В последний день своего пребывания на Земле Ланье наслаждался физическим трудом – колол дрова для кухонной печи (скорее, украшения интерьера, нежели предмета необходимости). Ставил на чурбан железный клин, от души бил по нему кувалдой, укладывал дрова в поленницу. Солидный, освященный веками ритуал.

Время от времени он заглядывал в кухню, где Карен пекла хлеб, и к полудню получил свежую краюху.

– Нынче я уже обхожусь без малюток-помощничков. – Он показал на настенный календарь, где краснела метка. К этому дню должны были раствориться последние микроскопические дистанционные лекари.

– Надо бы поговорить с Крайстчерчем насчет осмотра. – Золотисто-зеленые глаза Карен проследили за его рукой.

– А что толку? Все равно имплант не уберут. Они упрямы, а я еще упрямей! Даешь бойкот врачебной тирании Рэса Мишини!

Карен улыбнулась. Видимо, она устала спорить.

– Вкусный хлеб. – Ланье поморщился, натягивая сапоги, – пока колол дрова, он обнаружил у себя обновленные мышцы. – От одного аромата можно снова возлюбить этот мир.

– Старый английский рецепт с хунаньскими добавками. – Карен достала из печи вторую буханку. – Мама его называла Хлебом Четырех Единств. – Она положила буханку на лоток печи. – Хочешь пройтись?

Ланье кивнул.

– После такой работенки невредно размять ноги и продышаться. Не хочешь присоединиться?

– Еще четыре каравая. – Карен взяла его за руку, чмокнула в щеку и нежно, заботливо провела ладонью по седой щетине. – Ступай. Когда вернешься, будем обедать.

По короткой тропке он обогнул дом и углубился в хвойный лес, в двадцатом веке чудом избежавший вырубки под корень. Повсюду изгибались папоротники; зеленый ковер был весь в брызгах золота, падавших сверху сквозь переплетение ветвей. В кустах и кронах деревьев хлопотали пичуги.

Пройдя километра два, он ощутил слабость. Еще через несколько шагов в правой половине тела возникли оцепенение и тупой зуд. Намокло под мышками, ноги задрожали, как у больной собаки. Пришлось остановиться и опереться на альпеншток. Вскоре ноги и вовсе подломились, и он сел – даже не сел, а упал – на старый замшелый пень.

Правая сторона тела. Левое полушарие мозга. В левом полушарии было сильное кровоизлияние…

– А где же помощнички? – произнес он тонким от боли, почти детским голосом. – Что ж вы меня так подвели?

На лицо упала тень. Ланье сидел скорчившись, не мог даже поднять голову. Кое-как повернув ее, он увидел Павла Мирского, стоявшего метрах в двух, не дальше.

– Гарри. Теперь ты можешь пойти со мной?

– Не возьму в толк, почему я скис. Помощнички…

– Наверное, они неэффективны.

Сознание быстро меркло.

– Не знаю.

– Не самый лучший тип. Не тальзит. Псевдотальзит.

– Врачам виднее.

– Ничто человеческое не совершенно. – Мирский говорил очень спокойно, однако не приближался к Ланье. Даже не спрашивал, нужна ли помощь.

А Ланье уходя, не прихватил коммуникатор.

Боль почти сгинула, остался только черный туннель, лязгающие в памяти двери.

– Пора, да? Ты здесь потому, что пора?

– Ты скоро запишешься в имплант. Но ты этого не хочешь.

– Нет. Но почему – сейчас? Я не ждал…

Мирский опустился на колено и пристально поглядел на него.

– Сейчас. Ты умрешь. И можешь это сделать либо их способом – и тогда получишь новое тело, – либо по-своему. А для этого нужно пойти со мной.

– Я… не понимаю. – У Ланье заплетался язык. «Ужасно. И прежде было ужасно, и теперь… Карен…»

Мирский печально покачал головой.

– Гарри, идем. Там – приключения. Удивительные открытия. Решай скорее. Очень мало времени.

«Некрасиво».

– Вызови помощь… пожалуйста.

– Не могу. Я ведь сейчас не здесь. То есть, я здесь, но на этот раз не физически.

– Пожалуйста.

– Решай.

Ланье закрыл глаза, чтобы не видеть туннеля, но тщетно. Он уже едва сознавал, где он и что с ним происходит.

– Ладно, – согласился он даже не шепотом – мыслью. На веки легло что-то теплое, и он ощутил, как лезвие (не причиняющее боли, просто острое) входит в голову и, как кожуру с картофелины, снимает оболочку мыслей; на краткий миг исчезло само «я», но лезвие не остановилось… Затем процесс приобрел обратное направление: все возвращалось на свои места, но уже на иной основе, как будто Ланье был слоем краски, снятым со старого холста и перенесенным на новый… хотя он не ощущал этого холста, как и земли под ногами, никакой тверди, ничего, кроме «рисунка» и необъяснимой связи с Мирским, который уже не походил на себя и вообще на человека. Свет, который видел Ланье, уже не был светом, а слова, которые он слышал, не были словами…

Ланье повалился набок, круша папоротники и срывая кору с гнилого пня. Полузакрытые глаза остекленели. Правая рука согнулась, пальцы скрючились и тут же расслабились. Легкие несколько раз конвульсивно сжались и замерли. Сердце билось еще несколько минут, но и оно наконец затихло. Имплант не пустовал, но Гарри Ланье был мертв.