Гримм вошел в цех быстрой, летучей походкой. Баранников сразу угадал, что инженер чем-то озабочен. Увидев, что Гримм направляется к нему, Баранников отошел к столу, где лежали чертежи, и склонился над ними. Гримм стал рядом, тоже склонился над чертежами и быстро заговорил:

– Сегодня ночью с завода увезли первую партию умерщвленных нами «фау». Я наблюдал за погрузкой. Но сколько увезли исправных! Я пришел к выводу, что мы не имеем права не думать о том, что «фау» делают не только в этом цехе, а еще и в одиннадцати секторах завода. Мы просто обязаны проникнуть и туда.

– Подождите, Гримм, не торопитесь, – сказал Баранников, рассматривая чертеж. Очень легко потерять даже то малое, что мы уже делаем. Но это малое, тоже стоит кое-чего. Сегодня увезли испорченных не меньше десяти. Так? Если принять самый минимальный расчет, что от «фау» погибает десять человек, – это значит, что мы уже спасли сотню людей, которые будут продолжать борьбу против нашего общего врага.

– Но мы обязаны спасти больше, – продолжал Гримм. – И мы это можем. В седьмом секторе есть люди, которые, я чувствую, пойдут за нами.

– «Чувствую» – это несерьезно. Людей надо знать хорошо, твердо, как свое имя.

Иначе мы поставим под удар и тех, кого сейчас считаем спасенными.

Гримм был явно недоволен возражениями Баранникова:

– Но придет час, товарищ Сергей, когда немецкая компартия спросит у меня: все ли вы сделали, что было в ваших силах? Как вы ответите на моем месте?

– Я отвечу утвердительно. Мы сейчас делаем все, что в наших силах.

– А я привык стремиться видеть далеко вперед;

– Я тоже стремлюсь к этому. Но в наших условиях смелость и быстрота действий – качества не самые главные. Умная осмотрительность и трезвый учет обстановки поважней. Особенно когда хорошее дело уже начато. Думая о новом шаге завтра, мы не имеем права спотыкаться сегодня.

Баранников замолчал. Молчал и Гримм. Посмотреть со стороны – задумались два инженера над каким-то мудреным чертежом.

Баранников коснулся локтем Гримма:

– Осторожней, как можно осторожней! Все время помните о тех ста, которых вы уже спасли. Хорошо?

Гримм кивнул и, помолчав, сказал:

– У меня для вас приятная новость. Вам передает привет Пепеляев.

– Он жив?

Гримм улыбнулся:

– С того света приветов не передают. Скоро он с вами свяжется.

Баранников крепко сжал руку инженера:

– Спасибо! Вы не представляете, какую радость вы мне доставили…

Гримм ушел, и теперь он шагал по цеху чуть медленней, в походке его была сама сосредоточенность…В это время Демка переживал очень тяжелые минуты. Он только собрался протопить печь, как в домик без стука вошел человек в штатском. Он молча обошел все комнаты и, убедившись, что никого нет, вернулся на кухню к Демке.

– Все на работе, – сказал Демка.

– Надо надеяться… – Человек в штатском смотрел на Демку и как-то странно улыбался. – А ты, я вижу, неплохо устроился?

– Что приказано, то и делаю.

– Еле тебя разыскал.

– А на что я вам? – глухо спросил Демка. Сердце его колотилось от предчувствия беды.

– Тебе привет от Шеккера.

– Как это – от Шеккерд? Он же умер.

– Вот именно. – Человек в штатском продолжал все так же странно улыбаться. – Он привет посылает тебе с того света и просит предупредить тебя, что и ты очень легко можешь туда попасть, если не будешь делать то, что тебе прикажут.

– Мне приказано стеречь дом, держать его в порядке…

– К тому, что передает Шеккер, я могу добавить, что выяснение обстоятельств его смерти еще продолжается. И тебе рано думать, что ты удачно выкрутился из той истории. – Человек в штатском выразительно помолчал. – Я буду приходить сюда каждый день, и ты будешь подробно рассказывать обо всем, что говорят жильцы этого дома. Я должен знать, кто из них с кем больше дружит, в чьей комнате и когда они собираются вместе. Вообще я должен знать все, что происходит в этом доме. Абсолютно все. Особенно меня интересует русский.

– Да они же со мной не разговаривают, – попробовал возразить Демка. – Они вообще как придут, сразу валятся спать. Какие еще там разговоры…

– Я надеюсь, ты понял все, что я сказал. И насчет Шеккера, и насчет легкой возможности для тебя встретиться с ним. Завтра я приду в это же время.

Человек в штатском ушел.

Демка продолжал растапливать печку, но руки его не слушались. Он ронял поленья и долго не мог зажечь спичку. Потом забыл открыть трубу, и весь дом наполнился едким дымом. Пришлось распахнуть окна. И снова у него начала сильней дергаться голова.

Как только инженеры вернулись домой, Демка прошмыгнул в комнату Баранникова и все ему рассказал.

– Ладно, иди пока к себе. Мы посоветуемся, что делать.

– Батя, они же меня убьют.

Баранников взял его за плечи:

– Сколько уж раз убивали, а мы с тобой всё живы да живы. А потом, знаешь, как народ говорит: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать».

Баранников видел, как напуган Демка, и нарочно говорил с ним спокойно и даже беззаботно. Но, когда Демка вышел, он тревожно задумался.

Когда свет был погашен, в комнатке Баранникова собрались все инженеры. Они обсуждали Демкину новость. После того как тщательно взвесили и обсудили все обстоятельства, пришли к выводу, что эта затея гестапо не больше чем профилактическая операция и что она никак не связана с их диверсией. Решили придумывать для Демки «подслушанные» им разговоры инженеров. Так, уже завтра он сообщит, что инженеры с недовольством говорили о том, что им за работу не платят денег, что все они обносились, бреются одной тупой бритвой и выглядят совсем не как инженеры, занятые в большом и важном деле…

Потом Баранников рассказал товарищам о своем разговоре с Гриммом. Все сошлись на том, что Баранников занял правильную позицию. Но думать о расширении диверсии следует.

Гаек и Магурский ушли в свою комнату. Баранников и Борсак улеглись на койки. За окном посвистывал ветер, в стекла с легким шумом бился метельный снег.

– В детстве я больше всего не любил грозу, – прошептал Борсак. – А с недавнего времени стал ненавидеть метель.

– Что здешняя метель, – отозвался Баранников. – Вот у нас на Урале метель – это да.

– В позапрошлом году я из-за метели напоролся в Париже на облаву. – Борсак повернулся на бок, лицом к Баранникову, и, подперев рукой голову, стал рассказывать: – Мы вдвоем приехали из Бордо в Париж с заданием ликвидировать одного опасного негодяя. Все шло по плану. Предатель и пикнуть не успел, как отправился к праотцам. Мы убили его в номере гостиницы. Он как сидел в ванной, так там и остался. Как было условлено, покинув гостиницу, мы разошлись в разные стороны, чтобы затем встретиться на вокзале и ехать обратно в Бордо. И вдруг метель, да такая, какая редко бывает в Париже, Снежные хлопья-крупные, влажные – залепляют глаза, набиваются за воротник. Под ногами холодный кисель. И вот в этой метели я нос к носу сталкиваюсь с отрядом гестаповцев. Облава, черт бы их взял! Не было бы проклятой метели, я бы их заметил издали и нырнул в первые ворота. А тут попался, как в западню. Бежать было бессмысленно. Документы мы оставили в Бордо, на всякий случай. Отвели меня в комендатуру, всю ночь допрашивали, били, но я выстоял. Гестаповцы до сих пор так и не знают точно, кто я. Судили меня, как беспаспортного. А когда узнали, что я инженер, отправили сюда. Пока я сидел в парижской тюрьме, мои товарищи связались со мной. И это уже они сумели подсказать кому надо мысль, чтобы меня как инженера по точной механике отправили в промышленность. – Борсак помолчал и спросил: – А ты в самом деле инженер?

– Да. Машиностроитель. На Урале работал.

– Где это?

– Ну, как тебе объяснить… Про Сибирь слышал?

– Еще бы!

– Ну, так вот, где-то там.

– Далекое у тебя, я вижу, путешествие… – уже сонным голосом проговорил Борсак и замолчал; как видно, уснул.

Действительно, далекое… Баранников невольно начал вспоминать весь свой невообразимый путь от Урала сюда, в эти чужие немецкие края. Все, что произошло с ним на этом пути, вспоминалось в связи с людьми, с которыми судьба сводила его в разное время. Вдруг вспомнился парень в клетчатой рубашке и тапочках – шофер, который сбежал, когда они пробивались к своим. Вспомнился солдат, которого они встретили в лесу. Баранников видел, как он погиб в последней перестрелке с мотоциклистами. А спустя секунду упал с наганом в руке председатель местного сельсовета, который только накануне прибился к их отряду. Как же их звали – и солдата этого и председателя? Но, как ни напрягал свою память Баранников, вспомнить не мог. От этого ему стало стыдно и горько.

А что было потом? Баранников словно торопился уйти от тех забытых им смертей…

Что же было потом? «Ах да, потом я умирал в сарае от раны, и спас меня русский воен ный врач. Его звали Роман Федорович. Да, именно Роман Федорович», – повторил про себя Баранников, радуясь, что имя этого славного человека он не забыл. Еще там был дядя Терентий. Романа Федоровича гитлеровцы расстреляли там же, возле сарая, а дядя Терентий, очевидно, сгинул уже в лагере.

Перед мысленным взором Баранникова проходили люди совсем недавнего времени.

Степан Степанович – строитель из Минска. Его расстреляли здесь, у подножия горы.

Штурман Грушко. Товарищ Алексей, руководитель подполья в лагере «Овраг» и здесь.

Вспомнилось, как однажды товарищ Алексей сказал: «Никто из нас ни при каких самых тяжелых условиях не имеет права думать только о себе. Мы все здесь связаны одной колючей проволокой». И вот нет и его…

Да, невообразимо далекий путь пройден от отцовской могилы в пограничном поселке до этого затихшего в ночи домика. И путь еще не окончен. Кто может сказать, что ждет нас впереди? Мы же не просто узники. Мы боремся, боремся…