Эдгар Ларсен жил на окраине Вествуд-Виллидж и, разумеется, был сильно удивлен, увидев меня у себя около девяти вечера. Я вернулся домой после визита в потерявшую покой «Симфонию», снял одежду Лероя, переоделся в собственную и проглотил пару сандвичей, а уж потом разыскал листочек, который вручила мне Марсия Роббинс, с адресом Ларсена. Почему-то он не казался мне человеком, который мог жить в таком месте, но, возможно, он откладывал деньги себе на черный день.

На нем была клетчатая рубашка с открытым воротом и зеленые вельветовые брюки. Со своими роскошными черными усами, бронзовой от загара лысиной и крупными белыми зубами, которые я по-прежнему ассоциировал с могильными камнями, он напоминал мне первопроходцев, которые зарабатывали сказочное состояние на каких-нибудь каучуковых плантациях в Малайе или где-то в другом экзотическом месте, а затем возвращались к старушке Англии, приобретали себе где-то в захолустье старинный замок и жили припеваючи, ну а соседи, естественно, злословили, что такой выскочка совратил не только местную почтмейстершу, но вдобавок с десяток порядочных женщин.

— Привет, Рик, — обрадованно загудел он. — Вот так сюрприз! Входите же и разрешите приготовить вам чего-нибудь выпить.

— Благодарю.

Я прошел следом за ним в дом. Внутри все оказалось гораздо лучше, чем можно было предположить снаружи: покои состояли из трех частей — большая общая комната, спальня и ванная.

— Садитесь. — Он жестом указал на кушетку. — Что предпочитаете, бурбон или скотч?

Он отворил погребок, встроенный в разделяющую стенку, за которой скрывалась кухонька.

— И что же это принесло одинокого охотника в мои владения в столь поздний час? — весело осведомился он.

Я понаблюдал за тем, как он старательно приготавливает нам напитки, добавляя в них аккуратные кубики льда. Надо было видеть, с какой тщательностью он сравнивал их количество, — ни дать ни взять хирург, орудующий за операционным столом и проверяющий пульс больного, прежде чем взяться за скальпель.

— Пара вещей, — ответил я. — У меня не было возможности осведомиться, не получили ли вы записку с утренней почтой, потому что Барбара Дун все время находилась поблизости.

— Весьма тактично с вашей стороны, Рик, я вам за это благодарен.

Он осторожно принес мой стаканчик к кушетке, как это сделал бы пьяный официант, внезапно вынужденный обслужить клиента.

— Один бурбон со льдом!

Он с явным облегчением вздохнул, когда я принял на себя дальнейшую судьбу стакана, затем вернулся за собственным. Я молча ожидал, пока он благополучно не преодолеет опасное расстояние между погребком и креслом. Надо было видеть, какое облегчение отразилось на его физиономии, когда он опустился в кресло.

— Черт подери, вы совершенно правы: я получил сегодня такую записку! Хотите взглянуть?

— Конечно.

— Она в спальне. Извините, на минутку?

Он опустил осторожно бокал на пол рядом с креслом, затем поднялся. А секунд через тридцать возвратился с запиской. Я развернул ее и прочитал:

«Вы не лучше, чем шлюха, делами которой управляете. Пришло время расплачиваться за прошлые грехи. Отдайте двадцать тысяч долларов на благотворительность в течение двух последующих недель, или же ваша карьера будет закончена».

Я снова сложил записку и поднял на него глаза. Он внимательно наблюдал за мной, держа свой стакан обеими руками.

— Надо думать, что другого шантажиста, столь пекущегося о благе человечества, просто не существует! — сказал я, ухмыляясь.

— В этом нет ничего забавного, — возразил он раздраженно. — Поскольку речь идет о моих кровных деньгах, Рик. Начать с того, что мне весьма трудно их зарабатывать!

— Обратите внимание на такой момент: шантажист желает, чтобы благотворительность выиграла за счет вашей неосторожности, но Барбару Дун наказывают за ее грехи.

— Как я считаю, это все части одного плана, — заговорил он более напористо, — той самой схемы, о которой я говорил вам вчера. Они охотятся на Бэбс, разумеется. Но они опасаются сосредоточивать свои нападки на ней одной, потому что в этом случае их намерения были бы чересчур очевидными.

— Так вы предполагаете, что магнитные ленты находятся у Марсии Роббинс и Харви Маунтфорта? — спросил я педантично. — А их целью является создание невыносимой обстановки для Барбары Дун, чтобы она была вынуждена согласиться вторично выйти замуж за Маунтфорта?

— Правильно!

— А шантажирование вас — всего лишь мера предосторожности, чтобы отвлечь в сторону подозрения?

— Конечно, — тут он шумно зевнул, демонстрируя два ряда своих крупных могильных камней, — ну и получили огромное удовольствие, отвесив мне такую оплеуху.

— Я хочу поговорить с Маунтфортом, — сказал я. — Вы не знаете, где он живет?

Ларсен пожал плечами:

— Нет, с тех самых пор, как он стал экс-мистер Дун! Но если вы желаете побеседовать с ним сегодня вечером, могу поспорить, что вы найдете его в доме Бэбс.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что Бэбс находится на обеде в студии и не вернется домой до утра. А это значит, что весь дом в распоряжении малютки Марсии. Могу поспорить, что они с Маунтфортом сейчас развлекаются на ковре в гостиной.

— Пожалуй, стоит попытаться, — кивнул я, — если только они ответят на дверной звонок.

— Вам об этом не придется беспокоиться, Рик. — У него затрепетали усы. — Вот вам мой ключ от входной двери.

— Спасибо… Кстати, Сюзанну Фабер тоже шантажируют. Ей предложено пожертвовать дом на нужды благотворительности в течение двух последующих недель, в противном случае…

— Возможно, эти двое внебрачных ублюдков все же не развлекаются на ковре в большой гостиной, — сурово произнес он. — Пожалуй, они просто лежат там в истерике при мысли о том, что мисс Фабер и я свихнулись к этому времени от горя.

— Барбара Дун звонила вчера утром Сюзанне и сказала ей, что магнитные ленты находятся у меня, ну и что я стал прирабатывать шантажом, — сообщил я совершенно равнодушно.

— Это сказала Бэбс? — Он вытаращил глаза. — Фабер, видимо, рехнулась!

— Я ей сказал, что звонил кто-то другой, назвавшись Барбарой Дун.

— Это сука Роббинс, кто ж еще? — рявкнул он.

— Есть еще один кандидат — вдова Рейнера, — напомнил я.

— Кто? — Он с минуту оторопело смотрел на меня. — Я даже не знал, что он был женат!

— Она ненавидела его самого и всех его клиентов, — продолжал я, — потому что все они, по ее словам, были безнравственными, отвратительными, развращенными.

Я с минуту помолчал, чтобы до него дошло значение сказанных мною слов.

— Она эмоционально неуравновешенная, чтобы не сказать большего. Я бы сказал, что все эти записки вполне соответствуют ее эмоциональному настрою.

— Ну-у… — Его палец с идеально наманикюренным ногтем углубился в черные джунгли над верхней губой. — Полагаю, мне не стоит спорить с экспертом, Рик, но я все же по-прежнему ставлю на комбинацию Роббинс — Маунтфорт.

— Я задался целью все выяснить! — упрямо произнес я. — Мне слишком дорого обошлось участие в этом расследовании, и сегодня необходимо во всем разобраться.

— На самом деле? — Он с неприкрытым восхищением взглянул на меня. — Вы действительно предполагаете, что сумеете это сделать, Рик? Сегодня, я имею в виду. В таком случае у вас совсем немного времени.

— Времени более чем достаточно… Вы не против, если я воспользуюсь вашим телефоном?

— Сколько угодно, старина! Аппарат на полочке над погребком.

Я прошел к перегородке, нашел телефон и позвонил домой доктору Сулливану. Прошло несколько минут, прежде чем ответили.

— Доктор Гаррет Сулливан? — формально осведомился я.

— Да.

Услышав его отрывистое «да», я порадовался, что я не один из тех несчастных, обращающихся к нему по поводу серьезной травмы или непреодолимого желания выброситься из окна.

— Это Рик Холман!

— Итак?

— Если виноват в вашей вчерашней бессоннице, то я счел своим долгом… сегодня сделать все, чтобы вы выспались, доктор.

— Не понимаю? — Голос его прозвучал настороженно’. — Что это означает?

— Означает, что я почти уверен, что вы совершенно правильно диагностировали психическое состояние Карен Рейнер, — сказал я. — Я уверен, что она забрала магнитные ленты из офиса мужа, а теперь пытается использовать их для какого-то причудливого «морального шантажа», чтобы заставить бывших пациентов своего супруга расплатиться за их прежние грехи.

— О?..

Наступила напряженная тишина; мне показалось, это продолжалось очень долго, затем он сказал:

— Не могу сказать, что я рад это слышать, мистер Холман. Бедная Карен! Но я должен признать, что испытываю огромное чувство облегчения. Вчера вечером вы меня страшно переполошили, поэтому крайне признателен за этот звонок. Вы же понимаете, что любой врач оказался бы легко уязвимым в подобной ситуации, а уж человек моей профессии — особенно.

— Именно поэтому я и посчитал необходимым позвонить вам сегодня же, доктор.

— Вы уже виделись с нею? — спросил он деланно равнодушным тоном.

— Нет еще, но, располагая теми доказательствами, которые у меня есть, теперь я не дам ей никакой возможности отвертеться.

— Понятно… — После недолгого колебания он спросил: — Это означает полицию?

— Нет. Единственно, что необходимо мне, — это уничтожить записи. Раз это будет сделано, мои клиенты будут удовлетворены, да и я тоже. Не сомневаюсь, доктор, что вопрос о судебном преследовании даже не возникнет.

— Рад это слышать!

Он подождал и, убедившись, что я не собираюсь ничего добавлять, сочувственно произнес:

— Ну что ж, еще раз благодарю за звонок, мистер Холман, поверьте, я это оценил.

— Мне это доставило удовольствие, — ответил я в тон ему. — Спокойной ночи, доктор!

— Спокойной ночи, мистер Холман.

Я положил трубку на место, обернулся и увидел, что черные усы беспокойно вздрагивали.

— Проклятие, Рик! — заворчал Ларсен. — Вы говорили так, как будто уже все решено. Но это же не вдова Рейнера…

— Нет. Ну и что из этого? Мой бизнес — расставлять ловушки и вносить смуту в души людей, Эдгар, — ответил я с легким смешком.

— Вы хотите сказать, что разыграли его? — Его пальцы сами собой потянулись к усам. — Но зачем?

— Если он не отреагирует на все ловушки и сомнения, которые я приготовил для него, — бодро объяснил я, — то это значит, что для него они явились неоспоримым фактом, и эту ночь он будет спать спокойно. А вот если он отреагирует иначе, дорогой мой Ларсен?..

— Ну и что тогда? — заворчал он еще громче. — И перестаньте говорить загадками, как в какой-то старинной мелодраме, хорошо? Ведь здесь речь идет и о моем деле!..

— Это докажет, что он отнюдь не честный человек, так?

— Да идите вы к черту! Надеюсь, что Маунтфорт не забыл прихватить с собой дробовик, так что разнесет вам затылок в один момент!

— Эдгар, — я неодобрительно покачал головой, — ну разве можно так говорить?

Впервые в жизни я почувствовал себя специалистом, нанятым для того, чтобы раздобыть улики для начала бракоразводного процесса, когда припарковал машину за квартал от дома Барбары Дун и двинулся неслышной походкой по подъездной дорожке. Слова Ларсена о том, что эта пара занимается любовью на ковре гостиной, приобрели в моем сознании гиперболические размеры, а излишне живое воображение тут же предложило графическую интродукцию сюжета.

Я воспользовался ключом Ларсена от входной двери, чтобы проникнуть в дом, и бесшумно закрыл за собой входную дверь.

Когда я проходил мимо кабинета, направляясь в передний холл, из-под его двери не просачивался свет, но зато он горел в гостиной. Естественно, я широко распахнул дверь и стремительно вошел внутрь.

Единственный обитатель, правильнее сказать — обитательница этой комнаты посмотрела на меня. Так вот она выронила книгу, которую читала, и быстро перевернулась на живот.

— Вы всегда лежите на ковре в такой позе, когда читаете? — спросил я с любопытством.

— Убирайтесь! — произнесла она, задыхаясь от ярости. — Какое право вы имеете вот так врываться в дом и… и…

— Если бы я знал, что вы имеете обыкновение читать книги лежа на ковре в костюме Евы, я бы непременно постучал, — солгал я. — А где же Харвей?

— Откуда, черт возьми, мне знать, где он?! — возмутилась она. — И почему вы не торопитесь убраться отсюда, пока я не вызвала полицию?

— Для этого вам придется подняться, — задумчиво произнес я, — и пройти через всю комнату к телефону, верно? — Я только что не облизнулся. — Валяйте, вызывайте полицию, милочка! А я сяду и обожду их приезда. Игра стоит свеч, уверяю вас!

От ярости у нее все тело дрожало. От этого зрелища на улице бы замерло всякое движение. У Марсии Роббинс были всюду столь соблазнительные округлости, они бы совратили любого святого. Особенно впечатляющими были два упругих холма у основания ее спины. Именно в этот момент я понял, что заставило Харвея Маунтфорта столь часто пользоваться французским окном в кабинете. На его месте я бы делал то же самое, даже не стал бы тратить времени на проверку, заперто ли оно на шпингалет или нет.

— Вы, должно быть, родом с Гавайев? — спросил я уважительно.

— Что?

Ее глаза яростно сверкнули.

— Это же видно даже без юбки, сплетенной из травы.

Ее перестало трясти, она на несколько минут зажмурилась, но я все равно чувствовал, что злоба буквально сочится из всех пор ее великолепного тела.

— Уйдете вы отсюда или нет?! — Она поперхнулась, ее душило сознание собственного бессилия. — Прошу вас, наконец!

— Я заглянул сюда ради небольшого разговора, — признался я. — Вам не стоит волноваться, Марсия, ведь вы видите, я ни капельки не смущен.

— Вы не смеете…

От нахлынувшего вновь приступа ярости она отчаянно заколотила ногами по ковру.

Я невозмутимо уселся на ближайший стул и закурил.

— Что нового? — осведомился я.

— Ну ладно! — процедила она сквозь плотно стиснутые зубы. — Придет и мой черед, Холман, а когда такое случится, уж я…

— Не сомневаюсь, мы найдем, о чем поговорить, — перебил я ее, — у нас есть темы, представляющие живейший интерес для нас обоих.

Она растерянно посмотрела на меня, издала звук, похожий на рыдание, затем закрыла лицо ладонями.

Я прищелкнул пальцами:

— Например, общие знакомые. Какой-нибудь симпатичный скандальчик, это ведь всегда бывает интересно… Давайте поговорим, к примеру, об Эдгаре Ларсене, а? Мы с ним знакомы, но он мне не приятель, так что я не стану переживать, если мы с вами растерзаем его на кусочки. Он же не ваш друг. Но вам это, очевидно, уже известно?

Она осторожно подняла голову и недоверчиво посмотрела на меня, но мои слова ее явно заинтересовали.

— Припомните ту теорию, которую я обрисовал совсем недавно. Вам и Харву. Ну, о том, что продырявить голову доктору Сексу мог сам Харв, а потом вы вместе с ним похитили ленты из кабинета доктора Секса и занялись бизнесом вымогательства? Догадываетесь, кто автор этой теории? — Я улыбнулся во весь рот.

— Ларсен? — напряженно спросила она.

— Верно!

Я рассказал ей, как мнимая Барбара Дун позвонила Сюзанне Фабер и сообщила, что шантажистом являюсь я и как ей следует использовать своего силача приятеля, дабы тот «убедил» меня отказаться от подобных планов. Рассказал ей и про Карен Рейнер тоже. Она слушала все это напряженно и сосредоточенно.

— Итак, — наконец подошел я к финалу, — по моему мнению, голос мнимой Барбары Дун принадлежал либо Карен Рейнер, либо вам. Вообще-то я рассчитывал застать здесь старину Харва, поскольку уверен, что он не так скрытен, как вы, и я собирался его хорошенько разозлить, чтобы в запальчивости он кое-что мне выложил…

— А почему вы считаете, что это должна быть либо вдова Рейнера, либо я? — холодно осведомилась Марсия. — Во-первых, откуда вы знаете, что Фабер говорит правду? Что она все это не придумала?

— Это не она, — твердо заявил я. — Иначе чего ради она со своим мускулистым телохранителем стали бы поджидать меня вчера вечером на пороге моего дома?

— Об этом я ничего не знала. Но существует и альтернатива: Фабер говорила правду.

— Вот это чистая бессмыслица. Начнем с того, для чего Барбаре Дун было меня нанимать, а после этого немедленно звонить Фабер и просить ее прибегнуть к услугам своего телохранителя, чтобы напугать меня?

— Возможно, нанять вас посоветовал ей кто-то другой, тот же Ларсен. И ей пришлось с этим согласиться. Если бы Барбаре в руки попали эти ленты, она бы тут же усмотрела превосходную возможность поквитаться с Фабер. Именно из-за нее произошел развод. Барбара обнаружила, что Харвей обманывал ее с Фабер. Неужели вы об этом не знали?

— Нет, — сказал я, — но все же чего ради она захотела бы шантажировать Ларсена, помимо Сюзанны Фабер?

— По той же самой причине, по которой она притворилась, будто шантажируют ее, — заявила Марсия. — Чтобы отвлечь подозрения.

— Все это хорошо, но я по-прежнему считаю шантажисткой Карен Рейнер.

— Меня абсолютно не интересуют ваши предположения. Я хочу одного: чтобы вы немедленно убрались отсюда.

— Если вы попросите меня об этом вежливо, я так и быть смогу отвернуться, пока вы сходите за халатом или чем-то другим.

— Большое дело! — Она злобно сверкнула глазами, но тут же спросила: — Вы говорите серьезно?

— Конечно, но если вы попросите вежливо и мило.

Она скрипнула зубами:

— Рик, пожалуйста, не могу ли я сходить за халатом?

— Почему же, конечно! — улыбнулся я. — А я посижу здесь с закрытыми глазами, пока вы сделаете это.

— Но если вы по забывчивости откроете глаза, обещаю, что я вырежу у вас сердце тупым ножом! — мило прощебетала она.

Я действительно зажмурил глаза, до меня долетали едва различимые звуки, как будто бы где-то скреблась мышка, затем захлопнулась дверь. Я снова раскрыл глаза и закурил сигарету, потом подошел к телефону и осторожно приподнял трубку. Раздались два тихих щелчка: это Марсия закончила набирать номер на параллельном аппарате наверху, в трубке раздался телефонный гудок, потом загудел сам Харвей Маунтфорт.

— Харви? — заговорила Марсия очень тихо, но напористо. — Слушай! Здесь Холман. Вошел в дом минут пятнадцать назад. Барбара, должно быть, дала ему свой ключ.

— То, что ему требуется, — это добрый удар по носу! — свирепо заявил Маунтфорт. — Я сейчас приду и сделаю это.

— Нет! — запротестовала она. — Именно этого он и хочет. Он ищет тебя. Оставайся в стороне, слышишь, Харв?

Она быстро передала ему содержание нашего разговора, а когда закончила, на другом конце провода воцарилась тишина.

— Теперь ты понимаешь, Харв? Я не знаю, чего добивается Холман, но я ему не доверяю. Так что держись подальше от него, слышишь?

— Слышу, Марсия, — медленно ответил он. — Но до меня не доходит. Какого черта он собирается делать?

— Говорю тебе: я не знаю! — нетерпеливо бросила она. — Но я сейчас спущусь к нему и постараюсь выяснить. Потом перезвоню, о’кей?

— О’кей, — хмыкнул он и положил трубку.

Я дождался, когда она тоже положит трубку, и аккуратно поместил свою на рычаг. Разговор оказался пустым, единственной фразой, показавшейся мне значительной, был вопрос Харвея: «Какого черта он собирается делать?» — поскольку, откровенно говоря, я сам не знал, что на него ответить.

Я прошел в передний холл и уже практически приоткрыл входную дверь, когда услышал позади себя возмущенный голос:

— Разве хорошо так поступать, Рик Холман?

Обернувшись, я увидел Марсию Роббинс. Она стояла у подножия лестницы.

Черный шелковый халат был плотно затянут вокруг ее талии.

— Вы уже уходите, даже не попрощавшись со мной? — Стекла ее очков возмущенно блеснули. — Разве так делают, Рик Холман?

— Я знаю, когда следует удалиться, — ответил я ей печально. — Когда я вытащил пустышку, вот когда.

— О чем это вы толкуете?

Я вышел на крыльцо, решительно закрыл за собой дверь и прошел к машине. Неожиданно в голове моей мелькнула одна мысль, которая заставила меня вернуться и позвонить в звонок. Дверь отворилась так быстро, что были все основания предположить, что моего возвращения ожидали.

Руки Марсии дернули за пояс на талии, черный халат соскользнул к ее ногам, предоставив мне возможность полюбоваться глубокой впадинкой между ее грудями и крутым изгибом бедер.

— Почему бы вам не вернуться назад с холода, Рик? — спросила она мягким чувственным голосом. — Возможно, мы найдем общий язык?

— Я вернулся, чтобы задать один вопрос, — пояснил я. — Что происходит между вами и Харвеем Маунтфортом такого, что заставляет его без конца врываться к вам сквозь французское окно? Ларсен уверяет, что это секс, но, когда я только что об этом подумал, решил, что это бессмыслица. Мне это напоминает комедийный эпизод в старых порнографических фильмах. Старина Харв мог бы разыгрывать подобные сцены, но это совершенно не ваш стиль.

Она снова завернулась в свой халат беспомощным жестом, как будто подумала, что ее обнаженное тело не способно отвлечь меня от работы, что же, дескать, еще остается бедной девушке?

— Вы… — Губы у нее предательски дрожали. — Вы и ваши грязные мысли!..

— Значит, раз он врывается в кабинет не для того, чтобы быстро поразвлекаться на ковре, — грубо заговорил я, — так чего же ради он тогда является? Может быть, у вас есть общие интересы? Не так ли?

Ничего не ответив, она резко захлопнула дверь у меня перед носом. Немного подождав, я снова пошел к машине и направился домой.

В доме стояла мертвая тишина, когда я выдвинул ящик бюро и достал свой тридцать восьмой вместе с наплечной кобурой. По большей части, когда я оказываюсь по ночам в доме один, дом мой по-приятельски перешептывается со мной, но, очевидно, к оружию у него такое же отношение, как и у меня: дом нервничает. Когда ты берешь с собой пистолет, то знаешь, что тебе будет необходимо в кого-то стрелять. И эта мысль действует на меня угнетающе, хотя я каждый раз неизвестно кого заверяю, что делаю это только для самозащиты. А мое подсознание тут же задает еще один противный вопрос: «Так ты уверен, что кто-то первым собирается выстрелить в тебя?»

Я закрыл глаза всего на мгновение и совершенно ясно представил себе, как один неортодоксальный психиатр пробирается на четвереньках сквозь заросли тростника, с завидным упрямством надеясь добраться до дичи. А тут другой малоопытный охотник, видя, как что-то движется в зарослях, без раздумий стреляет в него. И после этого моментальный переход: другой охотник, настойчиво следящий за головой психиатра с помощью мощного оптического прицела, выжидает в сотне ярдов от него удобный момент, чтобы спустить курок. На таком расстоянии убийство человека теряет свою специфику, его можно даже сравнить с уничтожением назойливого муравья…

Я заставил себя потрясти головой и сказать себе, что все это ровным счетом ничего не значит. Возможно, Рейнер был убит преднамеренно, но, возможно, и нет. В данный момент я не мог с уверенностью сказать, как это было на самом деле. Но мой ум безжалостно заявил, что если он был убит, то возможно и еще одно убийство.

Я перестал прислушиваться к внутреннему голосу и выскочил поспешно из дому, чтобы сесть в машину.

Я нажал на тормоза на красной подъездной дороге дома в Бел-Эйр приблизительно в полночь и бегом поднялся на ступени парадного портика. Все окна были темными, поэтому я нажал на кнопку дверного звонка и не снимал с нее палец. Секунд через тридцать, когда ничего не произошло, я потерял терпение и стал барабанить кулаками по двери. Она содрогалась под моими ударами, стараясь показать, что не привыкла к такому грубому обращению, так что под конец я ударил по ней плечом — и пораженная таким неуважением дверь распахнулась. Я нащупал выключатель, вошел в передний холл и зычно закричал: «Карен! Карен?»

Ответа не последовало, поэтому я заглянул в гостиную, но она была пуста.

Я заглянул поочередно во все комнаты, выкрикивая ее имя. Когда я поднимался по лестнице, последние проблески разума уговаривали меня, что Карен куда-то уехала, — возможно, навестить старого друга, или посмотреть кинофильм, или же провести несколько деньков с сестрой на Лонг-Бич. Существовал миллион логических объяснений тому, почему ее нет дома. Но ни одно из них ровным счетом ничего не значило, потому что где-то в тайниках моего мозга, куда никогда не добирались резонные соображения, таилась уверенность, что Карен наверняка дома, так что рано или поздно я ее разыщу.

Я нашел ее в ванной комнате рядом со спальней. Она лежала в ванне, откинув голову на бортик. Лицо Мадонны из цветного стекла было бескровным, темные глаза были широко открыты и выжидательно смотрели на меня, как если бы каким-то образом я знал ответ на ее вопрос. Ее потрясающе красивое тело было холодным как камень, даже холоднее воды, в которой она лежала. Я запустил пальцы в ее коротко постриженные волосы и осторожно приподнял голову. На выложенном кафелем полу темнела густая лужа, а на облицованной кафелем стенке был розовый след в тех местах, куда долетели кусочки мозга…

Кто-то выстрелил ей в затылок с близкого расстояния из крупнокалиберной винтовки.