После принятия присяги я стал получать довольно большое жалованье, переехал в хорошую гостиницу и вообще, как мне казалось, обрел самостоятельность. Во всяком случае, я мог как хотел распоряжаться своим свободным временем. Правда, времени было очень мало – кроме работы, четыре дня в неделю я проходил обязательную военную подготовку.

Владению огнестрельным оружием меня обучал лейтенант Ширер – немец по происхождению, злой, неразговорчивый парень. Я учился стрелять из винтовки, автомата и пистолета. Очень трудной оказалась стрельба из неудобного положения, или, как называл ее Ширер, «стрельба не думая». Я долго не мог освоить упражнение: стать спиной к мишени, пистолет положить в карман, руки скрестить на груди и, когда Ширер хлопнет в ладоши, в две секунды выхватить из кармана пистолет, повернуться к мишени, выстрелить в нее и попасть в кружок-сердце. Или он становился за моей спиной и в самый неожиданный момент ударял по ногам или по руке, в которой я держал пистолет, или сталкивал меня с места. Долго не получалась у меня и стрельба из бесшумного пистолета – сбивало с толку отсутствие привычного звука выстрела.

Одна мишень была в виде человека, изображенного в натуральную величину. На мишени очерчены места смертельного поражения: сердце, голова, сонная артерия на шее. Мишень поворачивалась. После сигнала Ширера нужно в течение трех секунд выхватить из кармана пистолет и выстрелить в одно из отмеченных на мишени мест.

– Это упражнение для вас самое важное, – сказал Ширер.

– Неужели на войне вот так выбирают место поражения противника? – спросил я.

Ширер посмотрел на меня удивленно.

– При чем тут война?… – пробормотал он.

Занятия по радиосвязи мне нравились, и я довольно быстро научился работать на ключе и на приеме, а затем только развивал скорость. Довольно легко справился с шифровальным делом и тайнописью.

Труднее всего мне далось подрывное дело – у меня не хватило чисто технических познаний.

Последней учебной дисциплиной было спецвооружение. Первый ее раздел – яды. Когда инструктор объяснял, как следует применять яды для отравления колодцев и водоемов, я сказал, что отравленной водой могут воспользоваться дети.

– Ну и что из этого? – спокойно возразил инструктор.

– Как это что? – возмутился я. – Детей убивали гитлеровцы, и их за это вешали!

– Из вас делают не медицинскую сестру, а разведчика, – сказал инструктор.

– Убийцу детей?

– Идите вы к черту! – разозлился инструктор. – Пусть вам объясняют это начальники.

Занятие кончилось. Но, когда я пошел домой, часовой, посмотрев мой пропуск, сказал, что меня вызывают к мистеру Глену.

Мистер Глен ходил по кабинету из угла в угол.

– Входи. Садись, – отрывисто бросил он и продолжал маячить по кабинету. Потом сел в кресло напротив меня. – Ты что же хочешь? – спросил он тихим, дрожащим от напряжения голосом. – Чтобы тебя и меня вышвырнули на помойку? Ты что – дурак? Не понимаешь, что я создал тебя из дерьма и в одну минуту могу превратить снова в дерьмо? И следа твоего не останется! И он еще собирается создавать семью!

Он сказал это мне прямо в лицо, и, оттого что это говорил именно он, мне стало очень страшно.

– Иди домой. Завтра твоя судьба будет решена…

Я пришел к себе в гостиницу. Страх не покидал меня. Я, что называется, кожей чувствовал, что меня действительно могут уничтожить, стереть с лица земли. Я не мог один оставаться в номере и спустился на первый этаж, в вестибюль. В это время в ресторане заиграл джаз, и я повернул туда.

Первая рюмка виски облегчения не принесла. А вторую я не успел выпить – в дверях ресторана появился мистер Глен. Увидев меня, он помахал рукой и стал проталкиваться к моему столику через толпу танцующих.

– Виски? Прекрасно! – сказал он, садясь, подозвал официанта и распорядился принести вторую рюмку. – Напиться в одиночку от страха – вполне логическое завершение твоего портрета. Поставь рюмку, больше ты пить не будешь.

Он выпил свое виски, заплатил по счету и встал:

– Идем к тебе…

Я пел за ним, и у меня от страха немели ноги.

Копи мы вошли в номер, мистер Глен запер дверь и ключ положил себе в карман. Он сел в кресло, я – на постель. Долго молчали.

– Это, Юрий, последний, самый последний разговор, – начал он наконец усталым голосом. – Последний, и ты, пожалуйста, помни это каждую минуту, чтобы потом не раскаиваться. А теперь слушай меня внимательно.

Он встал, прошелся по комнате и остановился против меня.

– Итак, тебя смутили отравленные колодцы… дети, – сказал он. – Но вспомни уроки мистера Киркрафта. Как была разгромлена Япония? Как?

– На нее были сброшены атомные бомбы, – ответил я.

– Итак, атомные бомбы. Сотни тысяч убитых?… Так или не так?

– Так.

– Ты слышал или читал где-нибудь, что люди прокляли нашего летчика, который сбросил на Японию атомные бомбы?

– Нет.

– А ведь среди погибших были тысячи детей?

– Да.

– Летчик, который сбросил атомную бомбу, знал, что она убьет и детей? Как ты думаешь?

– Наверное, знал.

– Так почему же он не возмутился и не повернул самолет назад? Не знаешь? Тогда запомни: он не сделал этого потому, что был офицером, который, как и ты, дал присягу Америке. Он выполнил приказ. Это тебе ясно?

– Да.

– А если бы он не выполнил приказа, его бы расстреляли – это, так сказать, в скобках. Дальше. Будущая ядерная война будет еще страшней. Не тысячи погибших, не сотни тысяч, а миллионы! Уничтожение целых государств, а не городов. Так или не так? Отвечай.

– Так.

– Тогда что стоит твоя драма с каким-то идиотским колодцем? Америка научила сбрасывать бомбы тысячи летчиков. Но Хиросима выпала только одному. Каждый человек в свое время должен выполнить свой долг! Теперь о детях… Я христианин, но меня очень тревожат дети русских коммунистов, из которых вырастут такие же коммунисты, как их отцы. Я не хочу, чтобы мне досталось когда-нибудь отравлять детей любой национальности, но, если спасение будущего человечества от ужасов коммунизма будет зависеть от этого, я выполню такой приказ безоговорочно. И весь христианский мир поймет, почему я это сделал…

Не хочу говорить неправду – все, что говорил мистер Глен, показалось мне убедительным, логичным. А мое поведение на занятиях представилось попросту глупым. Все стало очень ясно и просто. А главное – раз я это теперь понимаю, мистеру Глену не за что на меня гневаться, а мне больше нечего бояться. За спиной у меня все еще стоял недавно пережитый страх.