Боб Саути! Ты — поэт, лауреат

И представитель бардов, — превосходно!

Ты ныне, как отменный тори, аттестован:

это модно и доходно.

Ну как живешь, почтенный ренегат?

В Озерной школе все, что вам угодно,

Поют десятки мелких голосов,

Как «в пироге волшебном хор дроздов[9];

Когда пирог подобный подают

На королевский стол и разрезают,

Дрозды, как полагается, поют».

Принц-регент[10] это блюдо обожает.

И Колридж-метафизик[11] тоже тут,

Но колпачок соколику мешает:

Он многое берется объяснять,

Да жаль, что объяснений не понять.

Ты дерзок, Боб! Я знаю, в чем тут дело:

Ведь ты мечтал, с отменным мастерством

Всех крикунов перекричав умело,

Стать в пироге единственным дроздом.

Силенки ты напряг довольно смело,

Но вмиг на землю сверзился потом.

Ты залететь не сможешь высоко, Боб!

Летать крылатой рыбе нелегко, Боб!

А Вордсворт наш в своей «Прогулке»[12] длительной —

Страниц, пожалуй, больше пятисот —

Дал образец системы столь сомнительной,

Что всех ученых оторопь берет.

Считает он поэзией чувствительной

Сей странный бред; но кто там разберет,

Творенье это — или не творенье,

А Вавилонское столпотворенье!

Да, господа, вы в Кезике[13] своем

Людей получше вас всегда чурались,

Друг друга вы читали, а потом

Друг другом изощренно восхищались.

И вы сошлись, естественно, на том,

Что лавры вам одним предназначались.

Но все-таки пора бы перестать

За океан озера принимать[14].

А я не смог бы до порока лести

Унизить самолюбие свое, —

Пусть заслужили вы потерей чести

И славу, и привольное житье.

В акцизе служит Вордсворт[15] — всяк при месте;

Ваш труд оплачен — каждому свое.

Народ вы жалкий, хоть поэты все же

И на парнасский холм взобрались тоже.

[16]

Вы лаврами скрываете пока

И лысины и наглость, но порою

Вы все-таки краснеете слегка.

Нет, я вам не завидую; не скрою —

Я не хотел бы вашего венка!

Притом ведь лавры получают с бою:

Мур[17], Роджерс, Кэмбел, Крабб и Вальтер Скотт —

Любой у вас всю славу отобьет.

Пусть я с моею музой прозаичной

Хожу пешком — а ваш-то конь крылат!

По да пошлет вам бог и слог приличный,

И славу, и сноровку. Как собрат,

Я воздаю вам должное — обычный

Прием, которым многие грешат! —

Едва ль, на современность негодуя,

Хвалу потомков этим заслужу я.

Но тот, кто лавры хочет получить

Лишь от потомства, должен быть скромнее:

Он сам себе ведь может повредить,

Провозгласив подобную идею.

Порой эпоха может породить

Титана, но как правило — пигмеи

Все претенденты. Им, читатель мой,

Один конец — бог ведает какой!

Лишь Мильтон, злоязычьем уязвленный,

Взывал к возмездью Времени — и вот,

Судья нелицемерный, непреклонный,

Поэту Время славу воздает.

Но он не лгал — гонимый, угнетенный,

Не унижал таланта, ибо тот,

Кто не клевещет, кто не льстит, не гнется,

Всю жизнь тираноборцем остается[18].

О, если б мог восстать, как Самуил[19],

Он, сей старик, пророк, чей голос властный

Сердца монархов страхом леденил!

О, если б он воскрес, седой и страстный!

Глаза слепые он бы обратил

На злобных дочерей. Но и несчастный

Не льстил бы он ни трону, ни венцу,

И не тебе, моральному скопцу,

[20]

Преступник Каслрей[21] — лукавый, ловкий,

Ты холеные руки обагрил

В крови Ирландии. С большой сноровкой

Ты в Англии свободу придушил.

Готовый на подлейшие уловки,

Ты тирании ревностно служил,

Надетые оковы закрепляя

И яд, давно готовый, предлагая.

12. Или так:

Не мог бы он стать низким лауреатом,

Продажным презренным Искариотом[22].

Когда ты говоришь парадный вздор[23],

И гладкий и пустой до омерзенья,

Льстецов твоих — и тех смолкает хор.

Все нации с усмешкою презренья

Следят, как создает словесный сор

Бессмысленного жернова круженье,

Который может миру доказать,

Что даже речь способна пыткой стать.

Гнусна твоя бездарная работа:

Одно старье латать, клепать, чинить.

Всегда страшит твоих хозяев что-то,

И это — повод нации душить.

Созвать конгресс[24] пришла тебе охота,

Чтоб цепи человечества скрепить.

Ты создаешь рабов с таким раденьем,

Что проклят и людьми и провиденьем,

Ну, что о сущности твоей сказать?

Имеешь ты (или, верней, Оно)

Две цели: удушать и угождать.

Кого и как — такому все равно:

Привык он, как Евтропий[25], услужать.

В нем, правда, есть достоинство одно —

Бесстрашие, но это уж не смелость,

А просто чувств и сердца омертвелость.

Куда бы я глаза ни обратил,

Везде я вижу цепи. О Италия!

Ведь даже римский дух твой погасил

Сей ловкий шут, презренная каналия!

Он ранами Ирландию покрыл,

Европа вся в кровавой вакханалии,

Везде рабы и троны, смрад и тьма,

Да Саути — их певец, плохой весьма.

Но, сэр лауреат, я все ж дерзаю

Сей скромный труд тебе преподнести.

Особой лести я не обещаю —

Я ближе к вигам и всегда почти

Цвет желто-голубой[26] предпочитаю.

До ренегатства мне не дорасти,

Хоть без него живется многим худо —

Тем, кто не Юлиан[27] и не Иуда…