Мирский (а считать этого человека Павлом Мирским было проще всего, по крайней мере, сейчас) стоял рядом с Ланье на крыльце и высматривал огни шаттла. В густом ночном мраке продолговатыми мазками серебрянки поблескивали звезды. Природные механизмы самоочищения уже убрали из атмосферы почти все следы огромных пожаров; источников загрязнения осталось мало, а техника Гекзамона была автономной и экологически чистой.

Огни появились не в небе, а на дороге, и двигались они вверх по склону, к дому. Ланье недовольно пожевал губами и буркнул, повстречав вопросительный взгляд русского:

– Моя жена. – Он надеялся увезти гостя до ее возвращения.

Видавший виды планетоход – модификация ветеранов Камня – прошуршал колесами по гравиевой дорожке и замер у стены дома. Электромотор умолк. Карен выбралась из кабины, в свете прожекторов увидела на крыльце Ланье и помахала рукой. Он помахал в ответ, при виде жены острее ощутив свой возраст.

В их совместной жизни было десятилетие-другое, когда они старели вместе. Потом терапия – та самая, от которой он отказался, – вернула ей молодость, и теперь Карен выглядела самое большее на сорок.

– В городе была, – крикнула она по-китайски, доставая вещмешок из заднего багажника ПТХ. – Обдумывали идею искусственного сообщества, ну и засиделись… – Она увидела русского и застыла у крыльца, покусывая нижнюю губу. Чуть позже огляделась по сторонам и, не обнаружив других машин, озадаченно посмотрела на мужа.

– Это гость, – сказал он. – Его зовут Павел.

– Мы незнакомы. – Мирский спустился, протягивая руку. – Павел Мирский.

Карен вежливо улыбнулась, но в ней уже проснулся инстинкт опасности.

– Как самочувствие? – спросила она мужа, глядя в пустоту и морща лоб.

– Прекрасно. Его зовут Павел Мирский, – повторил Ланье с нарочито драматичной интонацией.

– Знакомое имя. Это не тот ли русский офицер, что натворил дел на Камне, а потом сбежал по Пути? Не он? – Ее глаза обвиняюще впились в Ланье. «Что тут происходит?» – читалось на ее лице. Она знала Мирского по историческим хроникам. Ланье не повезло.

– Надеюсь, я вам не помешал, – сказал русский.

– Это его сын? – спросила она у Ланье.

Ланье отрицательно покачал головой. Карен стояла на ступеньке, сложив руки на груди.

– Ты уверен, что тут все в порядке? Не разыгрываешь? – Она поднялась еще на одну ступеньку и обратилась к Ланье на китайском: – Кто этот человек?

Ланье ответил тоже по-китайски:

– Кажется, это действительно тот самый пропавший русский. Он вернулся и рассказывает очень странные вещи. Я его повезу к Корженовскому.

Карен медленно прошла около русского, рассматривая его и пожевывая нижнюю губу.

– Как он сюда попал?

Мирский глядел в пустоту.

– Этого я еще не объяснял, – сказал он. – Лучше подождать, когда все закончится.

– Вы никак не можете быть Мирским, – произнесла Карен. – Если вы не дурачите моего мужа, значит, все, чему нас учили, – ложь.

– Никакая это не ложь, – возразил русский. – И я рад наконец познакомиться с вашим мужем, которого всегда считал умным и проницательным человеком, прирожденным лидером. Я вас обоих поздравляю.

– С чем? – опешил Ланье.

– С тем, что вы нашли друг друга.

– Спасибо, – буркнула Карен, чья подозрительность быстро перерастала в гнев. – Гарри, ты еще не угощал нашего гостя?

Она понесла вещмешок в дом.

– С минуты на минуту сядет шаттл. Мы перекусили и выпили пива.

При упоминании о пиве русский блаженно улыбнулся.

Карен уже возилась в кухне. Чуть позже из зашторенного окна, выходившего на крыльцо, донеслись ее слова:

– Мы хотим отобрать в Крайстчерче два-три десятка деревенских вожаков и студентов-политологов. – Она говорила спокойно, видимо, решила сменить тему. – Отправим их в Ось Торо, организуем что-то вроде коммуны прямо в городской памяти. Цель – создать прочнейшие общественные связи, для чего обычно требуется не год и не два. Если получится, ребята будут действовать как одна семья. Ты только вообрази политика, который и с коллегами, и со всеми избирателями связан чувством родства! Разве не здорово?

Ланье вдруг ощутил усталость. Ничего уже не хотелось, только бы лечь на старую кушетку у камина и закрыть глаза.

– Шаттл. – Мирский вытянул руку. По ту сторону долины замелькали белые вспышки, затем сверкнули над верхушками деревьев огни. Карен вернулась на крыльцо и обеспокоенно посмотрела на мужа.

– Черт побери, что ты затеял?! – спросила она вполголоса. – Куда собрался?

Ланье указал подбородком вверх.

– На Камень. – Грань между нереальным и реальным таяла. Происходящее казалось невероятным, окружающий мир – зыбким. – Когда вернусь, не знаю.

– Нельзя тебе одному. А я лететь не могу, завтра должна быть в Крайстчерче. – Она растерянно смотрела на Ланье. Карен была отнюдь не глупа, просто до нее иногда не сразу доходило. Она явно понимала, как все это странно и, наверное, важно. – Может, ты мне потом все объяснишь, с Камня?

– Попытаюсь.

…Они стартовали, взмыли над темной Землей. Люди комфортно устроились в белом салоне-протее. За черным иззубренным горизонтом, над горными вершинами, на бескрайнем лугу, усыпанном золотыми цветами, Ланье обрел свободу. Он не летал уже много лет и почти позабыл это ощущение.

Как только тупой нос шаттла устремился прямо вверх и картина за прозрачной оболочкой изменилась, подавленность и страх уступили место другим чувствам. Космос…

Как чудесно просто мчаться в тонкой воздушной дымке, позабыв обо всем на свете! Полет – это волшебный сон, пласт сознания, лежащий выше грубой реальности бытия и ниже черного зева смерти.

Русский сидел через проход от Ланье и глядел прямо перед собой с таким видом, будто картины космоса наскучили ему давным-давно. Он не казался ни задумчивым, ни озабоченным, и Ланье не решался спросить, что он сейчас испытывает и чего ждет от Корженовского и от своей встречи с Камнем.

Если он Мирский, то возвращение на Пух Чертополоха не может не поднять в его душе бурю чувств. Ибо в последний раз он высаживался на Камне в составе русских сил вторжения под градом снарядов и лазерных выстрелов, и эта атака, возможно, была прелюдией к Погибели.

«Если ты – Мирский, – подумал Ланье, – то надо понимать так, что с момента бегства и до своего непостижимого появления ты ни разу не видел Землю».

Шаттл летел ровно, не затрачивая, казалось, никаких усилий, и потому ощущение нереальности не развеивалось. «Если ты Мирский, то где ты побывал с тех пор? И что повидал?».