Баранников пришел в дирекцию первым. В дверях приемной Гросса он столкнулся с инженером Лидманом.

– Здравствуйте, господин Лидман, – почтительно сторонясь, сказал Баранников.

Лидман посмотрел на него ошалелыми глазами.

– Идите вы к черту! – прохрипел он и почти побежал по коридору.

Вскоре в приемной Гросса собралась вся четверка. Сидели не разговаривая, точно не знакомые друг другу люди. Наконец их пригласили в кабинет. Они вошли и шеренгой стали у дверей.

– Проходите, садитесь, – немного растерянно предложил Гросс.

Инженеры сели к столу. Два – на одной стороне, два- напротив. Генерал Зигмаль, сидевший у дальнего края стола, оказался как бы председательствующим. Он молча оглядел всех по очереди и спросил:

– Кто из вас русский?

Баранников встал:

– Я.

– Можете сидеть. А вы? А вы?

После того как все назвались, генерал снова долго и бесцеремонно рассматривал каждого из них.

– Вы знаете, что случилось на заводе? – спросил он наконец.

– Никак нет, – ответил Баранников.

– В секторах, не затронутых случившимся, ничего знать не могут, – торопливо пояснил Гросс.

Ну ничего, скоро узнают об этом поголовно все, – сказал генерал Зигмаль. Случилось нечто непростительное: у вас на заводе обнаружено вредительство.

– Невероятно! – воскликнул Шарль Борсак, оглядывая коллег удивленным и растерянным взглядом.

Геперал Зигмаль пристально посмотрел на француза и, выждав паузу, продолжал:

– Мы уже установили, чьи подлые руки сделали это дело. Выловим и предадим суровому суду всех, кто затеял эту постыдную войну в потемках. Мы, немцы, любим открытую борьбу, а такую вот войну – исподтишка, из-за угла, когда противник к тебе спиной, мы просто не понимаем. Не можете ли вы объяснить мне, что руководит этими подлецами, какое понятие морали вкладывают они в эту свою подлость? Прошу вас, объясните мне.

Инженеры молчали. Тогда генерал обратился к Баранникову:

– Вы русский, а как раз ваши русские большие мастера подлой войны. Собственно, они такую войну и выдумали. Помогите же мне понять ее моральные принципы.

Баранников поднялся и с минуту стоял молча, смотря в противоположную стену. Как бы он хотел сказать этому хаму в генеральском мундире все, что он думал об их морали палачей и убийц и о благородном героизме советских людей! А заодно и о том, что победа не за горами и что за ней придет и страшная месть палачам. Но… что было бы равносильно самоубийству. Что же тогда сказать? Как ответить на вопрос так, чтобы не потерять достоинства советского человека и в то же время не вызвать у генерала никаких подозрений?

– Ну, ну, господин русский, я жду.

Баранников вздохнул и, повернувшись к генералу Зигмалю, сказал спокойно и рассудительно:

– Я думаю, что подобные действия каждый раз исходят из субъективных данных каждого отдельного человека. Мне, например, война чужда и противна. Я человек абсолютно мирной профессии созидания, а не разрушения. Сформулировать психологию и разгадать мораль неизвестного мне человека – непосильная задача. – Баранников помолчал, как бы пытаясь все-таки найти ответ. И, не найдя его, сказал: – Мне легче разгадать самую сложную техническую задачу.

– Интересно, а как же вы, господин русский, оказались на войне и попали в плен? – быстро спросил генерал Зигмаль.

– Не я оказался на войне, а война оказалась там, где я проводил отпуск, – у своего отца возле польской границы. Война7 закрутила меня, как бурная река щепку. Последовала целая цепь случайностей, случайно же закончившихся моим пленом, а не смертью.

– Но мирное население мы в плен не брали, – заметил генерал Зигмаль.

– Что вы? – искренне удивился Баранников. – Сколько угодно, и я один из таких. Я вам говорю чистую правду. Когда началась война, я находился в пограничном с Польшей поселке, отдыхал у отца. Запросите своих находящихся там людей, они проверят и убедятся, что все было именно так. Я потому и ненавижу войну, что это слепое, жестокое дело, в котором судьба человека – нуль.

– Вы, наверное, ушли в партизаны?

– Я оказался в плену в первый же месяц войны, когда ни о каких партизанах и слуха не было.

– Странно, в высшей степени странно, – недоверчиво проговорил генерал Зигмаль. – А как вы относитесь к Германии вообще?

– Это великий и умный народ, – ответил Баранников. – Работая здесь, на заводе, я увидел, как высок технический уровень немецкой промышленности, какие прекрасные инженеры заняты в ней. – Он остановился и вдруг спросил: – Можно откровенно сказать о том, чего я здесь не понимаю?

– Ну, ну, интересно.

– Я буду говорить только о том, что известно мне, что я сам пережил и переживаю.

То, что война так обошлась со мной, я еще могу понять, но я отказываюсь понять, зачем я нужен Германии в состоянии получеловека.

– Что значит – получеловека? – Генерал многозначительно посмотрел на Гросса. – Я слышал, что вы здесь в весьма привилегированном положении.

Баранников улыбнулся:

– Весьма – это сказано излишне сильно. Да, последнее время я и мои присутствующие здесь коллеги живем относительно сносно. К нам возвращается ощущение человеческой жизни, и, ценя это, мы работаем в высшей степени добросовестно. Но до недавнего времени Германия обращалась со мной, как с примитивной скотиной, будто главным ее, Германии, интересом было меня уничтожить, а не сделать полезным немецкому народу. Вот этого я понять не могу.

Генерал Зигмаль слушал Баранникова› с явным любопытством, не замечая, как доктор Гросс посматривает на него с откровенным злорадством.

– Но вы сами сказали, что война – жестокая штука.

Да и как нам не быть жестокими, если мы все время наталкиваемся на происшествия вроде того, что случилось теперь на вашем заводе?

– Я имею в виду слепую жестокость и в слепоте своей – тотальную, – спокойно уточнил Баранников.

– Вы верите в победу Германии? – , неожиданно спросил Зигмаль.

Баранников на мгновение замялся, будто он не сразу решается сказать то, что хочет:

– Я верю в победу мира над войной, а от мира, какой бы он ни был, выиграют все народы.

– Вы, я вижу, не инженер, а дипломат, – усмехнулся генерал Зигмаль.

– Просто было время, лежа на нарах в бараке и в пещере, подумать обо всем этом на голодный желудок.

Генерал Зигмаль рассмеялся:

– Ну, видите, значит, уже полезно то, что вы пережили? Интересно, разделяют ли эти взгляды ваши коллеги? – Генерал посмотрел на инженеров.

Встал Шарль Борсак.

– Я лично целиком разделяю мысли русского коллеги и так же, как он, хочу честно служить немецкому народу.

– Я тоже, – вставая, сказал Гаек.

Генерал посмотрел на Магурского, который сидел с опущенной головой.

– А у Польши, как всегда, особое мнение? – спросил он.

Магурский медленно поднялся:

– Мое мнение, в общем, сходится с мнением моих коллег. Но, понимаете, у меня в Варшаве остались жена и дети. Почему же мне не дано право написать им, что я жив, работаю и, когда наступит мир, вернусь домой?

Магурский сел.

Генерал подумал о чем-то и обратился к Гроссу:

– У меня все.

Гросс вышел из угла кабинета, где он сидел все это время, и, приблизившись к столу, сказал:

– Я тоже хотел поговорить о последнем неприятном событии, но многое из того, что я хотел сказать, уже выявилось во время вашего разговора с генералом. Мне остается только просить вас, чтобы вы работали так же хорошо, как до сих пор, чтобы ни у кого не создавалось впе чатления, будто наш завод укомплектован одними саботажниками. Вы свободны.

Инженеры вышли.

– Ну, что вы думаете, генерал, об этих людях? – осторожно спросил Гросс.

Генерал приподнял плечи и сказал задумчиво:

– Умные, хитрые бестии, однако верить им хочется.

– Право же, – осмелел Гросс, – на человеческое отношение человек всегда отзывчив.

– У меня есть одна идея, – помолчав, сказал генерал Зигмаль. – Кажется, можно будет проверить, действительно ли они хотят добра Германии. Но я обдумаю это.

Инженеры возвращались на завод. Шарль Борсак на ходу крепко пожал руку Баранникову.

– Если бы я был президентом Франции, я бы тебе за этот разговор дал орден.

Военный. Честное слово!

– Никогда бы так не смог, – подхватил Магурский. – Ничего не знать, что будет, встать и спокойно провести эту милую беседу с волком, где что ни фраза, то с двойным смыслом.

– Хватит, товарищи, махать кадилом, – угрюмо отмахнулся Баранников. – Еще абсолютно неизвестно, что произойдет завтра. – И добавил как приказ: – Три дня диверсий не совершаем…

Утром Баранников по дороге на завод увидел Отто. Сперва он просто не поверил своим глазам. Отто стоял, прижавшись к стволу дерева. Косые лучи еще низкого солнца освещали его мертвенно белое лицо. В пещерах у всех такие лица, и Баранников привык к ним. Но здесь, среди позолоченных солнцем стволов дубняка, лицо Отто казалось страшным. Не менее страшно было и то, что Отто очутился здесь в такое тревожное время.

– Подойди сюда, – тихо сказал Отто. – Стань рядом, полюбуемся вместе природой. И слушай. То, что я скажу, исходит от майора Пепеляева. Принято решение начать активную борьбу.

– Неподходящее время, – тихо обронил Баранников.

– Именно потому и решили, – твердо и даже чуть с вызовом произнес Отто. – На террор мы ответим действием. У нас, честных немцев, нет иного пути доказать, что существует другая Германия. В общем, решение принято. Теперь слушай внимательно.

Наши товарищи построили рацию. Детали удалось добыть в цехах. Мы слушаем Москву. Могу тебе сообщить, что Советская Армия уже освобождает Польшу. И это тоже зовет нас к действию. Недели через две наша рация сможет и передавать. Будем устанавливать связь с внешним миром. Товарищей, которые работают на рации, зовут Вильгельм Кригер и Христиан Гальц. Запомнил?

– Да. Вильгельм Кригер и Христиан Гальц.

– Это на тот случай, если нас перебьют. Ты ведь понимаешь, что такое для всех нас связь с внешним миром?

– Понимаю.

– Мы тревожимся, что потеряли связь с вашей группой. Стеглик схвачен. Цейтр вынес решение, чтобы я попытался установить с вами связь.

– Как же ты вышел на поверхность?

– Сегодня я дежурный уборщик крематория. У меня все, товарищ Сергей. – Отто посмотрел на Баранникова своими спокойными глазами.

– Мы тоже не сидим сложа руки, – сказал Баранников.

– Я знаю. – Отто чуть заметно улыбнулся. – Поэтому я и пришел к тебе. Желаю тебе удачи и победы.

– И тебе тоже. Передай привет Пепеляеву.

– Передам. А теперь иди. До свиданья.

– До свиданья.

Баранников шел к заводу, и ему все время хотелось обернуться и еще раз увидеть Отто, но он не сделал этого. От волнения ему стало жарко. Он распахнул брезентовую куртку. Да, да, Отто прав, иного пути нет. Зачем он сказал Отто о неподходящем времени? А какое оно – подходящее? И тут же он принял решение: сегодня же возобновить прерванную работу. Сегодня же! И больше эту работу не прерывать!

Придя в цех, Баранников взял со стола первый попавшийся чертеж и отправился «на консультацию» к Шарлю Борсаку.

Склонившись над чертежом и водя по нему рукой, Баранников рассказал французу о встрече с Отто. Теперь и Шарль Борсак тоже запомнил две фамилии: Вильгельм Кригер и Христиан Гальц.

– А моя связь с Францией что-то оборвалась, – вздохнул Борсак.

– Я пускаю в ход операцию номер два, – сказал Баранников.

– Правильно. Я тоже думал об этом. Надо только предупредить Гримма…