старик и, извинившись, попросил оставить для него окурок. Вид у него был страшный. Он был настолько худ, что лицо его потеряло живое выражение. Тусклые глаза утопали в глубоких ямах. У него совершенно не было зубов.

Я отдал старику всю пачку.

Он взял сигареты и стал осторожно выспрашивать, кто я такой. Я рассказал ему о поездке с матерью в Аргентину и о том, что теперь делаю все, чтобы вернуться на родину. Он испуганно оглянулся по сторонам:

– Никому не говорите о возвращении домой.

– Почему? – удивился я.

– Вас прикончат бешеные, – ответил он. И, видя, что я ничего не понимаю, пояснил: – Те, которые на жалованье у американцев.

Его тело мелко-мелко затряслось, и глазные впадины начали наполняться слезами. Я взял его под руку и довел до скамейки.

Мы сели. Он жадно докурил сигарету и немного успокоился. Потом рассказал, что жил в Орле, работал учителем истории. Во время оккупации гитлеровцы увезли его в Германию. Перед этим палачи гестапо замучили двадцатилетнего сына, которого заподозрили в связи с партизанами… Давным-давно кончилась война, а он все здесь, и теперь у него нет надежды вернуться домой.

– Смерть не страшна, мне бы перед концом хоть на минутку увидеть родную землю, – сказал он, смотря вдаль своими тусклыми глазами.

– Вам хорошо жилось там… в России? – спросил я.

– Жизнь меня как-то не радовала – жена умерла, потом дочка… Война… Сын… Смерть за смертью…

– И вы хотите вернуться? – удивился я.

– Там же родина… родина… – услышал я тихий голос, и снова тело его затряслось.

– Почему же вы до сих пор не заявляли о своем желании вернуться? – спросил я.

– Я заявил еще в сорок пятом году. Сразу, как только наступил мир. Тогда бешеные отбили мне легкие. Таких, как я, здесь тысячи… тысячи… Держите и вы язык за зубами, – тихо и беспомощно сказал он.

На другой день я был в Мюнхене у капитана американской разведки Долинча, который возглавлял специальную группу сотрудников, изучающих перемещенных лиц. Я рассказал Долинчу о старом учителе из Орла и спросил, нельзя ли для него что-нибудь сделать.

– Вы что, решили организовать контору по переброске русских домой? – осадил меня капитан Долинч. – Несерьезно, дорогой Коробцов. Мы вылавливаем агитаторов за возвращение в Россию. Надо понимать ситуацию.

– Боже мой, но зачем Америке такой старик? – удивился я.

– Старик ваш никому не нужен, – сказал капитан Долинч. – Ему можно пожелать одного – поскорее сдохнуть. А нам нужны русские, которые могут хоть как-нибудь пригодиться в деле. Такие, как вы, мистер Коробцов, – улыбнулся он.

Однажды утром меня разбудил непонятный крик. Выглянув в окно, я увидел странную картину. На перилах барачного крыльца стоял человек и произносил речь. Его слушали несколько перемещенных, стоявших поодаль.

– Все вы трусливые гиены! – кричал он, размахивая руками. – На ваших глазах совершается убийство ваших соотечественников! А вы смотрите на все это мертвыми глазами! Неужели вы думаете, что на земле нет больше законов, нет справедливости? Есть! Если бы все вы подняли голос протеста…

Из барака выскочил мужчина в зеленой, перепоясанной ремнем куртке. Он наотмашь ударил оратора кулаком по спине, и тот свалился на землю.

Я оделся и выбежал на улицу. У крыльца уже никого не было. Я стоял, не понимая, куда все так быстро исчезли.

Из-за угла вышел мужчина в зеленой куртке, подошел ко мне вплотную и спросил:

– Кто такой? Почему я тебя не знаю?

– Я новенький, – ответили.

– Фамилия?

– Коробцов.

Он отшатнулся:

– Коробцов?

– Да.

– Из Ростова?

– Из Ростова.

Он приблизил свое лицо ко мне и тихо воскликнул:

– Юрий! Провалиться мне на этом месте – он! А меня узнаешь?

– Нет.

– Дядю Рому забыл?

Да, это был он – Роман Петрович.

– За что вы ударили человека? – спросил я.

– Что ты, Юра, спрашиваешь? – с болью в голосе сказал он. – Такая встреча! Такая встреча! А ты… Да сумасшедший это. Наказание божье! Каждый день что-нибудь да учудит, а в больницу отправлять жалко. Да забудь ты про него. Рассказывай! Где мама? Вера Ивановна где?

– Умерла. В Аргентине.

– Как! Вы же поехали в Германию?

– А попали туда.

– Бог ты мой, как получилось… – начал он и перебил себя: – Что же это мы стоим? Идем, Юра, идем, дорогой.

Он притащил меня в пустой маленький ресторанчик, находившийся около бензоколонки на шоссе. Подошел заспанный хозяин, и Роман Петрович заказал бутылку виски.

– Надеюсь, ты пьешь? – Он смотрел на меня и, качая головой, приговаривал: – Юрка Коробцов… Юрка Коробцов… Где встретились? А?

Было ему лет за пятьдесят, но он казался очень крепким, даже моложавым. Только седина густо вплелась в каштановые волосы.

Непрерывно подливая себе виски, он расспрашивал обо всем, что случилось со мной и мамой после отъезда из Ростова. Естественно, я рассказывал ему ту легенду, которую для меня разработали, – это была как бы первая ее проверка. Роман Петрович удивлялся, ахал, хлопал руками по коленям. Я не сказал ему только о том, что хочу вернуться на родину.

– И моя вина, Юрий, есть во всем этом, – печально сказал Роман Петрович, смотря на меня уже слезливо пьяными глазами.

– Да, я помню, как вы советовали нам ехать в Германию.

– Что верно, то верно, – вздохнул он. – Но, с другой стороны, вы бы в Ростове наверняка сгинули. И голод и холод. А главное: отец коммунист, да еще служил в энкаведе.

– Отец был пожарником.

– Да все пожарники – это войска энкаведе. А немцы в тонкости не лезли – в лагерь, и точка. Я, брат, этого нагляделся. Нет, Юра, дорогой, вина моя в другом – не настоял я перед матерью твоей оформиться в законном браке. Были бы вы при мне, и тогда полный порядок. Я, Юра, в Ростове всю оккупацию пробыл и был не последним человеком. Не последним… – повторил он и продолжал: – Теперь вот закинуло сюда… Но ничего, я упрямый, еще дождусь своего часа. А ты? Какие планы?

– Хочу вернуться домой.

– В Ростов? Ты что, с ума спятил? Там тюрьма тебе обеспечена.

– За что? Я ни в чем не виноват.

После этого он долго смотрел на меня необъяснимо протрезвевшими глазами.

– Ладно, – сказал он наконец. – Хочешь – езжай. Дело твое.

Весь день я находился под впечатлением этой встречи. Она словно встряхнула мою память. Меня преследовали картины детства, и я терзался виной перед мамой. По в чем была эта вина? Я так погрузился в свои мысли, что забыл о категорическом приказе: если встречусь с кем-нибудь знакомым, немедленно сообщать об этом мистеру Глену.

Начинало темнеть, ехать в Мюнхен было бессмысленно. Я пошел на бензозаправочную станцию и позвонил капитану Долинчу. Сказал ему, что мне срочно нужно встретиться с мистером Гленом.

– А вы, кстати, нужны мне, – сказал он сухо. – Я сейчас свяжусь с Гленом, Позвоните через десять минут.

Когда я позвонил второй раз, он сказал:

– Вам приказано быть у меня завтра, в десять тридцать утра.

В назначенный срок я приехал к капитану Долинчу.

– Очевидно, мистер Глен задержался в дороге, утром был туман. Вы непонятно упрямы, мистер Коробцов, – без паузы продолжал капитан Долинч. – Прошлый раз мы с вами так ясно все обсудили, а вы снова за свое – полезли к перемещенным с разговорами о возвращении домой.

– Я сообщил это только одному человеку.

– А я и не говорю, что вы ораторствовали на митинге, – насмешливо заметил капитан Долинч.

– Этому человеку я считал возможным сказать…

– Вы знали, что он – мой агент? – спросил капитан Долинч.

– Какой агент?… Нет… Я не знал… Он был другом моей мамы… еще в Ростове…

– О! Мой агент, оказывается, скромный человек, – воскликнул капитан Долинч. – Мне он не сообщил о таком любопытном знакомстве. Впрочем, это понятно – неудобно уточнять, что доносишь на хорошего и давнего знакомого. Но поймите, мистер Коробцов, агентами являются не только ваши знакомые. А мы с вами, черт возьми, договорились прошлый раз…

Я молчал, до глубины души потрясенный предательским поступком Романа Петровича. Точно угадывая мои мысли, капитан Долинч спросил:

– Может, вас интересует, почему он поспешил с доносом? Все очень просто, мистер Коробцов. За каждое такое необычайное, важное сообщение он получает наличными сто марок. Не считая моего доверия к нему, как к самому надежному агенту.

В кабинет вошел мистер Глеи.

– Что случилось, Юри? – спросил он, забыв даже поздороваться.

Я молчал.

– Среди перемещенных обнаружился его землячок из Ростова. Друг его мамы, – насмешливо сказал капитан Долинч.

– Кто это? – спросил мистер Глен.

И снова вместо меня ответил капитан Долинч:

– Мой самый надежный агент и к тому же староста пяти бараков. Мистер Коробцов доверительно сообщил ему о своем желании вернуться в Россию, а тот немедленно донес об этом мне.

– Фу ты, какая нелепость, – огорченно произнес мистер Глен и обратился к капитану Долинчу: – Этот человек действительно для вас ценен?

– А что? – с вызовом спросил капитан Долинч.

– На время, пока Коробцов там, его следовало бы убрать, – сказал мистер Глен.

– Ни в коем случае! Давайте поищем другой выход.

– Миссия Коробцова – сугубо секретная и важная. Мы обязаны немедленно устранять самую малейшую возможность раскрытия наших замыслов.

– Я в своем агенте уверен больше, чем в мистере Коробцове. Это ему нужно напомнить о категорическом условии вашего плана.

– Юрий, кто этот человек? Почему ты, в самом деле, стал разговаривать с ним? – обратился ко мне мистер Глен.

– Я его знал в Ростове. Он помогал нам с мамой, когда началась война.

– Все это – дешевая лирика, – прервал меня капитан Долинч и, достав из стола какой-то листок, продолжал: – Для нас более важно другое. Вот личная карточка этого человека… Роман Улезов. Ростов. Тысяча девятьсот сорок первый – сорок второй год – тайный осведомитель гестапо. Тысяча девятьсот сорок второй – сорок третий – заместитель командира карательного полицейского батальона. Награжден медалью «За особые заслуги перед Германией». Внесен коммунистами в список особо важных преступников, они требовали его выдачи для суда. Хватит? Надеюсь, вы теперь понимаете, какой это верный человек. Как можно его устранять? Он будет молчать.

– Но как его об этом предупредить, не давая никаких объяснений? – спросил мистер Глен.

– Очень просто, – ответил капитан Долинч. – Мистер Коробцов без всяких разговоров передаст ему конверт с деньгами. Скажет только – от капитана Долинча.

– Я не хочу его больше видеть! – почти крикнул я.

– Опять дешевая лирика, – поморщился капитан Долинч. – Мы здесь заняты делом, за которое отвечаем головой.

– Юри, тебе придется это сделать, – строго сказал мистер Глен. – Это действительно наилучший способ ликвидировать инцидент.

– Ну вот и прекрасно! – сказал капитан Долинч. Он быстро запечатал деньги в конверт и протянул его мне. – Прошу, мистер Коробцов. И поймите – вы еще дешево отделались.

Мистер Глен, как всегда, подвез меня. Он всю дорогу молчал. А я с отвращением к самому себе думал о том, как буду вручать конверт Роману Петровичу Улезову.

– Прошу тебя, Юрий, – сказал мистер Глен, остановив машину примерно в полкилометре от лагеря. – Помни о дисциплине. Ждать осталось недолго.

– Почему я должен передавать деньги… агенту гестапо? – спросил я.

– Передашь! Выполняй приказы, черт возьми! – с яростью крикнул мистер Глен. Он круто развернул машину и уехал…

Улезова я нашел в канцелярии, где он просматривал какую-то картотеку.

– Юрий! Ну, здравствуй, здравствуй! – сказал он. – Ты куда-то ездил? Что новенького?

Я протянул ему конверт:

– От капитана Долинча.

– Долинча? – вырвалось у него испуганно.

Он распечатал конверт, посмотрел, что там лежит, и вдруг по-солдатски вытянулся передо мной и тихо сказал:

– Прошу прощения.

Я отвернулся. После этого Роман Улезов явно старался не попадаться мне на глаза. Но мне от этого легче не было.