Тапи Рам Ольми шагал по коридору жилого комплекса, построенного столетия назад. Апартаменты семейной триады Ольми-Секор, где ему назначил встречу отец, отыскались без особого труда. Дверь была отворена, за ней виднелся декор в стиле и вкусе прежних жильцов. Он хорошо изучил этот этап отцовской жизни. Перед самым Исходом семейной триаде пришлось покинуть Александрию – город Второго Зала. Здесь Ольми провел только три года, однако любил возвращаться сюда, как будто лишь эту квартиру считал своим домом.

Тапи еще не успел привыкнуть к стабильности мира вне городской памяти и яслей, и такая привязанность казалась ему курьезной. Но он свято верил: что бы ни делал отец, это хорошо и правильно.

Ольми стоял у единственного окна в просторной комнате справа от прихожей. Тапи молча вошел и стал ждать, когда отец заметит его.

Ольми повернулся. Тапи, крепкий и цветущий, сразу расстроился: по всей видимости, отец забросил омолодительные процедуры. Он сильно похудел и выглядел измученным. Он остановил на Тапи невидящий взгляд.

– Рад, что ты смог прийти.

– Я рад, что ты захотел меня видеть.

Ольми сделал несколько шагов вперед. Взгляд его сфокусировался, и он снова посмотрел на сына – ласково и в то же время слегка отчужденно.

– Прекрасно. – Это относилось к мелким деталям внешности, украшениям, заметным лишь тому, кто жил в собственноручно сконструированном теле. – Ты неплохо потрудился.

– Спасибо.

– Я так понял, ты передал Гарри Ланье мое послание… перед его смертью.

Тапи кивнул.

– Жаль, что не доведется послужить под его началом.

– Замечательный был человек. Обидно, что так неловко сложилась судьба двух мужчин, почти всю жизнь отдавших Гекзамону…

Тапи напряженно внимал, склонив голову набок.

– Буду счастлив, если ты кое-что передашь маме. Я ее не увижу.

– Она все еще в изоляции, – сказал Тапи. – Я тоже не смогу с ней встретиться.

– Ты все равно увидишься с ней раньше, чем я.

Тапи крепко сжал губы, но больше ничем не выдал волнения.

– Я, может быть, расстаюсь с вами насовсем. Не могу пока ничего объяснить…

– Папа, ты уже так говорил, – перебил Тапи.

– На сей раз у меня нет ни сомнений, ни другого выбора.

– Вот вернется Павел Мирский… – сказал Тапи, надеясь, что отец обратит это в шутку.

– Если удастся. – От улыбки Ольми у Тапи мороз пошел по коже.

– Папа, можно кое о чем спросить?

– Лучше не стоит.

Тапи кивнул.

– Я бы все равно не сумел ответить, – добавил Ольми.

– Могу я чем-нибудь помочь?

Ольми снова улыбнулся, на этот раз ласково, и легонько кивнул.

– Да. Твой новый пост – в Седьмом Зале?

– Да.

– Ты вот что скажи. Я сам пытался это выяснить, но безуспешно. Ваше оружие только по яртам стреляет? Или и по людям может?

– На стрельбу по людям оно не запрограммировано.

– Значит, по людям не будет палить ни при каких обстоятельствах?

– Вручную можно перепрограммировать на огонь по любой цели. Но это надо сделать заблаговременно.

– Не надо, – сказал Ольми.

– Что?

– Именно так. Не надо перепрограммировать на стрельбу по людям. Понимаю, эта просьба может повредить твоей карьере, но она единственная.

Тапи сглотнул и уперся взглядом в пол.

– Папа, я все-таки должен задать один вопрос. Ты собираешься нарушить закон. – Он протянул руку, коснулся отцовского запястья. – Ты уверен, что это послужит на благо Гекзамону?

– Да, – сказал Ольми. – Думаю, по большому счету – да.

Тапи попятился.

– Если так, не надо больше ничего говорить. Все, что смогу, я сделаю. Но если будет хоть малейший намек на… если… – На лице юноши отражались гнев и смятение.

Ольми закрыл глаза и сжал руку сына.

– Если будет хоть тень подозрения, что я лжец и предатель, перепрограммируй.

– Что-нибудь еще? – угрюмо спросил Тапи.

– Я уже благословил тебя.

– Я хоть когда-нибудь узнаю?

– Если у меня будет один-единственный шанс, я все тебе расскажу.

– Папа, ты идешь на смерть?

Ольми покачал головой.

– Не знаю.

– Что передать маме?

Ольми вручил ему блок.

– Вот это.

Тапи сунул блок в карман, шагнул к отцу и порывисто обнял его.

– Не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу, чтобы насовсем. В тот раз я не смог этого сказать. – Он отступил, и Ольми увидел на его щеках слезы.

– Боже мой, – тихо вымолвил он. – Ты умеешь плакать.

– Разве это плохо?

Ольми коснулся слезинки пальцем и сказал:

– Нет. Я всегда жалел, что разучился.

Они вышли из квартиры, и Ольми запер дверь. В коридоре они молча кивнули друг другу и быстро зашагали в противоположные стороны.

«Твой сын очень похож на тебя», – напомнил о себе ярт.

– Даже чересчур, – сказал Ольми вслух.