Вопрос Пепе прозвучал в третий раз, едва они вышли из дому.

– Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

Кара была бледна и слишком молчалива, и это ему не нравилось.

– Наверное, я немного страшусь этой выставки.

Он взял ее руку и прижал к своему бедру.

– Я не оставлю тебя там ни на одну секунду – обещаю.

Она еле заметно улыбнулась:

– Знаю.

Они ехали по Монмартру. Зная интерес Кары к этому району, Пепе указывал ей на достопримечательности, решив про себя, что надо погулять с ней по улицам.

Она такая красивая сегодня. Впрочем, она всегда красивая. Она распустила волосы, и рыжие локоны веером падали на плечи. На Каре было простое черное платье под горло, с длинными рукавами. Широкий красный пояс свободно держался на бедрах. За ту неделю, что он отсутствовал, живот у нее увеличился, и беременность впервые стала заметна. Ему казалось, что от этого она стала еще красивее и привлекательнее.

– Что за художник выставляется сегодня? – спросила она, когда Пепе свернул на небольшую парковку позади выставочного салона.

– Сабина Коллард. Ты о ней слышала?

Кара покачала головой.

– Сабина Коллард, – повторила она.

Пепе смаковал то, как она произносит грассирующее французское «р». С ее ирландским акцентом это звучало особенно мило.

В галерее было уже полно людей. Крепко держа Кару за руку, Пепе повел ее к героине вечера.

Когда Сабина, молодая и сердитая на вид особа, увидела Пепе, она обняла его, поцеловала в щеку и начала трещать по-французски.

– Давай перейдем на английский, – сказал Пепе, он не хотел исключать Кару из разговора.

Сабина характерным для француженки жестом повела плечом:

– D’accord[19]. Очень рада тебя видеть. В студии мне тебя не хватало.

Как давно он там не появлялся? Да с тех пор, как к нему приехала Кара.

– Сабина делит студию с другими художниками, – пояснил Пепе Каре, сжавшей ему руку подобно тискам. Он незаметно потер большим пальцем ей запястье.

– Не скромничай! – воскликнула Сабина и сказала, обращаясь к Каре: – Ваш любовник – владелец студии. В этом здании раньше была гостиница. И это не «несколько» художников. Нас пятнадцать человек, мы там живем и работаем. И не платим за аренду, потому что ваш любовник – один из немногих настоящих покровителей искусства.

– Ну, полным отсутствием своих интересов это не назовешь, – вмешался Пепе, увидев, как поражена Кара. – Они не платят за аренду, но я получаю процент, когда они продают свои работы.

– Пять процентов! – фыркнула Сабина. – Едва ли это назовешь большим кушем, учитывая то, что почти все мы ничего не продаем.

– Я всегда могу повысить этот процент, – улыбнулся Пепе.

Тут на лице Сабины появилось радостное выражение.

– Ой, только посмотрите, кто здесь. Себастьян Ле-Гард. Я должна с ним пообщаться.

И шикарная француженка плавной походкой устремилась к толстячку с блестящей лысиной.

А Кара подумала, что, даже будь она прирожденной француженкой, все равно не смогла бы двигаться так же элегантно, как Сабина.

– Нет.

Кара повернулась к Пепе:

– Что «нет»?

– Нет, я не спал с ней.

– Я тебе этого не говорила.

– Но подумала. – Пепе протянул руку и ласково коснулся ее щеки. – Правда, есть вероятность, что кое-кто из моих прежних пассий может здесь объявиться.

– Всегда есть вероятность натолкнуться на твоих любовниц, стоит нам выйти из дому, – сказала Кара таким тоном, который ей самой показался излишне едким.

У нее нет права ревновать. После их «договора» Пепе вел себя с ней исключительно уважительно. Когда они куда-то ходили, он всегда был рядом, и его поддержка была для нее дороже всех денег на свете.

Неспроста ревность сравнивают с монстром. Мысли о том, что Пепе может быть с кем-то еще, заставляли Кару позеленеть от злости. Да она готова выцарапать глаза этой даме!

Но очень скоро ей придется найти способ, как жить с ревностью в душе.

Пепе хотел, чтобы они расстались друзьями. Сможет ли она примириться с тем, что ей останется лишь возможность бросать на него беглый взгляд? Откуда взять силы на то, чтобы любить человека всей душой и знать, что ответного чувства никогда не последует?

Что ее ждет? Только надежда на чудо.

А случаются ли чудеса?

Но даже если и не случаются, она знает одно: она не будет уподобляться своей матери, не будет вести себя так же, как мать вела себя с отцом. Что бы ни случилось, ее ребенок никогда не увидит того эгоистичного поведения, которое она наблюдала у своих родителей. Они с Пепе оба этого не допустят.

– Я не знала, что ты владелец студии, – сказала Кара, уведя разговор от темы любовниц. И вдруг острая боль пронзила ей живот.

– Ты в порядке? – Пепе заметил, как она сморщилась.

Вдохнув побольше воздуха, она кивнула.

– Ты уверена?

– Да. – Но Кара вспомнила, что у нее весь день болела спина, а она была так рада возвращению Пепе после недельного отсутствия, что выбросила это из головы.

– Я купил старую гостиницу несколько лет назад, – сказал Пепе. – И превратил ее в дом для художников, где они могут жить и работать. Грейс тебе наверняка говорила, что художники работают беспорядочно и большинство из них живет в бедности.

– Что заставило тебя так поступить?

Он на секунду сжал губы, прежде чем ответить:

– В мире искусства есть что-то невероятно свободное, и меня это привлекает. Я рос на Сицилии, а это означает жить… ну как бы в смирительной рубашке. Наверное, по этой причине я получаю удовольствие от полетов – это дает мне ощущение настоящей свободы. Я хотел создать художникам пространство для воплощения их мечты, чтобы они не беспокоились о том, где достать деньги для аренды помещения. Там живут только те, кого материально не поддерживает семья. И еще одно условие: художник должен обладать подлинным талантом.

– Это поразительно. – Кара была тронута.

– Да нет, – отмахнулся Пепе. – Для меня это своего рода вложение.

– Пять процентов? – подняла брови Кара.

Он засмеялся:

– Хеорхес Рамирес начинал в этой студии.

– В самом деле?

Пепе кивнул.

– Ты не перестаешь меня удивлять. – Кара покачала головой. – Ты постоянно носишься из одной страны в другую по делам семейного бизнеса, и тем не менее ты тратишь свое время и деньги на сообщество художников. – Кара хитро ему подмигнула. – Сколько раз ты позировал в обнаженном виде ради искусства?

Губы у него дрогнули.

– Да раз пять-шесть. Что я могу поделать, если являюсь первоклассной моделью?

Она подавила смех, взяла его за руку и сплела пальцы с его пальцами.

– А твоя семья знает, что ты делаешь для мира искусства?

– Не думаю, что им это интересно. Моя жизнь и раньше их не очень интересовала. – Он усмехнулся. – Скажем так: их всегда волновало, не попал ли я в какую-нибудь неприятность.

– Ты был озорником? – в тон ему спросила Кара.

– Да, я был очень-очень большим озорником. – Пепе наклонился и прошептал ей на ухо: – Когда мы приедем домой, я покажу тебе, какой я до сих пор озорник.

Каре сделалось тепло – оно охватило ее с головы до ног.

– Жду не дождусь этого момента.

Она заставила себя вернуть разговор на более безопасную почву.

– Как же ты вступил в семейный бизнес, когда твоя душа требовала другого?

Он пожал плечами:

– Отец умер. Луку с детства готовили к тому, что бизнес перейдет к нему, но никто из нас не ожидал, что папа умрет так рано. Лука занимался делами, пока я заканчивал университет, но я знал, что нужен ему. Было нечестно, чтобы он нес на себе весь груз ответственности. Я все детство валял дурака, так что пришло время повзрослеть. К тому же я мог отвлечься от печальных мыслей после смерти отца и от того, что со мной сделала Луиза.

У нее снова болезненно свело живот. Но спазм быстро прошел, так что она не поняла от чего, может, от упоминания имени Луизы.

– Думаю, твой отец очень тобой гордился бы, увидев тебя сейчас, Пепе Мастранджело.

Пепе посмотрел на нее, как ей показалось, удивленно, и его глаза сверкнули.

– Я очень горжусь тобой. И я знаю, что наш ребенок тоже будет гордиться.

Пепе не успел ответить, потому что к ним подошел Хеорхес Рамирес со своей красавицей женой Белиндой.

И снова резкая боль прострелила Каре живот. Физическая боль. На этот раз сомнений у нее не было.

Ее охватил ужас. Все, что она могла сделать, – это глубоко дышать.

– Не пьешь? – спросил Хеорхес, указав на стакан с апельсиновым соком в руке Пепе.

– Я за рулем.

– В таком случае ты сможешь отвезти нас с Белиндой домой, и мы…

Но Пепе уже не слушал Хеорхеса.

Кара сказала, что гордится им? Гордится? Такое простое слово, а грудь заполнилась легким и восхитительным чувством радости. Как это описать?

И вдруг его словно громом поразило – Кара способна доставить ему больше радости, чем кто-либо еще на свете. Он прятался сам от себя, поклявшись, что никогда больше не будет в положении жертвы. Все те женщины… Это был лишь способ забыться, бальзам для его самолюбия.

Кара же дала ему возможность почувствовать себя королем. Пусть только в ее глазах.

В какой-то момент он перестал прятать от нее свою сущность. Он не знал, где или когда – это происходило постепенно, в течение нескольких месяцев их новых интимных отношений. И даже после того, как она увидела реального человека за маской, она все равно заявляет, что гордится им.

Это – мнение единственной женщины на свете, которое имеет для него значение.

Потому что она… важна для него.

Мог ли он мечтать об этом?

– Пепе?

Шепот Кары вернул Пепе к действительности, и он сразу понял, что случилась беда.

Рука Кары, по-прежнему сжимавшая ему руку, – держала так крепко, что у него почти перестала циркулировать кровь, – сделалась липкой. Она мгновенно побледнела как полотно.

Он положил ладонь ей на лоб. Холодный и влажный.

– Кара?

Едва успев произнести ее имя, как она согнулась пополам и с мучительным криком упала на пол.

Страх окутал Пепе подобно плотному плащу. Впервые в жизни он был совершенно беспомощен.

«Скорая» неслась по улицам Монмартра, сирена выла, но для него это звучало как отдаленный шум, – так громко стучала кровь у него в голове.

Глаза Кары, полные боли и страха, смотрели прямо на него. Кислородная маска закрывала ей рот.

Пепе еле слышно шептал молитву. Он молился за их ребенка. Но сильнее всего – за Кару.

«Caro Dio[20], дай мне возможность сказать ей, как много она для меня значит», – молил он.

Пока они ждали скорую, Кара не отпускала его от себя, вцепившись в него.

И сейчас от него ничего не зависит. Судьба Кары и их ребенка были в руках кого-то еще. Если с ней случится что-нибудь ужасное…

Caro Dio… Он не мог даже помыслить об этом.

Кара боялась, что если откроет глаза, то узнает, что произошло.

Слышались приглушенные голоса, потом дверь закрылась.

Тишина.

Она знала, что она в больнице. Этот запах ни с чем не спутаешь.

И знала, почему она здесь.

– Кара? – Кто-то нежно смахнул слезинку с ее щеки.

Она открыла глаза и увидела Грейс, сидящую около кровати с застывшим лицом.

– Где Пепе?

– Он разговаривает с врачом. Он сейчас придет.

– Мне нужен Пепе.

Грейс сжала ей руки.

– Он скоро придет.

– Мне нужен Пепе! – почти завыла она.

Тогда, нарушая все больничные правила, Грейс улеглась на кровать рядом с Карой и крепко ее обняла. Кара рыдала навзрыд, и Грейс ее не останавливала.

Пепе, шатаясь, шел по коридору, стиснув в руке чашку с кофе, которую Лука сунул ему несколько часов назад. Когда он подошел к палате Кары, Грейс и Лука выходили оттуда.

– Она не спит?

– Не спала, но сейчас снова уснула. Для нее это спасение.

Слова Грейс звучали откуда-то издалека и резали слух.

Пепе смутно сознавал, что брат и невестка обмениваются взглядами.

Грейс взяла его за руку и пожала. Он поднял голову и увидел, что она плачет.

– Мы с Лукой поговорили… мы считаем, что Каре надо вернуться к нам.

– Нет. – Он отдернул руку.

Лука обхватил Пепе за плечи и отвел в сторону:

– Пепе, я понимаю, как тебе больно это слышать, но Каре необходимо быть с кем-то, кто ее любит, и этот человек – Грейс. Ты же сам мне говорил, что вы с Карой были вместе только из-за ребенка.

У Пепе даже не хватило сил, чтобы двинуть ему по физиономии.

«Вы были вместе только из-за ребенка…»

Как это может быть правдой?

Мозг отказывался думать.

Ему было больно.

Больно везде.

– Послушай меня, – сказал Лука так ласково, как никогда не говорил с ним раньше. – В такое время женщина нуждается в любви и сочувствии. Ваши отношения были временными. Кара и Грейс ближе друг другу, чем сестры. Грейс будет за ней ухаживать. Обещаю тебе.

– Она должна оставаться в больнице еще несколько дней, – тупо произнес Пепе. – У нее была серьезная операция. Ей нельзя никуда ехать. – Акушерам пришлось делать кесарево сечение, чтобы извлечь ребенка – их ребенка!

Хоть бы эти страдания пали на него, а не на Кару.

– Нам надо организовать похороны. Она не захочет уезжать куда-либо, пока мы не попрощаемся.

Лука поморщился при упоминании о похоронах.

– В чем дело? – взвился Пепе. – Ты что, думаешь, что я не попрощаюсь должным образом со своей дочерью только потому, что она родилась мертвой? Ты думаешь, что мы захотим забыть, что она существовала?

– Нет…

Лука побледнел. Тут между ними встала Грейс.

– Пепе, пожалуйста, прости нас. Мы хотим всего лишь, чтобы и Каре, и тебе было легче. Ты прав – Кара не захочет уезжать до похорон. Когда ей станет лучше, она сможет поехать со мной в Рим.

– Для Кары так будет лучше, – вставил Лука.

Пепе знал, что брат прав. Знал, пусть это и разрывало его на части.

Кара, конечно, захочет быть с Грейс, а не с ним.

Он кивнул и глухо произнес:

– Хорошо. Но только в том случае, если Кара этого захочет. Если она захочет остаться со мной, то ни один из вас не должен ее переубеждать.

Не дождавшись ответа, он прошел в палату, где лежала Кара, и сел у ее постели.

Она была такая бледная, что почти сливалась с белыми простынями.

Хорошо, что она спит. По крайней мере, во сне она ничего не помнит и ничего не чувствует.

Он с радостью отдал бы любой орган своего тела, если бы только это облегчило ее боль.

Кара очнулась и увидела Пепе – он сидел на подоконнике отдельной больничной палаты и смотрел в окно.

– Привет, – прошептала она.

Он обернулся и в один миг был около нее.

Выглядел он ужасающе. Все в том же смокинге, что и в галерее, но теперь безукоризненный смокинг помят. И весь он был помят.

Он ничего не говорил, просто взял ее руки в свои и поцеловал.

– Мне так жаль… – хрипло произнесла она.

Он сдвинул брови, но ничего не сказал.

– Я все думаю… наверное, я должна была знать, что не все у меня в порядке.

Он пальцем зажал ей губы и покачал головой. Лицо у него исказилось.

– Нет! Ты ни в чем не виновата. Это был разрыв плаценты. Ничего нельзя было сделать, чтобы это предотвратить. Ничего.

Кара сглотнула и отвернулась. В горле пересохло. Ей было тяжело дышать, тяжело лежать, как будто на нее навалили груз, который может ее раздавить.

Прошло несколько минут, может, и часов – она не знала. Все чувства у нее исчезли.

– Грейс говорила с тобой о том, чтобы ты вернулась с ней в Рим? – тихо спросил Пепе.

Кара снова на него взглянула и беззвучно, одними губами, сказала «нет».

– Грейс хочет сама за тобой ухаживать. Она считает, что ты захочешь быть с ней.

Кара посмотрела в его покрасневшие глаза. Он выглядел таким несчастным. Оно и понятно. Пепе тоже потерял своего ребенка. И он тоже страдает.

– А ты? – наконец выговорила она. – Что считаешь ты?

Он пожал плечами – это был жест отчаяния.

– Дело не во мне. Дело в том, что лучше для тебя.

Где-то в густом тумане, окутавшем ее мозг, промелькнула мысль о том, что их связь изначально была временной.

«Ничто не длится вечно», – подумала Кара.

Она не сомневалась, что Пепе позволил бы ей вернуться в его парижский дом, попроси его она.

Но он не просит ее вернуться к нему домой. Он предоставляет ей право выбора.

И она знает почему.

Каждый раз, когда он посмотрит на нее, он будет вспоминать о потере еще одного ребенка.

И каждый раз, когда она посмотрит на него, ее потеря сделается тяжелой вдвойне.

Он любил их ребенка, но не ее.

А она любила их обоих.

– Мне надо поспать, – прошептала Кара, высвободила руку из его руки и осторожно повернулась на бок.

Она слышала его дыхание. Тяжелое. Прерывистое.

– Значит, ты поедешь к Грейс?

Она кивнула, не в состоянии говорить.

Только услыхав, как закрылась дверь, сухость внутри достигла предела и хлынули слезы, намочив подушку.

Кара не почувствовала, как в руку вонзилась игла, и она провалилась в забытье.