Умер Ян Магурский. Он уже давно плохо себя чувствовал, жаловался, на сердце. В подземелье, где всегда ощущался недостаток кислорода, он быстро терял силы и часто к концу смены даже не мог стоять. Работавший в соседней штольне Шарль Борсак помогал ему, но сердца своего отдать другу не мог. На лице Магурского появились отечные опухоли. Последнее время его стали мучать боли в суставах.

Ночи напролет он стонал. Гримм достал из административной амбулатории лекарство, но оно не принесло облегчения.

Конечно, все подбадривали Магурского, говорили о скором конце войны, когда Магурский сможет уехать домой и серьезно подлечиться. Он слушал товарищей с грустной улыбкой – он отлично знал: до конца войны ему не дотянуть.

Однажды утром, когда инженеры шли на завод, Магурский вдруг засмеялся и сказал:

– А я их всех перехитрил. Они хотели меня убить, а я возьму и умру сам. Руки коротки, сволочи!

И он умер. Шел по своей штольне с чертежом в руках и упал… Когда Шарль Борсак подбежал к нему, он уже похолодел.

В этот же день связной, посланный Отто, передал Демке для инженеров краткое сообщение: «Англичане и американцы начали новое большое наступление для нас, очевидно, решающее. Будем вдвойне храбры и осмотрительны».

Поздно вечером, придя с завода, инженеры по нескольку раз перечитывали эту записку.

– Все же поторопился Ян со своей хитростью, – угрюмо сказал Гаек.

– Надо будет написать в Варшаву, когда вырвемся, – сказал Шарль Борсак.

– Я бы сказал: если вырвемся… – задумчиво произнес Баранников.

Последнее время Баранников с возрастающей тревогой думал о том, что неизбежно настанет день, когда гитлеровцы решат окончательно разделаться с заключенными.

Этот день неумолимо надвигается с фронтом. Надо к нему готовиться и объединять силы. Вот и Отто в записке снова напоминает об этом. Баранников знал, что подпольщики, действующие в пещерах, готовят восстание.

Борсак немного удивленно посмотрел на Баранникова:

– Дело идет к концу, Сергей, и теперь каждый прожитый день – еще один шанс на жизнь и свободу.

– Шанс, по-моему, одинаковый и на смерть, – жестко сказал Баранников.

– Да, у меня тоже мало оптимизма, – сказал Гаек. – Ведь все мы для них – свидетели обвинения, и, конечно, самый лучший выход – нас убить.

– Они просто физически уже не смогут истребить такое количество людей! – горячо воскликнул Борсак.

Баранников попросил Гаека, жившего в одной комнате с Магурским, собрать и припрятать все, что от него осталось.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Демка:

– Можно?

– Входи. – Баранников посадил Демку рядом с собой на койку.

– Сегодня приходил ко мне мой гестаповец, – начал рассказывать Демка, – но слушать меня не захотел. Спросил только, не собираются ли инженеры бежать. Я сказал ему, что вроде нет, но пообещал разнюхать получше. А он рассмеялся и говорит: «Не надо. Я больше к тебе ходить не буду. Нет больше в этом надобности!» И снова рассмеялся.

– Симптом очень плохой, – подумав, сказал Баранников.

– А по-моему, им просто уже не до нас, – уверенно заявил Борсак.

Баранников рассердился:

– По-твоему, они завтра должны открыть ворота и распустить нас на все четыре стороны – нам, мол, не до вас. Этого, Шарль дорогой, не случится, и недаром подпольщики готовятся открыть ворота сами. Они готовят восстание, и я хочу, чтобы мы были с ними. Их много, сила. А мы – жалкая горстка, цель для одной автоматной очереди.

Уже следующее утро подтвердило тревожные опасения Баранникова. В их домик явились два эсэсовца. Они бесцеремонно открывали двери в комнаты, где одевались инженеры, потом прошли в кухню. При этом они не произнесли ни слова и вели себя так, будто в домике никого, кроме них, нет. Потом так же стремительно, как и появились, ушли.

По дороге на завод инженеры заметили, что в лесу стоит целая колонна грузовых фургонов, в каких обычно перевозят эсэсовских солдат. Сейчас грузовики были пустые. Только шоферы, сбившись в кучу, о чем-то оживленно разговаривали.

Прибывших на этих машинах солдат инженеры увидели в подземелье. Вооруженные автоматами, они стояли во всех проходах и штольнях, с любопытством и страхом наблюдая подземную жизнь. Баранников увидел солдат и в своем цехе. Один из них, уже довольно немолодой, наверное из резервистов, смотрел на все округлившимися от ужаса глазами. Не думал он, наверное, что в земной жизни может быть такой созданный самими людьми ад.

В цех своей стремительной, легкой походкой вошел Гримм и вдруг точно на стену натолкнулся – увидел солдат. Несколько мгновений он стоял, потом круто повернулся и направился прямо к Баранникову. Впервые Баранников видел Гримма растерянным.

Остановившись возле Баранникова, он еще раз посмотрел на солдат и сказал:

– Дело подошло к концу. Завод взяли в свои руки эсэсовцы. Они только что разогнали совещание, которое проводил Гросс. Прибыл тот генерал, который с вами разговаривал. В общем, конец.

– Завод прекращает работу? – спокойно спросил Баранников.

– Гросс окончательно потерял голову – он хочет продолжать выпуск старых снарядов. Но дело не в этом. Я почти уверен, что банда приехала ликвидировать завод и лагерь.

– Центр знает об их приезде?

– Не может не знать. Но я боюсь, что восстание захлебнется в крови. Кроме всего прочего, эсэсовцы могут сделать восстание поводом для расправы. Ночью на завод доставлены ящики со взрывчаткой. Понимаете? Они могут одним взрывом схоронить всех под землей.

– Что на фронте?

– Американцы наступают. Но Берлин передает самоуверенные сводки с намеками на готовящийся контрудар. Сейчас по радио говорил Геббельс, орал о скорой победе.

Но бандиты так или иначе ждать тут американцев не будут. Я знаю одно: начинается самое страшное из всего, что было.

– Хорошо, Гримм, – спокойно и даже небрежно сказал Баранников. – Не надо нервничать. Мы все обдумаем.

– Некоторые мои коллеги хотят бежать, – тихо произнес Гримм.

– А вы? – Баранников смотрел Гримму в глаза.

Лицо инженера залилось краской.

– Я до конца с вами, – сказал он.

Баранников благодарно пожал ему руку:

– Извините.

В этот день сирена, возвещавшая окончание смены, заревела значительно раньше обычного. Спустя несколько минут все определилось само собой. Баранникову, Гаеку и Борсаку эсэсовцы не разрешили подняться на поверхность. Им было приказано идти вместе со всеми заключенными в пещеру.

Они вошли в соединительную штольню и оказались в медленно двигавшемся потоке заключенных. Шаркание по асфальту деревянных башмаков-колодок сливалось в непрерывный гул. В спертом и влажном воздухе редкие электрические лампочки горели тускло, и свет их казался пульсирующим.

– Что это может означать? – тихо спросил у Баранникова шедший рядом Шарль Борсак.

– Даже эсэсовцы понимают, что сейчас мы все должны быть вместе, – угрюмо пошутил Баранников.

Как это ни странно, но Баранников чувствовал себя сейчас гораздо спокойнее, чем два часа назад, когда услышал от Гримма тревожные вести. Дело было совсем не в том, что он внутренне согласился разделить трагическую судьбу всех заключенных. Нет! Он был уверен, что у центра есть план действий и что в создавшейся теперь ситуации бороться надо сообща. Только одно его сейчас тревожило – Демка. Что с ним? Как с ним поступят эсэсовцы? Что можно для него сделать?

Как всегда, Демка в конце дня пошел за своим голодным пайком, который он получал в команде заключенных, обслуживающих крематорий. Когда он приблизился к раздатчику пищи, тот сказал ему: «Подожди», – и ушел. Вскоре он вернулся с высоким сумрачным дядькой, который, оглядев Демку, спросил по-русски:

– Ты, парень, живешь с инженерами?

– Да.

– Становись рядом с раздатчиком. Помогай ему, а потом он тебе скажет, куда идти.

– Как – куда? Мне надо домой, – растерялся Демка.

Дядька усмехнулся:

– Смотри, домовитый какой! Так вот, инженеры твои жить там больше не будут. Что с ними, пока неизвестно. А ты оставайся здесь. – Дядька повернулся и ушел.

Раздатчик сердито посмотрел на оторопевшего Демку – Бери-ка термос и вымой его. Вон там колонка. Да пошевеливайся, а то есть не дам!

Но не таков был у Демки характер, чтобы он подчинился всем этим приказам. Не сказав ни слова, он побежал назад в свой домик…

Прошли все сроки, а инженеры с завода не возвращались. Демка понял, что дядька сказал ему правду. Тогда, уже за полночь, он вышел из домика и, держась поближе к лесу, побежал к крематорию.

Возле глухой стены крематория, как всегда, лежали трупы, и возле них двигались темные фигуры. Охранников поблизости не было. Осмелев, Демка подошел к работавшим. Они удивленно смотрели на него.

– Мне нужен высокий такой дядька с рыжими усами, – тихо сказал Демка по-русски.

Вперед вышел высокий человек. Демка обрадовался:

– Это я.

– Кто это – ты? – густым басом спросил человек.

– Я жил у инженеров… – начал объяснять Демка, но, увидев, что обознался, замолчал.

– Ну и что?

– Я приходил за пайком, мне сказали, чтобы я здесь остался, а я не поверил.

Высокий такой сказал, с рыжими усами.

– Данилов, наверное, – сказал кто-то из тьмы. – Я сейчас позову его.

Да, Данилов оказался именно тем дядькой с рыжими усами. Подойдя к Демке и рассмотрев его вблизи, он строго сказал:

– Ты что номера выкидываешь? Люди постарше тебя говорят «оставайся»-значит, надо оставаться. Не в игрушки играем. – Он повернулся к стоявшему рядом человеку: – Пусть работает у тебя. Дайте ему поесть.

Данилов ушел в крематорий. Кто-то дал Демке кусок хлеба, но он положил его в карман и спросил, что надо делать.

– Тут, брат, работа одна, – угрюмо пробасил высокий, – товарищей в пекло таскать…

Из-за того, что дневная смена вернулась в пещеру, когда там еще находилась вторая смена, образовалась страшная давка. Заключенные тревожно спрашивали друг у друга, что случилось. Но никто ничего не знал. Вдруг погас свет. Говор сразу умолк. И в этой внезапно наступившей тишине, когда все слышали только учащенное дыхание товарищей, откуда-то из глубины пещеры раздался властный, спокойный голос:

– Товарищи заключенные! – это было сказано по-русски, но тотчас другой голос повторил обращение по-немецки. – Палачи готовят уничтожение лагеря. Мы не должны дать совершиться этому преступлению. – То же самое было сказано по-немецки. – Нас больше, нас намного больше эсэсовских бандитов. Вдобавок они понимают, что их песенка спета: американские войска не больше, как в пятидесяти километрах от нас. Советские войска начали наступление на Берлин.

Раздался взрыв радостного крика. Невидимый оратор и его переводчик продолжали:

– Если мы отбросим страх и стеной станем против палачей, они свой злодейский план не выполнят. Готовы ли вы на борьбу?

Пещера, казалось, раздалась во все стороны от грозного рева тысяч голосов. В это время вспыхнул свет. Люди увидели друг друга, увидели такими, какими они не были, может быть, с самых далеких дней мирной жизни. Радостно блестели глаза.

Одни улыбались, у других были сосредоточенно-волевые лица. Лишь у немногих в глазах оставалась привычная растерянность и страх.

– Ну видите? Что я говорил! – Баранников горящими глазами смотрел на Борсака и Гаека; те молчали, потрясенные не меньше его. – Это же сила! Я говорил!

Баранников вглядывался в лица людей, пытаясь угадать, кто же из них только что был оратором. Русский голос был совершенно незнакомый. Тот, который повторял все по-немецки, мог быть Отто – Баранникову казалось, что это был именно его голос.

У входа в пещеру стоял Вальтер, который всегда бывал возле Отто. Парень явно искал кого-то. Увидев Баранникова, он улыбнулся.

– Надо поговорить, – тихо сказал он. Посмотрел вокруг и спросил: – Слушали речь?

Баранников улыбнулся:

– Вместе со всеми кричал «ура».

– Сегодня так было во всех пещерах. Это первая проверка готовности. Какое у вас впечатление?

– Люди пойдут в бой, – не задумываясь, ответил Баранников.

– И в неравный?

– И в неравный.

– Вы будете в этой пещере?

– Очевидно.

– Это хорошо. Здесь маловато русских и очень пестрый состав. Поэтому сегодня и выступал сам Глушаков.

– Кто это?

– Русский подполковник. Он прислан к нам товарищами из «Оврага». Будет возглавлять восстание.

– А что с Пепеляевым?

– Действует на поверхности.

– А товарищ Отто?

– Он выступал в третьей пещере. Просил передать вам привет. Вы скоро увидитесь, может быть, даже сегодня. Он очень беспокоился за вашу судьбу.

– Как обстановка вообще?

– Можно сказать одно – сложная. С Советской Армией все ясно и понятно – началась битва за Берлин. А с американцами туман. За три дня они два раза меняли направление своего наступления. Нашим радиограммам по- прежнему не верят. В общем, сложно, чертовски сложно.