Епископ Беркли[477] говорил когда-то:

«Материя — пустой и праздный бред».

Его система столь замысловата,

Что спорить с ней у мудрых силы нет,

Но и поверить, право, трудновато

Духовности гранита; я — поэт,

И рад бы убедиться, да не смею,

Что головы «реальной» не имею.

Весьма удобно мир предполагать

Всемирным порожденьем солипсизма;

Подобная система — благодать

Для произвола и для эгоизма…

Но искони мешает мне мечтать

Сомненье — преломляющая призма

Великих истин; портит мне оно

Духовности небесное вино.

А что же в результате? Несваренье

Иллюзий, представлений и мечтаний,

Гипотез беспокойное паренье,

Туман философических скитаний

И самое неясное скопленье

Сортов, явлений, видов, сочетаний.

Вселенная — большой клубок проблем,

Доселе не разгаданных никем.

Возник ли мир по Ветхому завету

Иль сам собой, без божьего труда, —

Мыслители не вскрыли тайну эту

И, может быть, не вскроют никогда.

Но мы недолго странствуем по свету

И все однажды явимся туда,

Где очень точно всё узнаем — или

Навеки успокоимся в могиле.

Пора оставить спор метафизический,

Философов безумную мечту,

Что есть, то есть — вот вывод мой логический,

И больше спорить мне невмоготу,

Я начал ощущать периодически

Озноб и кашель, жар и ломоту —

И с каждым новым приступом чахотки

Я становлюсь уступчивым и кротким.

Во-первых, я уверовал, как водится,

В спасителя и даже в сатану,

Потом поверил в девство богородицы

И, наконец, в Адамову вину…

Вот с троицей трудненько мне приходится.

Но скоро я улаживать начну

Посредством благочестья и смиренья

И это цифровое затрудненье…

Но к теме возвращусь, читатель мой.

Тот, кто бывал в Китае, в Византии,

Кто любовался Аттикой святой

С Акрополя, кто с корабля впервые

Узрел Константинополь золотой,

Кто видел Тимбукту[478] и Ниневию, —

Тот Лондоном не будет поражен,

Но через год — что станет думать он?

Мой Дон-Жуан стоял на Шутерс-Хилле

В закатный час, раздумьями томим, —

И темным океаном крыш и шпилей

Лежал огромный Лондон перед ним,

И до него неясно доходили,

Как по равнине стелющийся дым,

Далекое жужжанье, бормотанье,

Кипящей грязной пены клокотанье…

Мой Дон-Жуан в порыве экзальтации

Глядел на чудный город и молчал —

Он пламенный восторг к великой нации

В своем наивном сердце ощущал.

«Привет тебе, твердыня Реформации,

О родина свободы, — он вскричал, —

Где пытки фанатических гонений

Не возмущают мирных поколений!

Здесь честны жены, граждане равны,

Налоги платит каждый по желанью;

Здесь покупают вещь любой цены

Для подтвержденья благосостоянья;

Здесь путники всегда защищены

От нападений…» Но его вниманье

Блеснувший нож и громкий крик привлек:

«Ни с места, падаль! Жизнь иль кошелек!»

Четыре парня с этим вольным кличем

К Жуану бросились, решив, что он

Беспечен и сражаться непривычен,

И будет сразу сдаться принужден,

И лакомой окажется добычей,

Лишившись кошелька и панталон,

А может быть, и жизни; так бывает

На острове, где все преуспевают,

Жуан английских слов не понимал,

Точнее — понимал весьма немного;

Вначале он приветствием считал

Ругательство с упоминаньем бога.

Не улыбайтесь — он не совершал

Большой ошибки, рассуждая строго;

Я слышал эту фразу, как привет,

От многих соплеменников в ответ.

Жуан не понял слов, но понял дело,

И, действуя, как в битве, наугад,

Он вынул пистолет и очень смело

Вогнал в живот обидчику заряд.

Разбойника простреленное тело

Бессильно опрокинулось назад,

И только стон раздался хрипловатый:

«Эх, уходил меня француз проклятый!»

Все прочие удрали что есть сил.

Испуганные слуги Дон-Жуана,

Когда и след разбойников простыл,

На место схватки прибежали рьяно;

Но мой герой лишь об одном просил —

Чтоб незнакомцу осмотрели рану.

Уже он сожалел, что был жесток

И слишком поспешил спустить курок.

«Быть может, — размышлял он, — в самом деле,

В обычаях страны такой прием!

С поклоном нас ограбили в отеле,

А этот просто бросился с ножом.

Различные пути к единой цели…

Но как-никак, а я виновен в том,

Что он страдает, и уйти не вправе,

Его без всякой помощи оставя!»

Он подал знак — но только трое слуг

Приблизились, как раненый, бледнея,

Промолвил; «Нет, ребята, мне каюк!

Мне только б рюмку джину!» И, слабея,

Он судорожным жестом цепких рук

Распутал шарф на посиневшей шее,

С усилием сказал в последний миг:

«Отдайте Салли!» — и навек поник.

Окровавлённый шарф к ногам Жуана

Упал, хотя Жуан не понимал,

Ни в чем цена такого талисмана,

Ни что ему британец бормотал.

Еще недавно Тома-капитана,

Гуляку Тома целый город знал;

В короткий срок он промотал, пируя,

И денежки, и жизнь свою лихую…

Старательно герой мой совершил

Обряды показаний полисмену

И, подписав бумаги, поспешил

В желанную столицу. Несомненно,

Он озадачен был, что согрешил

На первые же сутки: он мгновенно

В пылу самозащиты уложил

Свободного британца в цвете сил…

Он мир лишил великого героя —

Том-капитан был парень первый сорт:

Краса «малин», по взлому и разбою

Не в первый раз он побивал рекорд.

Очистить банк и смыться от конвоя

Умел он изумительно, как черт,

Как он шикарил с черноокой Салли!

Все воры королем его считали.

Но кончен Том, и кончено о нем;

Герои исчезают понемногу,

И скоро мы последних изведем.

А вот и Темза! Сразу на дорогу

Мощеную, рождая стук и гром

Колес, Жуан въезжает, слава богу,

И Кеннингтон[480] — обычный серый тон

Предместий грязных — созерцает он.

Вот перед ним бульвары, парки, скверы,

Где нет ни деревца уже давно,

Вот «Холм отрады» — новая химера, —

Где отыскать отраду мудрено,

А «Холм» принять приходится на веру;

А вот квартал, означенный смешно

Названьем «Парадиз», — такого «рая»

Не пожалела б Ева, убегая…

Шлагбаумы, фуры, вывески, возки,

Мальпосты, как стремительные птицы,

Рычанье, топот, выкрики, свистки,

Трактирщиков сияющие лица,

Цирюлен завитые парики

И масляные светочи столицы,

Как тусклый ряд подслеповатых глаз.

(В то время газа не было у нас!)

Всё это видят — правда, в разном свете,

Смотря какой случается сезон, —

Все путники, верхом или в карете

Въезжая в современный Вавилон.

Но полно мне писать о сем предмете,

Путеводитель есть на то, и он

Пускай займется этим. Ближе к делу!

Покамест я болтал, уж солнце село.

И вот на мост въезжает Дон-Жуан —

Он видит Темзы плавное теченье,

Он слышит ругань бойких англичан,

Он видит, как в прозрачном отдаленье

Вестминстер возникает сквозь туман —

Величественно-гордое виденье, —

И кажется, что слава многих лет

Покоится на нем, как лунный свет.

Друидов рощи[481], к счастью, исчезают.

Но цел Стоун-хендж[482] — постройка древних бриттов,

И цел Бедлам[483], где цепи надевают

Больным во время родственных визитов;

И Ратуша[484], которую считают

Довольно странной, по словам пиитов;

И Королевский суд охаять грех,

Но я люблю Аббатство[485] больше всех.

Теперь и с освещеньем Черинг-Кросса[486]

Сравнить Европу было бы смешно —

Не сравнивают с золотом отбросы!

На континенте попросту темно.

Французы разрешение вопроса

Разумное нашли уже давно,

Украсив фонари, мы знаем с вами,

Не лампами, а просто подлецами[487].

Не спорю, дворянин на фонаре

Способствует и о- и про-свещенью.

Так мог пожар поместий на заре

Свободы ярко освещать селенья.

Но все-таки нужнее в декабре

Не фейерверк, а просто освещенье.

Пугает нас тревожный блеск ракет;

Нам нужен мирный, но хороший свет.

Но Лондон освещается прекрасно;

И если Диогену наших дней[488]

В огромном этом омуте напрасно

Пришлось искать порядочных людей,

То этому причина (все согласны!)

Никак не в недостатке фонарей —

И я за поиски такие брался,

Но каждый встречный стряпчим мне казался.

По мостовой грохочет мой герой…

Уже редеют толпы и кареты

(Обедают вечернею порой

Все лучшие дома большого света).

Наш дипломат и грешник молодой

По улицам несется, как комета,

Мелькают перед ним в окне подряд

Дворец Сент-Джеймсский и Сент-Джеймсский «ад»[489].

Но вот отель. Нарядные лакеи

Навстречу приезжающим спешат;

Стоит толпа бродяг, на них глазея,

И, как ночные бабочки, кружат

Готовые к любым услугам феи

Пафосские[490], которыми богат

Вечерний Лондон. Прок от них бывает:

Они, как Мальтус, браки укрепляют.

То был отель из самых дорогих —

Для иностранцев высшего полета,

Привыкших не вести расходных книг

И все счета оплачивать без счета;

Притон дипломатических интриг,

Где проводилась сложная работа

Особами, которые гербом

Могли прикрыться в случае любом.

О крайне деликатном назначенье

Приезда своего из дальних стран

И о своем секретном порученье

Не сообщал в отеле Дон-Жуан;

Но все заговорили в восхищенье,

Что он имеет вес и важный сан,

И сплетничали знающие лица,

Что от Жуана без ума царица…

Молва ходила, будто он герой

В делах военных и в делах любовных;

А романтичной тешиться игрой —

Во вкусе англичанок хладнокровных,

Способных на фантазии порой.

Так в результате слухов баснословных

Жуану в моду удалось попасть,

А в Англии ведь мода — это страсть.

Я не считаю, что они бесстрастны,

Но страсть у них рождается в мозгу,

А не в сердцах, хоть и она опасна —

Тому я быть свидетелем могу.

Ах, боже мой, ни для кого не ясно,

Где возникают страсти! Я бегу

От этой темы: в сердце ль, в голове ли —

Не все ль равно; вели бы только к цели!

Жуан, как должно царскому гонцу,

Все грамоты свои и объясненья

Представил надлежащему лицу

И принят был с гримасою почтенья.

Политики, к смазливому юнцу

Приглядываясь, приняли решенье

Отменно обработать новичка,

Как ястреб молодого петушка…

Они ошиблись… Но на эту тему

Поговорю я после. Надо знать,

Какая это трудная проблема —

Политиков двуличных обсуждать…

Все в жизни лгут, но смело лжем не все мы, —

Вот женщины — они умеют лгать

Так безупречно, гладко и красиво,

Что правда в их устах бледна и лжива.

Но что такое ложь? Простой ответ:

Не более как правда в полумаске.

Юрист, герой, историк и поэт

Ее употребляют для подкраски.

Правдивой правды беспощадный свет

Испепелил бы хроники, и сказки,

И всех пророков — кроме тех господ,

Что прорицают на текущий год.

Хвала лжецам и лжи! Никто не смеет

Послушливую музу попрекать

За мизантропию; она умеет

Отлично славословия слагать,

А за несклонных к этому краснеет.

Итак, друзья, давайте ж целовать

Монархам все целуемые части —

Как Эрин, подчиняющийся власти[491].

Жуан представлен был. Его наряд

И внешность возбудили изумленье,

Равно и перстень в множество карат,

Который в состоянье опьяненья

Ему Екатерина, говорят,

Надела в знак любви и одобренья…

И, уж конечно, не жалея сил,

Он это одобренье заслужил.

Сановники и их секретари

Любезнейшим чаруют обхожденьем

Гонцов, которых хитрые цари

Прислали с неизвестным порученьем…

И даже клерки — что ни говори,

Прославленные мерзким поведеньем, —

И те бывают вежливы подчас,

Хотя, — увы! — конечно, не для нас.

Они грубят на совесть и на страх,

Как будто их особо обучают;

Почти во всех присутственных местах

Нас окриком чиновники встречают,

Где ставят штемпеля на паспортах

И прочие бумаги получают;

Из всей породы сукиных детей

Плюгавенькие шавки — всех лютей.

С empressement[492] Жуана принимали.

Французы мастера подобных слов —

Все тонкости они предугадали,

Всю изощренность шахматных ходов

Людского обхожденья. Но едва ли

Пригоден для Британских островов

Их разговор изящный. Наше слово

Звучит свободно, здраво и сурово…

Но наше «dam’me»[493] кровное звучит

Аттически — и это доказательство

Породы; уху гордому претит

Материка матерое ругательство;

Аристократ о том не говорит,

И я не оскорблю его сиятельство,

Но «dam’me» — это смело, дерзко, зло

И как-то платонически светло!

Простая грубость есть у нас и дома,

А вежливости надо поискать

В чужих краях, доверясь голубому

И пенистому морю; тут опять

Всё аллегории; уж вам знакома

Моя привычка весело болтать,

Но время вспомнить, что единство темы —

Существенное качество поэмы.

Что значит «высший» свет? Большой район

На западе столицы, с населеньем

В четыре тысячи; отличен он

От всех патрицианским самомненьем.

Бездарный граф, маркиз или барон

Взирают на вселенную с презреньем,

Ложатся утром, вечером встают —

И больше ничего не признают.

Мой Дон-Жуан, как холостой патриций,

Очаровал девиц и юных дам.

О Гименее думали девицы

И предавались радостным мечтам;

Мечтали и кокетливые львицы,

К амурным благосклонные делам:

Ведь ежели любовник неженатый, —

То меньше грех и меньше риск расплаты.

Мой Дон-Жуан блистал по всем статьям:

Пел, танцевал, играл в лото и в карты

И волновал сердца прелестных дам,

Как нежная мелодия Моцарта…

Почтительно печален, и упрям,

И весел без особого азарта,

Познав людей, он ясно понимал,

Что трезво их никто не описал.

Девицы и особы средних лет

При встрече с ним румянцем расцветали.

(Последние невинный этот цвет

Тайком от всех в аптеке покупали!)

Красавицы, как радостный букет,

Его веселым роем окружали,

А маменьки справлялись в свой черед:

«Велик ли у отца его доход?»

Портнихи принимали деловито

Заказы от блистательных цирцей,

До свадьбы открывая им кредиты

(В медовый месяц у младых мужей

Сердца и кошельки всегда открыты).

Портнихи так принарядили фей,

Чтоб будущим супругам — доля злая! —

Пришлось платить, ропща и воздыхая…

И синие чулки — любезный хор,

Умильно обожающий сонеты,

Смутил его вопросами в упор

(Не сразу он придумывал ответы):

Какой на слух приятней разговор —

Кастильский или русский? Где поэты

Талантливей? И повидал ли он

Проездом настоящий Илион?

Жуан имел поверхностное знанье

Литературы — и ученых жен

Экзаменом, похожим на дознанье,

Был крайне озадачен и смущен.

Предметом изученья и вниманья

Войну, любовь и танцы выбрал он —

И вряд ли знал, что воды Иппокрены[494]

Содержат столько мутно-синей пены.

Но он сумел принять достойный вид

И придавал сужденьям столько веса,

Что умных дев восторженный синклит

Ему внимал. И даже поэтесса,

Восьмое чудо, Араминта Смит,

Воспевшая «Безумство Геркулеса»

В шестнадцать лет, любезна с ним была

И разговор в блокнотик занесла.

Двумя-тремя владея языками,

Он сей блестящий дар употреблял,

Чтоб нравиться любой прекрасной даме, —

Но вот стихов, к несчастью, не писал.

Изъян досадный, согласитесь сами!

Мисс Мэви Мэниш — юный идеал —

И леди Фриски звучными сонетами

Мечтали по-испански быть воспетыми.

Апломбом и достоинством своим

Он заслужил почтенье львов столичных.

В салонах промелькнули перед ним

Десятки сотен авторов различных,

Как тени перед Банко[495]… Слава — дым,

Но, по расчетам критиков двуличных,

«Великих литераторов» сейчас

Любой журнальчик расплодил у нас!

Раз в десять лет «великие поэты»,

Как чемпионы в уличном бою

Доказывают мнительному свету

Сомнительную избранность свою…

Хотя корону шутовскую эту

Я ценностью большой не признаю,

Но почему-то нравился мильонам

И слыл по части рифм Наполеоном.

Моей Москвою будет «Дон-Жуан»,

Как Лейпцигом, пожалуй, был «Фальеро»,

А «Каин» — это просто Мон-Сен-Жан…[496]

La belle Alliance[497] ничтожеств разной меры

Ликует, если гибнет великан…

Но все или ничто — мой символ веры!

В любом изгнанье я утешусь им,

Будь даже Боб тюремщиком моим.

Скотт, Мур и Кэмбел[498] некогда царили,

Царил и я, но наши дни прошли,

А ныне музы святость полюбили,

Взамен Парнаса на Сион взбрели.

Оседланный попом, Пегас весь в мыле

Плетется в одуряющей пыли;

Его халжи-поэты[499] поднадули,

К его копытам привязав ходули.

Но поп еще, пожалуй, не беда —

Он все же вертоград свой насаждает,

Хотя, увы, от этого труда

Уж не вино, а уксус получает.

Бывает музам хуже иногда:

Их смуглый евнух Спор[500] одолевает —

Вол стихоплетства, тянет строки он

И на читателей наводит сон.

Вот Эвфуэс[501] — мой нравственный двойник

(По отзывам восторженных приятелей).

Не знаю я, каков его язык, —

У критиков спросите и читателей.

У Колриджа успех весьма велик,

Двух-трех имеет Вордсворт обожателей,

Но Лэндор[502] с похвалой попал впросак:

Не лебедь Саути, а простой гусак.

А Джона Китса[503] критика убила,

Когда он начал много обещать;

Его несмелой музе трудно было

Богов Эллады голос[504] перенять:

Она ему невнятно говорила.

Бедняга Китс! Что ж, поздно горевать…

Как странно, что огонь души тревожной

Потушен был одной статьей ничтожной.

Да, списки претендентов все растут

(Живых и мертвых!). Все в тревоге праздной,

Что обречен их кропотливый труд

Забвенью — смерти злой и безобразной.

Но я боюсь, что музы не найдут

Достойных в сей толпе однообразной:

Не мог тиранам тридцати своим[505]

Бессмертье обеспечить даже Рим.

Увы, литература безголоса

В руках преторианцев[506]; вид печальный!

Все подбирают жалкие отбросы,

Покорно льстят солдатчине нахальной,

А те еще поглядывают косо!

Эх, возвратись бы я, поэт опальный, —

Я научил бы этих янычар,

Что значит слова меткого удар.

Я несколько таких приемов знаю,

Которые любого свалят с ног,

Но я возиться с ними не желаю —

Не стоит мелюзга моих тревог!

Притом и муза у меня не злая,

Ее укор насмешлив, а не строг;

Она нередко, потакая нравам,

Смягчает шутку книксеном лукавым!

Среди поэтов и ученых жен

Оставили мы нашего героя

В опасности. Но скоро бросил он

Их общество кичливое и злое,

Где царствует высокопарный тон,

И, вовремя спасаемый судьбою,

Он в круг светил блистательных попал,

Где скоро сам, как солнце, засиял.

Он по утрам прилежно занимался

Почти ничем, но этот вид труда

Обычен; он изрядно утомлялся

И отдыхать ложился иногда.

Так Геркулес не делом отравлялся,

А платьем[507]. Утверждаем мы всегда,

Что трудимся для родины любимой,

Хотя успех от этого лишь мнимый.

Все остальное время посвящал

Он завтракам, визитам, кавалькадам

И насажденья «парков» изучал

(Где ни цветов, ни пчел искать не надо,

Где муравей — и тот бы отощал).

Но светским леди эта «сень — услада»[508]

(Так пишет Мур!), единственный приют,

Где кое-как природу познают.

Переодевшись, он к обеду мчится;

Его возок летит, как метеор,

Стучат колеса, улица кружится,

И даже кучеров берет задор.

Но вот и дом; прислуга суетится,

Гремит тяжелый бронзовый запор,

Избранникам дорогу отворяя

В мир «Or Molu»[509] — предел земного рая.

Хозяйка отвечает на поклон,

Уже трехтысячный. Блистают залы,

В разгаре вальс (красавиц учит он

И мыслить, да и чувствовать, пожалуй);

Сверкает переполненный салон,

А между тем с улыбкою усталой,

Прилежно выполняя светский труд,

Сиятельные гости все идут.

Но счастлив, кто от бального угара

Уединится в мирный уголок,

Кому открыты двери будуара,

Приветный взор и тихий камелек;

Он смотрит на кружащиеся пары

Как скептик, как отшельник, как знаток,

Позевывая в сладком предвкушенье

Приятной поздней ночи приближенья.

Но это удается не всегда;

А юноши, подобные Жуану,

Которые летают без труда

В блистанье кружевного океана,

Лавируют искусно иногда.

Они по части вальса — капитаны,

Да и в кадрили, право же, они

По ловкости Меркурию сродни.

Но кто имеет планы на вниманье

Наследницы иль чьей-нибудь жены,

Тот прилагает мудрое старанье,

Чтоб эти планы не были ясны.

Подобному благому начинанью

Поспешность и стремительность вредны;

Бери пример с прославленного бритта —

Умей и глупость делать деловито!

За ужином — старайтесь быть соседом,

Напротив сидя — не сводите глаз;

О, самым обаятельным беседам

Равняется таких молчаний час!

Он может лривести к большим победам,

Он сохранится в памяти у вас!

Чья нежная душа в теченье бала

Всех мук и всех надежд не испытала?

Но эти замечания нужны

Для тех, кому полезна осторожность,

Чьим хитроумным замыслам страшны

Улыбка, взгляд и всякая ничтожность.

А если вы судьбой одарены,

Она предоставляет вам возможность

Во имя денег, сана, красоты

Осуществлять и планы и мечты.

Жуан мой был неглуп, хорош собою,

И знатен, и богат, и знаменит,

Его, как иностранца, брали с бою

(Опасности угроза сторожит

Со всех сторон блестящего героя!).

«Народ страдает, — плачется пиит, —

От нищеты, болезней и разврата!»

Взглянул бы он на жизнь аристократа!

Он молод, но стара его душа,

В объятьях сотен силы он теряет,

Он тратит, не имея ни гроша,

К ростовщику-еврею попадает.

Живет — хитря, безумствуя, спеша,

В парламенте порою заседает,

Развратничает, ест, играет, пьет, —

Пока в фамильный склеп не попадет.

«Где старый мир, в котором я родился?» —

Воскликнул Юнг[510] восьмидесяти лет;

Но я и через восемь убедился,

Что старого уже в помине нет.

Как шар стеклянный, этот мир разбился

И растворился в суете сует —

Исчезли денди, принцы, депутаты,

Ораторы, вожди и дипломаты.

Где Бонапарт великий — знает бог!

Где Каслрей ничтожный — знают бесы!

Где пылкий Шеридан[511], который мог

Путем речей содействовать прогрессу?

Где королева, полная тревог[512]?

Где Англии любимая принцесса[513]?

Где биржевые жертвы? Где цари?

И где проценты[514], черт их побери!

Что Бреммель[515]? Прах. Что Уэлсли[516]? Груда гнили.

Где Ромили? На кладбище снесли.

И Третьего Георга схоронили,

Да только завещанья не нашли[517]!

Четвертого ж внезапно полюбили

Шотландцы[518]; он, от Лондона вдали,

Внимает Соуни[519], зуд вкушая сладкий,

Пока ему льстецы щекочут пятки.

А где миледи Икс? Где лорд Эн-Эн?

Где разные хорошенькие мисс?

Я вижу очень много перемен —

Те обвенчались, эти развелись…

Все в мире — суета, все в мире — тлен.

Где клики Дублина?[520] Где шум кулис?

Где Гренвиллы[521]? В отставке и в обиде.

Что виги? Совершенно в том же виде[522].

Где новые конфликты? Где развод?

Кто продает именье? Кто карету?

Скажи мне, «Морнинг пост»[523], оракул мод,

Великосветских прихотей газета,

Кто лучшие теперь балы дает?

Кто просто умер? Кто ушел от света?

Кто, разорившись в несчастливый год,

На континенте сумрачно живет?

За герцогом охотилась иная,

А ей достался только младший брат[524];

Та стала дамой дева молодая,

А та — всего лишь мамой невпопад;

Те потеряли прелесть, увядая…

Ну, словом, — все несется наугад!

В наружности, в манере обращенья —

Во всем, во всем большие измененья.

Лет семьдесят привыкли мы считать

Эпохою. Но только в наши годы

Лет через семь уж вовсе не узнать

Ни правящих народом, ни народа.

Ведь этак впору голову сломать!

Все мчится вскачь: удачи и невзгоды,

Одним лишь вигам (господи прости!)

Никак к желанной власти не прийти.

Юпитером я знал Наполеона

И сумрачным Сатурном. Я следил,

Как пыл политиканского трезвона

И герцога в болвана превратил[525].

(Не спрашивай, читатель благосклонный,

Какого!) Я видал, как осудил

И освистал монарха гнев народа

И как потом его ласкала мода[526].

Видал я и пророчицу Сауткотт,

И гнусные судебные процессы[527],

Короны я видал — особый род

Дурацких колпаков большого веса,

Парламент, разоряющий народ,

И низости великого конгресса[528];

Я видел, как народы, возмутясь,

Дворян и королей швыряли в грязь[529].

Я видел маленьких поэтов рой

И многословных, но не многославных

Говорунов; и биржевой разбой

Под вопли джентльменов благонравных;

Я видел, как топтал холуй лихой

Копытами коня людей бесправных[530];

Как эль бурдою стал; я видел, как

Джон Буль чуть не постиг, что он дурак.

Что ж, «carpe diem»[531]? друг мой, «carpe», милый!

Увы! Заутра вытеснят и нас

Потомки, подгоняемые силой

Своих страстей, стремлений и проказ…

Играйте роль, скрывайте вид унылый

И с сильных мира не сводите глаз,

Во всем себе подобным подражая

И никому ни в чем не возражая.

Сумею ль я достойно передать

Лукавые Жуана похожденья

В стране, о коей принято писать,

Как о стране с моральным поведеньем?

Я не люблю и не умею лгать, —

Но, земляки, вы согласитесь с мненьем,

Что никакой у вас морали нет —

Так говорит ваш искренний поэт.

Что мой Жуан узнал и увидал,

Я расскажу вам честно и подробно;

Но мой роман, как я предполагал,

Писать правдиво не всегда удобно.

Еще замечу: я не намекал

Ни на кого. И не ищите злобно

В моих октавах скрытых эпиграмм;

Открыто правду говорю я вам.

Женился ль он на отпрыске четвертом

Графини, уловляющей супруга

Для каждой дочки, или выше сортом

Была его достойная подруга?

И стал ли он, простым занявшись спортом,

Творить себе подобных, или туго

Ему пришлось, поскольку был он смел

По части страсти и альковных дел, —

Все это скрыто в темноте времен…

Тем временем я песнь окончил эту.

В нападках я, конечно, убежден,

Но ничего плохого в этом нету.

Известно, что невежды всех племен

Бросаются на честного поэта…

Пусть буду я один, но я упрям —

За трон свободной мысли не отдам!