По причинам, ведомым только ему и его советнику, президент не пожелал останавливаться в государственных апартаментах Нексуса под куполом, предпочтя наемное жилье – маленькую и скромно декорированную квартирку в здании Пятого Века Путешествия, которое примыкало к дендрарию в километре от купола. Спустя четыре часа после выступления Мирского, Фаррен Сайлиом дал там аудиенцию Корженовскому, Мирскому, Ольми и Ланье. Держался он при этом сугубо официально. Очевидно, подавлял гнев.

– Извините за прямолинейность, – пиктами просигналил он Корженовскому, – но за всю мою жизнь в Пути и на земной орбите… я ни разу не видел такого вероломства! И это – избранные граждане Гекзамона!

Корженовский отвесил легкий поклон, лицо его помрачнело.

– Свои предложения я выдвинул неохотно и под нажимом, – сказал он. – Разве это не очевидно?

– Насколько я могу судить, всему Нексусу необходимы тальзитские процедуры, – заявил Фаррен Сайлиом, массируя пальцем переносицу. Он глянул на Ланье с таким видом, будто хотел небрежно мигнуть ему: дескать, я вас не задерживаю – и перевел взор на Мирского. – Гекзамон считается прогрессивным обществом, правда, с некоторыми изъянами духовного свойства… но мне не верится, что наши труды могут иметь столь далеко идущие последствия.

– Вы на распутье, – сказал Мирский.

– Это вы так утверждаете.

– Правдивость моего рассказа очевидна, – возразил Мирский.

– Не так уж очевидна для того, кто десять лет противостоит натиску сторонников открытия Пути. Для того, на чьей стороне стоял Инженер, хоть это и кажется сейчас невероятным.

Ланье сглотнул и спросил:

– Можно сесть?

– Разумеется, – кивнул Фаррен Сайлиом. – Прошу извинить, но на моих манерах сказывается раздражение. – Президент велел соорудить кресло для Ланье, а затем, будто спохватившись, для себя и всех остальных. – Разговор потребует времени, – пояснил он Корженовскому.

– Я человек практичный, – продолжал Фаррен Сайлиом. – Настолько практичный, насколько это необходимо для главы нации мечтателей и идеалистов. Да, именно таков народ Гекзамона. Но, помимо идеалов, необходима трезвая голова, необходима сильная воля. Нам уже довелось столкнуться с испытаниями Пути. Мы едва не погибли в войнах с яртами, а ведь с тех пор прошли столетия – достаточный срок для неприятеля, чтобы разработать новую тактику. Мы считаем, что они оккупировали весь Путь. Или нет?

С этим согласились все, кроме Ланье. Он себе казался карликом среди гигантов. Да еще и старым. Пятым колесом.

– Так вам понятна причина моего замешательства? – спросил Фаррен Сайлиом Корженовского.

– Да, господин президент, понятна.

– Так объясните же! На вас посмотришь – сама искренность. Готовы ли вы поклясться именем Всевышнего, Звездами, Роком и Пневмой, что не участвуете в заговоре поклонников вашего детища и весь этот эпизод не ваша инсценировка?

Несколько секунд Корженовский глядел президенту в глаза, выдерживая почтительную паузу.

– Клянусь.

– Простите, что подвергаю сомнению вашу честность, но мне необходима полная ясность. Вы ожидали возвращения господина Мирского?

– Я бы не назвал это ожиданием. Скорее, предчувствием.

– Вы уверены, что Путь причинит ущерб, о котором говорилось?

– Я говорил не об ущербе, господин президент, а о препятствии, – вмешался Мирский.

– Как ни назовите… Так уверены? – Фаррен Сайлиом буравил взглядом Корженовского.

– Да.

– Вы знаете, что большинство телепредов и сенаторов относятся к вам с глубочайшим уважением, но в данном случае ваши мотивы могут вызвать подозрения. Львиную долю жизни вы отдали разработке механизмов Шестого Зала и строительству Пути. Вы вправе гордиться тем, что однажды изменили курс истории Гекзамона. Вполне понятно, что после реинкарнации и Погибели вас не удовлетворяет новое положение вещей. Лично мне известно, что вы никоим образом не старались воодушевить наших неоге-шелей. – Президент заметно успокоился. Разминая кисти рук, он опустился в кресло среди собеседников. – Господин Ольми, скажите, если мы откупорим Путь, война с яртами возобновится?

– Думаю, да.

«Вот оно», – отметил про себя Ланье.

– А если мы Путь не откроем, господин Мирский, то тем самым воспрепятствуем благородным устремлениям наших далеких потомков?

– Потомков врех разумных существ в этой Вселенной, господин президент.

Фаррен Сайлиом откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

– Я могу воспроизвести в памяти некоторые эпизоды вашего выступления. Уверен, большинство телепредов и сенаторов именно этим сейчас и занимаются. – Он поморщился. – Процедура голосования по этому вопросу, видимо, будет непростой. Нам еще не приходилось устраивать референдум для всего Гекзамона. Вам понятны проблемы?

Мирский отрицательно покачал головой.

– С вашего позволения, я их перечислю. Процедуры голосования на Пухе Чертополоха и орбитальных объектах сильно отличаются от земных. На Земле большинство граждан способны голосовать лишь физически. Но для этого потребуется не один месяц. Мы попросту не готовы. В космосе любой гражданин может поместить в городскую память, в mens publica[31], специального дубля. Дубли собираются в единое целое и по процедуре, подробно изложенной в конституции Гекзамона, за две-три секунды голосуют по любому вопросу, хотя закон дает им гораздо больше времени на размышления. Гражданин, если пожелает, вправе раз в день модернизировать своего дубля, изменить его отношение к вопросу – ведь дубль выражает не свое мнение, а хозяйское. Все это лишь дело техники. А с точки зрения общественной политики, мы, открывая Путь только ради его уничтожения, раздражаем тех, кто хочет оставить его в покое, чтобы избежать конфликта с яртами. И, определенно, мы не удовлетворим желающих отвоевать Путь. И ярты будут бешено сопротивляться, это несомненно, ведь они наверняка могут потерять больше, чем когда-то потеряли мы. Господин Ольми, я прав?

– Да.

Фаррен Сайлиом сложил руки на груди.

– Не знаю, как на эту проблему посмотрят наши земные граждане. И вообще, смогут ли ее осмыслить. Ведь для большинства старотуземцев Путь – концепция весьма туманная. Землянам пока недоступны городские хранилища памяти и библиотеки. Я даже предвижу, как неогешели, упирая на законы Возрождения, полностью отсекут Землю от референдума, и это будет особенно неприятно.

– Земные сенаторы будут стоять насмерть, – сказал Ланье.

– Законы Возрождения сейчас не действуют, но их еще никто не отменял. – Фаррен Сайлиом развел руками. – Насколько я ориентируюсь в сегодняшних настроениях Гекзамона, сторонников открытия Пути примерно столько же, сколько и противников. В подобных случаях не исключены социальная конденсация и коалесценция, ведущие к ускоренному формированию мощных группировок и даже, возможно, к преобладанию неогешелей в Нексусе. И тогда мне придется либо выполнять их требования, либо уйти в отставку со всем кабинетом. Эти проблемы не только ваши, друзья мои. Вы их взвалили на мои плечи, и не могу сказать, что я вам за это благодарен. А также не могу предугадать итоги голосования. Нас ожидает множество препятствий и сложнейших решений, и теперь, когда джинн выполз – или вырвался? – из бутылки…

Фаррен Сайлиом встал и послал на монитор серию пиктов.

– Господа, если вы согласитесь задержаться на несколько минут, то к нам присоединится еще один старотуземец. Наверное, господину Мирскому удастся его вспомнить. Ведь вы когда-то были соратниками, товарищами по оружию, перед Погибелью, в составе воинских частей, напавших на Пух Чертополоха. После Погибели он вернулся на Землю и поселился в крае, который теперь зовется Анатолией.

Мирский смиренно кивнул. Ланье пытался вспомнить уцелевших русских из окружения Мирского – всплыло всего два-три имени. Резкий, суровый замполит Белозерский… Самоуверенный и хладнокровный Горский, старший инженер Притыкин…

Полыхнул экран монитора, и Фаррен Сайлиом велел двери отвориться.

– Господа, это господин Виктор Гарабедян, – с торжественно-выжидательной ноткой заявил он.

«Надеется, что этот человек изобличит Мирского», – сообразил Ланье.

В комнату вошел худой, седой, слегка сутулый блондин. На его руках виднелись чудовищные шрамы. Полузакрытые глаза слезились. «Лучевая болезнь, залеченная тальзитцем. Должно быть, сразу после войны он возвратился в Россию».

Гарабедян окинул взглядом комнату. Он был явно не готов к этой встрече. При виде Мирского глаза его засветились, по лицу скользнула ироничная улыбка. Мирского же будто паралич хватил.

– Товарищ генерал, – произнес Гарабедян.

Мирский встал и приблизился к старику. Несколько секунд они стояли в шаге друг от друга, затем Мирский протянул руки и обнял Гарабедяна.

– Виктор, что с тобой стряслось? – спросил он, держа старика за плечи, но не привлекая к себе.

– Длинная история… Надо же, а ведь я ожидал увидеть дряхлого старца. Меня не предупредили, что ты остался прежним. Господин Ланье, я его узнал, но, надо сказать, он возмужал, не тот юноша…

Фаррен Сайлиом сложил руки на груди.

– Мы не сразу нашли господина Гарабедяна. Понадобилось несколько часов.

– Я поселился как можно ближе к Армении, – сказал Гарабедян Мирскому. – Лет через пять-шесть родина совсем очистится, и тогда вернусь насовсем. Служил в милиции, в российских силах Возрождения. Участвовал в Американском Освобождении, воевал против Гекзамона. Это и войной-то назвать нельзя… Знаете, как бывает: схватятся пацаны за палки и ну валтузить врача или учителя… Когда все это кончилось, подался я в фермеры. Ну, а вы где были, товарищ генерал?

Глаза Мирского обежали комнату, на них блеснули слезы.

– Друзья, нам с Виктором необходимо поговорить.

– Они хотят, чтобы я вам задал несколько вопросов.

– Да, только наедине. Вернее, втроем. Гарри, вы нам понадобитесь. Не возражаете? Нужна комната. – Мирский посмотрел на президента.

– Можете воспользоваться одним из моих кабинетов, – предложил Фаррен Сайлиом. – Но мы, конечно, запишем беседу…

От глаз Ланье не укрылась перемена в лице Мирского. Черты обострились и еще больше походили на ястребиные. Спокойствия в них поубавилось. Он стал неотличим от того Павла Мирского, с которым Ланье встретился на Камне сорок лет назад.

– Я бы хотел минутку переговорить с господином Ланье, – произнес Корженовский, – а потом он присоединится к вам.

Президент увел двоих гостей в другую секцию своего временного обиталища.

– Господин Ланье… – начал Корженовский.

– Это Мирский.

– А вы сомневались?

– Нет, – ответил Ланье.

Приведя Ланье в широкий цилиндрический коридор, президент кивнул ему. Ланье, чувствуя себя весьма неуютно, проследовал за Мирским и Гарабедяном в кабинет и остановился рядом с ними. Там из пола рос круглый столик, его окружали три стула-протея. Едва ощутимо пахло свежим снегом и соснами: следы прежнего дизайна, догадался Ланье.

Теребя фуражку узловатыми пальцами в розовых и белых пятнах, Гарабедян разглядывал давнего боевого друга младенческими глазами, какие бывают у глубоких стариков. Никаких иных эмоций, кроме замороженного удивления, не читалось в этих глазах.

– Гарри, Виктор был рядом со мной, когда на Картошку… то есть, на Пух Чертополоха, напали ударные космические части, – сказал Мирский. – Он был рядом со мной, когда мы капитулировали, и потом, в те нелегкие времена, помогал… В последний раз мы виделись незадолго до того, как я вызвался лететь с гешелями. Я смотрю, Виктор, жизнь тебя не баловала.

Гарабедян не отрывал от него глаз – стоял неподвижно, приоткрыв рот. Наконец повернулся к Ланье.

– Вы не остались молодым, – сбивчиво произнес он по-английски, – в отличие от некоторых. Но генерал Мирский…

– Уже не генерал, – тихо поправил Мирский.

– … совсем не изменился, разве что… – Гарабедян снова воззрился на однополчанина и перешел на русский: – После того как вас пытались убить, вы закалились.

– Тебе крепко досталось, Виктор?

Ланье снова увидел на лице Мирского выражение отстраненной восприимчивости и ощутил, как холодок сковывает челюстные мышцы.

– Долгая это была жизнь, Павел. И настрадался я вдосталь, и смертей навидался, но боль уже попритихла. А ты такой молодой… Это взаправду ты?

– Нет, – ответил Мирский. – Не совсем тот, которого ты знал. Виктор, я прожил несравнимо больше твоего. И тоже многого насмотрелся. И поражений, и побед.

Гарабедян жалко улыбнулся и помотал головой.

– Все, Павел, все на свете встало с ног на голову. С молоком матери я впитал ненависть к туркам – и вот женат на турчанке. Она маленькая и смуглая, и у нее длинные седые волосы. Не из горожанок, как первая моя жена, но подарила мне красавицу дочь. Я теперь крестьянин, выращиваю для Гекзамона особые растения.

– Разве ты не этого хотел? – спросил Мирский.

Гарабедян пожал плечами и сардонически улыбнулся.

– Чем не жизнь? – Он схватил Мирского за руку и ткнул ему в грудь изувеченным пальцем. – Ты! Теперь ты должен рассказать.

Мирский смущенно посмотрел на Ланье.

– Гарри, вам надо вернуться к остальным. Виктор, ответь господину Ланье. Я Павел Мирский?

– Ты же сам сказал, что не совсем, – ответил Гарабедян, – но я так не думаю. Да, господин Ланье, это Павел. Так и передайте президенту.

– Передам, – пообещал Ланье.

Мирский широко улыбнулся.

– А теперь, Виктор, садись. Вряд ли ты поверишь, что с украинским хлопцем могло случиться такое…