Примерно через неделю после того, как мы побывали на чудесной свалке мистера Скалли, дома зазвонил телефон. Трубку взяла мама.

— Том! — раздался из коридора ее крик, в котором звучали холодящие сердце трели смертельного ужаса. — Джей-Ти говорит, что на озере Холман прорвало дамбу! Они созывают в мэрию всех, кто может прийти.

— О Господи!

Отец вскочил с дивана, лежа на котором он смотрел по телевизору новости, и принялся натягивать ботинки.

— Я так и знал, что дело кончится наводнением! Кори! — крикнул он. — Быстро одевайся!

Я отлично знал отца и по его тону мгновенно понял, что мне лучше поторопиться. Я отложил в сторону листы бумаги, на которых пытался записать рассказ о черном автомобиле с призраком за рулем, и просто запрыгнул в свои джинсы. Когда чувствуешь, что родители испуганы, твое сердце начинает колотиться со скоростью девяноста миль в час. А кроме того, я услышал, как отец сказал «наводнение». Последнее наводнение случилось, когда мне было пять лет. Тогда жители Зефира отделались довольно легко, разве что поднявшаяся вода привлекла из болота полчища змей. Но из газет я знал, что в 1938 году во время наводнения вода на улицах Зефира стояла высотой до четырех футов, а в 1930-м паводок даже снес несколько крыш с домов в Братоне. Таким образом, наш городок имел давнюю историю борьбы с водной стихией, а учитывая, какие дожди лили с начала апреля по всем южным штатам, в этот раз можно было ожидать всяческих ужасов.

Река Текумса питается озером Холман, находящимся в сорока милях от Зефира. Если считать, что все реки впадают в моря, то, значит, мы жили на берегу собственного моря, не самого спокойного на свете.

Я проверил, как чувствует себя Рибель в конуре за домом, после чего втиснулся вслед за мамой и отцом в наш пикап, и мы все вместе поехали в мэрию, в старое здание в готическом стиле в самом конце Мерчантс-стрит. Почти во всех домах горел свет; было ясно, что тревожный телеграф работал вовсю. Нельзя было сказать, что дождь по-прежнему лил изо всех сил, вокруг висела какая-то морось, но вода на улице ощутимо прибыла. Ее уровень уже поднялся до ободов колес нашего пикапа; фундаменты некоторых домов и ступеньки крыльца уже начало заливать. Впоследствии выяснилось, что вода так попортила дом моего друга Джонни Уилсона, что, пока шел ремонт, ему пришлось целый месяц жить у родственников в Юнион-Тауне.

На стоянке у мэрии уже скопилось множество машин. Далеко у самого горизонта в небе полыхали молнии, подсвечивавшие подбрюшья низких облаков. В главный зал плотной массой набились люди. Зал являл собой большое просторное помещение с расписным потолком, по которому вокруг тюков хлопка летали ангелы; в свое время, лет двадцать назад, здесь проводили хлопковые торги, но потом хлопковые склады перенесли в Юнион-Таун, в более возвышенное место, куда не могло добраться самое сильное наводнение. Мы нашли себе места на шатких деревянных стульях у стены и очень скоро поняли, что нам повезло, потому что народ все прибывал. Вскоре в зале стало невозможно дышать. У кого-то хватило сообразительности включить вентиляторы, но из-за огромного количества собравшихся в зале воздух все равно скоро стал непригодным для дыхания. Миссис Ярброу, главная болтушка и сплетница нашего города, умастилась на стуле рядом с мамой и принялась беспрерывно трещать, а ее муж, молочник из «Зеленых лугов», не давал покоя отцу. Я увидел, как в зале появился Бен вместе с миссис и мистером Сирс, но устроились они на другой стороне зала. Появилась Демон: ее прическа выглядела так, словно она укладывала волосы с помощью грязи. За руку она тащила свою монстроподобную мамочку, а позади них следовал их похожий на жердь папаша. И, конечно же, они нашли себе места совсем рядом с нами. Я содрогнулся, когда Демон заметила мой полный отвращения взгляд и улыбнулась мне в ответ. Преподобный Лавой явился со всей семьей. За Лавоями вошел шериф Эмори, с женой и дочками. Потом вошли Брэнлины, мистер Парлоу и мистер Доллар, Дэви Рэй со своими, мисс Гласс Голубая и мисс Гласс Зеленая и много других знакомых. Все стояли локоть к локтю.

— Тихо! Ти-ши-на!

Это крикнул мистер Винн Гилли, помощник мэра. Он вышел на сцену, где раньше выкликали свою цену ведущие хлопковых аукционов, а теперь за столом сидели мэр Своуп и шеф пожарной дружины Джек Марчетте, который, кроме того, еще и руководил гражданской обороной.

— ТИШИНА! — что было сил заорал мистер Гилли, так что на его тощей шее натянулись жилы. Разговоры постепенно прекратились, и мэр Своуп поднялся из-за стола, чтобы произнести речь. Мэру Своупу было около пятидесяти; он был высоким и худым человеком с лошадиным унылым лицом и седыми волосами, которые он гладко зачесывал назад. Всякий раз, когда я видел мэра, во рту у него торчала трубка. Этой трубкой мэр пыхтел с энергией локомотива, сжигающего остатки угля в конце долгого тяжкого пути во главе длинного состава. Мэр носил хорошо сшитые брюки и белые рубашки с погончиками, на нагрудных карманах которых были вышиты его инициалы. Своуп походил на преуспевающего бизнесмена, которым он, по сути дела, и был: мэр владел магазином мужской одежды «Стэгг-шоп» и зефирским городским холодильником, принадлежавшим его семье в течение нескольких поколений. Жена Своупа, Лана Джин, сидела вместе с доктором Кертисом и его женой Бриджит.

— Полагаю, что к настоящему времени все без исключения уже в курсе случившегося несчастья, — начал мэр Своуп. С виду Своуп был мэр хоть куда, но говорил он, словно каши в рот набрал. — Так вот, граждане Зефира, сообщаю вам, что времени у нас осталось не так много. Шеф Марчетте доложил мне, что уровень воды в реке достиг критической отметки. Когда вода из озера Холман доберется до города, у нас начнутся настоящие неприятности. По прогнозам, предстоящее наводнение может оказаться самым сильным за прошедшие сто лет. Это означает, что Братону, расположенному ближе всего к реке, достанется больше всего. Этот район может смыть с лица земли. Вэнди, где ты?

Мэр оглянулся по сторонам. В ответ на его зов мистер Вандеркамп-старший поднял трясущуюся руку.

— Мистер Вандеркамп готов открыть двери своего хозяйственного магазина, — продолжал мэр Своуп. — Там мы возьмем лопаты и мешки и немедленно начнем строить новую дамбу, чтобы попытаться отгородить ею Братон от реки. Может быть, нам удастся сдержать самую высокую волну паводка. Это означает, что придется потрудиться всем: и мужчинам, и женщинам, и даже детям. Я только что звонил на базу ВВС «Роббинс»; они обещали прислать нам на помощь людей. Из Юнион-Тауна тоже обещали прислать помощь. А пока помощь не подоспела, всем, кто может держать в руках лопаты, придется сейчас же отправиться в Братон и вдоволь повозиться там в грязи.

— Обожди-ка минутку, Лютер, черт возьми! Говоривший поднялся на ноги. Однажды увидев этого человека, его уже ни с кем нельзя было спутать. Думаю, книга про белого кита была названа именно в его честь. Лицо мистера Дика Моултри было круглым, красным и щекастым, а волосы пострижены коротким ежиком, так что его голова напоминала часто утыканную подушечку для булавок. На нем была тенниска десятого размера и джинсы, в которые можно было засунуть моего отца, шефа Марчетте и мэра Своупа одновременно.

— Сдастся мне, ты советуешь нам бросить свои дома? Разве нет? Бросить дома и кинуться на помощь банде ниггеров!

Удар мистера Моултри был более чем точен — нескольких слов хватило, чтобы разбить горшок общего единства на несколько частей. Со всех сторон раздались выкрики: кто-то кричал, что мистер Моултри совершенно прав, кто-то возмущался.

— Дик, — ответил мэр Своуп и переложил трубку из одного угла рта в другой, — мне не нужно тебе объяснять, что наводнение первым делом всегда заливает Братон. Там низина. Если мы сумеем удержать там реку, то, может быть…

— Тогда где же те, кто живет в Братоне? — спросил мистер Моултри, и его квадратная голова повернулась направо, а потом налево. — Не вижу здесь ни одного черного лица! Чем они занимаются? Почему мы не видим здесь ни одного негра, который сказал бы нам, что его соседям нужна помощь?

— Потому что они никогда не просят нас о помощи. С этими словами мэр выпустил клуб голубого дыма, и его локомотив снова застучал шатунами.

— Даю тебе руку на отсечение, что все они сейчас строят дамбу на берегу реки, хотя без нас у них ни черта не получится. Но они ничего не станут у нас просить, даже когда вода поднимется под самые крыши. Леди им не позволит. Но жителям Братска нужна наша помощь, Дик. Так же, как если бы речь шла о жизни и смерти. у — Будь у них голова на плечах, они пришли бы сюда за помощью! — продолжал гнуть свое мистер Моултри. — Черт, мне все уши прожужжали об этой Леди, я слышать про нее больше не могу! Кем она себя мнит, королевой, что ли?

— Сядь, Дик, — подал голос шеф Марчетте. Шеф пожарной дружины был мужчиной с острым, как топор, лицом и пронзительными голубыми глазами.

— Сейчас нет времени на пустые споры!

— Черта с два! — Мистер Моултри решил идти до конца и переупрямить всех и вся. Он покраснел, как раскаленная плита. — Я хочу, чтобы Леди сама явилась сюда, на землю белого человека, и попросила нас о помощи!

Требование мистера Моултри породило новую волну одобрительных и протестующих выкриков. Жена мистера Моултри, Физер, тоже вскочила на ноги рядом со своим мужем и принялась визжать:

— Да, черт возьми, мы хотим этого!

Имя Физер означало «перышко», но она была больше похожа на наковальню, чем на перышко. Рев мистера Моултри перекрывал все крики:

— Не стану я гнуть спину на ниггеров!

— Ты забываешь. Дик, — вставил мэр Своуп, пытаясь остановить крики протеста, — что они наши ниггеры!

Крики и шум начали замолкать. Кто-то уже говорил, что нужно спасти Братон от наводнения, потому что это наш христианский долг, им отвечали, что волноваться рано, потому что наводнение может оказаться не таким уж сильным и с Братоном ничего не случится. Отец и мама молча сидели и слушали точно так же, как и большинство присутствовавших; вокруг выясняли отношения «луженые глотки».

Внезапно по залу волной стала распространяться тишина. Тишина начала наступать к сцене от дверей, где плотной толпой стояли те, кто пришел последним. Кто-то хихикнул, но смех тут же придушенно стих. Кто-то неразборчиво пробормотал, и шепотки двинулись дальше. Все оглянулись и увидели шедшего через зал человека, перед которым толпа расступалась подобно водам Чермного моря. Люди не просто уступали дорогу вновь пришедшему — они от него шарахались, Пришелец тихо улыбался. У него было лицо совсем молодого человека, почти мальчика; мокрые от мороси светло-каштановые волосы прилипли к высокому лбу.

— О чем это у вас тут такой крик? — спросил он. Несмотря на то что он говорил с четко выраженным южным акцентом, было ясно, что в свое время он получил отличное образование. — У вас какие-то проблемы, мэр Своуп?

— Э-э-э, нет, Верной… никаких проблем. Верно, Дик? Казалось, мистер Моултри готов начать плеваться и шипеть. Лицо его жены под ее платиновыми локонами стало бордовым, как свекла. Я услышал, как хихикнули Брэнлины и как кто-то шикнул на них, чтобы они замолчали.

— По-моему, причин для споров нет, — ответил за Дика Верной, продолжая улыбаться. — Вы же знаете, как папочка не любит проблемы.

— Сядьте, — со значением сказал Моултрисам мэр Своуп, и те послушно опустились на места. В наступившей тишине было слышно, как под их задами затрещали стулья.

— Мне показалось, что в наших рядах нет… как бы это сказать… единства, — продолжал Верной.

Я почувствовал, как смех щекочет мне горло, готовый вырваться наружу, но в этот момент отец схватил меня за руку, сильно сжал — и я проглотил смешок обратно. Люди вокруг нас неловко ворочались на своих местах; особенно неуютно чувствовали себя пожилые вдовы.

— Мэр Своуп, я могу подняться на сцену?

— Господи, помилуй нас, — прошептал мой отец, в то время как мама тряслась от беззвучного хохота, разрывавшего ее изнутри.

— Думаю… что можешь, Верной. Пожалуйста, если ты хочешь. Поднимайся.

Мэр Своуп сделал несколько шагов назад, унося вслед за собой вихри табачного облака.

Поднявшись на сцену, Верной Такстер повернулся лицом к собранию. В электрическом свете его кожа казалась очень бледной. Он весь был бледным, с головы до пят.

Дело в том, что Верной Такстер был наг. На нем не было ни клочка одежды.

Все его хозяйство было выставлено на общее обозрение. Верной был невероятно тощий, наверное, потому, что очень много ходил пешком. Я подумал, что подошвы его вечно босых ног наверняка должны быть твердыми, как рог. Капли дождя, под которыми он гулял, блестели на его теле, мокрые волосы свисали сосульками. Он был словно сошедший с фотографии индийский религиозный фанатик, проводящий целые дни в лесу под деревьями, невзирая на дождь и ветер. Такие фотографии были в одном из номеров «Нэшнл джиогрэфик». Хотя для индийца Верной, конечно же, был слишком белокож. Впрочем, на религиозного фанатика Верной тоже не был похож ни капли. Верной Такстер был съехавшим, чокнутым, стукнутым и прямо-за-угол-и-за-ухо-твою-в-лес шибанутым.

Само собой, появление на людях в чем мать родила было для Вернона вполне нормальным. Как только погода начинала налаживаться, а солнышко припекать, он только так и гулял. Зимой, ранней весной и поздней осенью он не любил выбираться из дому. Первое появление Вернона в ранние теплые денечки всегда вызывало фурор; в середине июля на него уже не обращали внимания; в октябре же листопад казался более интересным, чем его перец, болтавшийся у всех на виду. Приход следующей весны неизменно знаменовался очередным появлением Вернона в общественном месте со всеми делами напоказ.

Наверное, вам не даст покоя вопрос, почему шериф Эморр не хватал Вернона за шкирку и не тащил в кутузку за нарушение общественной морали? Причина очень простая: Мурвуд Такстер, отец Вернона, владел главным в Зефире банком. Кроме того, во владениях Мурвуда находилась сыроварня «Зеленые луга» и «Компания недвижимости Зефира». Мурвуд Такстер владел землей, на которой был построен кинотеатр «Лирик» и здание мэрии. В его собственности находился каждый булыжник на Мерчантс-стрит. Он владел лачугами Бра-тона, а его собственный двадцативосьмикомнатный особняк высился в конце Тэмпл-стрит. Страх перед известным затворником, семидесятилетним Мурвудом Такстером вынуждал шерифа Эмори закрывать глаза на очевидное. В результате сорокалетний Вернон получил полную свободу появляться где угодно и когда угодно совсем без одежды и свободно разгуливать по улицам моего родного городка. Такой порядок действовал всегда, сколько я себя помню.

Однажды мама рассказала мне, что было время, когда Верной вел себя вполне прилично и слыл нормальным, но потом написал книгу и укатил в Нью-Йорк. Оттуда он вернулся уже совершенно без винтиков в голове и сразу же приступил к своим сеансам регулярного нудизма.

— Леди и джентльмены, — начал Верной Такстер. — А также, конечно, дети.

Вытянув перед собой руки, он крепко ухватился ими за край кафедры.

— Сложившаяся ситуация крайне серьезна.

— Мамочка, — неожиданно раздался в тишине визгливый голосок Демона, — У этого дядьки пиписька видна…

Рука с пальцами, поросшими рыжими волосками, поспешно зажала Демону рот. Я понял, что дом родителей Демона тоже наверняка стоял на земле старого Такстера.

— Крайне серьезна, — повторил Верной, не замечавший ничего, кроме звука собственного голоса. — Так вот, отец послал меня сюда для того, чтобы я передал присутствующим очень важное сообщение. Он сказал, что в это тяжелое время ожидает от жителей своего родного города проявлений истинно братских и христианских чувств. Мистер Вандеркамп, сэр.

— Я слушаю тебя, Вернон, — отозвался старик.

— Прошу вас сохранить список имен тех, кто, чувствуя в себе силы и повинуясь душевному порыву, возьмет у вас лопаты и другие необходимые принадлежности, для того чтобы помочь обитателям Братона. Мой отец будет вам очень благодарен за это.

— Рад буду служить ему, — отозвался мистер Вандеркамп-старший; он был богат, но не настолько, чтобы сметь сказать Мурвуду Такстеру «нет».

— Огромное спасибо. Благодаря вашей услуге мой отец всегда сможет иметь под рукой список, на основании которого можно будет принимать то или иное решение, что немаловажно в наши неспокойные времена. По мнению моего отца, люди, которые всегда готовы прийти на помощь своим соседям, заслуживают особого внимания.

Вернон улыбнулся и окинул взглядом аудиторию:

— Кто-нибудь желает что-то сказать?

Всем было нечего сказать. Довольно сложно вести разговор на равных с совершенно голым человеком. Его можно спросить, почему на нем нет одежды, но в зале не было никого, кто бы решился поднять эту опасную тему.

— В таком случае я считаю, что отсутствие единства в ваших рядах успешно преодолено, — заключил Верной. — Удачи вам всем.

Поблагодарив мэра Своупа за предоставленное слово, Вернон сошел со сцены и покинул зал так же, как и появился. Чермное море снова расступилось, чтобы сойтись за его спиной.

С минуту все сидели молча, может быть, потому, что хотели убедиться, что Вернон Такстер удалился из зоны слышимости. Потом кто-то рассмеялся, его смех подхватил другой человек, потом Демон начала хохотать во все горло и прыгать на месте. Однако остальным все еще было не до веселья. Они закричали, чтобы весельчаки заткнулись — и несколько минут зал слегка напоминал веселое подобие ада.

— Спокойствие! Прошу всех успокоиться! — кричал мэр Своуп. Шефу Марчетте этого показалось мало, и, вскочив с места, он заревел, как пожарная сирена, призывая к тишине.

— Это шантаж, черт возьми! — Мистер Моултри снова был на ногах. — Никак по-другому эту ерунду не назовешь!

Несколько человек его поддержали, но остальные, в том числе мой отец, крикнули Моултри, чтобы тот замолчал и дал возможность сказать шефу пожарной команды.

Так все и решилось: шеф Марчетте объявил, что добровольцы могут немедленно отправляться в Братон, где у моста с горгульями река уже подступила к ближайшим домам; кроме того, нужно несколько добровольцев, которые помогли бы ему грузить в машины лопаты, кирки и другие инструменты из магазина мистера Вандеркампа, Когда шеф Марчетте закончил распоряжения, незримая сила Мурвуда Такстера уже была всеми забыта, и все как один отправились в Братон. Даже мистер Моултри.

Узкие улочки Братона уже были залиты водой. В воде хлопали крыльями несчастные цыплята, плыли собаки, спасая свои шкуры. Дождь ударил с новой силой; его перестук по крышам казался грубой ритмичной музыкой. Темнокожие люди выносили свои пожитки из деревянных домиков и тащили их на возвышенности, пытаясь спасти хоть что-нибудь. Машины и грузовики, шедшие из Зефира, гнали перед собой волны, которые расходились во все стороны по затопленным дворикам и с пеной разбивались о фундаменты домов.

— Да, река разошлась не на шутку, — пробормотал отец, крепко держась за баранку.

На лесистом берегу реки, стоя по колено в воде, уже вовсю трудилось большинство населения Братона. Земляная дамба росла прямо на глазах, но река была жадна до земли. Мы оставили пикап возле общественного баскетбольного зала в Центре досуга и отдыха Братона, где уже собралось много машин, и все вместе направились к реке. Над медленно, но неуклонно поднимавшейся водой клубился туман, в котором беспорядочно метались лучи фонарей. Над головами полыхали молнии, грохотал гром и завывала буря. Со всех сторон неслись выкрики, призывавшие поднажать. Мама схватила меня за руку и крепко ее сжала, а отец вместе с остальными прибывшими из мэрии направился к жителям Братона, которые пытались возвести дамбу. К реке задом подали грузовик, полный песка. Какой-то неф подсадил отца в кузов, и отец тут же принялся насыпать в мешки песок и подавать их вниз насквозь промокшим людям, которые укрепляли мешками дамбу.

— Эй, вы там! Эй, там! — закричал кто-то. — Она не простоит и пяти минут!

Соревнуясь в скорости с лучами фонарей, голоса и крики пересекались и смешивались над водой. В большинстве голосов слышался страх. Мне тоже стало страшно.

В этом было что-то, связанное с человеческой природой и пределом способности к самообладанию. За годы спокойной жизни мы привыкли верить, что являемся хозяевами своего жилища и местности, его окружающей, что Бог дал нам Землю с тем, чтобы мы, люди, на ней правили. Эта иллюзия так же дорога и необходима нам, как свет по ночам. На самом деле правда куда ужаснее: наши тела так же хрупки и непрочны, как молодые деревца под напором урагана, а наши дорогие жилища недалеко ушли от чахлого сухостоя. Мы пытаемся уйти корнями в содрогающуюся от внутреннего трепета землю, мы живем там, где поднимались и рассыпались в прах горы и где превращались в туманную мглу доисторические моря. Мы и построенные нами города недолговечны; да и сама Земля — лишь проходящий поезд. Когда вы стоите по колени в мутной илистой воде, которая быстро поднимается вам до пояса, и слышите в темноте, как кричат со всех сторон люди, тщетно пытающиеся сдержать напор неумолимого течения, вы наконец понимаете истину: вам не победить никогда. На исчезавшем под напором Текумсы берегу не было ни одного человека, который хоть на секунду верил бы в то, что реку можно остановить. Так было всегда, так случилось и в этот раз. Но, несмотря ни на что, работа продолжалась. Грузовик, полный лопат и другого инструмента, прибыл от магазина мистера Вандеркампа. Мистер Вандеркамп-младший тут же принялся выдавать людям инструмент, записывая имена на листке, укрепленном на дощечке с зажимом. Дамба из земли и мешков с песком продолжала расти навстречу воде, которая проникала сквозь расселины в людской постройке подобно коричневому супу, вытекающему наружу сквозь дыры на месте зубов в старческом рту. Поднимавшаяся вода скрыла пряжку моего ремня.

В небесах зигзагами полыхали молнии. Вслед за каждой вспышкой раздавался скрежещущий удар грома такой силы, что нельзя было расслышать даже пронзительного визга испуганных женщин.

— Как близко ударило! — крикнул преподобный Лавой, сжимавший в руках лопату. Он был очень похож на свежевылепленного из глины Адама.

— Свет гаснет! — крикнула через несколько секунд какая-то чернокожая женщина. И действительно, Братон и Зефир начали медленно погружаться во тьму. В нескольких десятках окон мигнул и погас свет. Через мгновение весь мой родной городок лежал во тьме: невозможно было различить, где небо, а где вода. Где-то вдалеке, так далеко, как только можно было разглядеть, хотя и определенно в пределах Зефира, в окне какого-то дома затеплился огонек, словно пламя мерцающей свечи. С минуту я неотступно следил, как далекий огонек перемещался из одного окна в другое. Довольно скоро я понял, что смотрю на окна особняка мистера Мурвуда Такстера, находившегося в возвышенном конце Тэмпл-стрит.

Дальнейшее я сперва почувствовал, а затем увидел. Появившийся слева от меня человек некоторое время молча меня рассматривал. На незнакомце был длинный дождевик, человек этот держал руки глубоко в карманах. Вслед за ударом грома поднялся сильный ветер, разметавший мокрые полы дождевика незнакомого человека, и я похолодел, вспомнив фигуру, которую заметил в то знаменательное утро на берегу озера Саксон.

Постояв немного рядом с нами, незнакомец двинулся в сторону работавших у дамбы. Человек был очень высок — я был уверен, что это мужчина, — в движениях его чувствовалась целеустремленность. Два фонарных луча на мгновение скрестились в воздухе, словно в фехтовальном поединке, и в то же мгновение человек в дождевике вошел в перекрестие света. Лучи не позволили мне увидеть его лицо, но зато я разглядел кое-что другое.

Голова незнакомца была покрыта шляпой-федорой, с которой каплями стекала дождевая вода. Шляпная лента была скреплена серебряной пряжкой размером с полдоллара, а из-под пряжки торчало маленькое декоративное перо.

Перо, потемневшее от сырости, но блеснувшее в свете фонарей явственным изумрудным отливом.

Точно таким же, как и у пера, которое я отлепил от подошвы кеда в то утро у озера Саксон.

Мои мысли понеслись со скоростью света. Могло ли быть так, что под пряжкой этой шляпы когда-то была пара декоративных перьев, пока ветер не вырвал одно из них?

Один фонарный луч, побежденный, отступил. Другой, поколебавшись, тоже метнулся прочь. Человек в шляпе с зеленым пером и дождевике ушел прочь в темноту.

— Мама? — позвал я. — Мама?

Незнакомец все дальше и дальше уходил от нас, а ведь он стоял от меня всего в восьми футах. На ходу он поднял руку, чтобы придержать шляпу.

— Мама? — снова позвал я. Наконец, расслышав меня за всем творящимся шумом, она наклонилась ко мне и спросила:

— Что такое?

— Мне кажется… мне кажется…

Но я не знал в тот момент, что в точности мне казалось и как выразить словами чувства, что я испытывал. Ведь точно сказать, был ли этот человек именно тем, кого я видел на опушке у озера, я не мог.

Незнакомец уходил от нас, шаг за шагом, по бедра в коричневой темной воде.

Вырвав руку из маминой ладони, я бросился следом за ним — Эй, Кори! — встревоженно крикнула она. — Кори! Постой, куда ты? Сейчас же дай мне руку!

Я слышал ее, но и не думал подчиниться. Вокруг меня плескалась вода и заходилась водоворотами. Я рвался вперед.

— Кори! — что было сил закричала мама, уже не на шутку перепуганная. — Сейчас же вернись!

Я не мог терять ни секунды, мне необходимо было увидеть лицо незнакомца.

— Мистер! — выкрикнул я что было сил. Но вокруг стоял такой шум от дождя, бушующей реки и суеты вокруг дамбы, что ничего не было слышно; незнакомец не расслышал меня. Но даже если он и слышал мои крики, я был уверен, что он не оглянется. Я чувствовал, как течение Текумсы срывает с моих ног ботинки. Я по пояс увяз в холодной жидкой грязи. Человек в дождевике направлялся к бывшему берегу реки, туда, где находился мой отец. Лучи фонарей метались из стороны в сторону, прыгали и ходили кругами; их пляшущий свет время от времени падал на мужчину, разглядеть которого теперь я стремился больше всего на свете. В одно из таких мгновений, оказавшись на свету, он что-то вытащил из кармана.

Что-то, блеснувшее металлом в его правой руке. Что-то, имевшее хищные острые очертания. Мое сердце ушло в пятки.

Человек в темном дождевике и шляпе направлялся к реке, чтобы найти там моего отца. Он планировал эту встречу; он искал ее давным-давно, наверное, еще с тех пор, как отец бросился в озеро вслед за тонувшей машиной. Сейчас ситуация была как нельзя на руку преступнику: эти шум, и суета, и дождливая тьма, под покровом которых он мог ударить отца ножом в спину и уйти незамеченным. Я попытался найти отца взглядом, но не смог этого сделать; в дожде и мечущемся свете фонарей вообще невозможно было кого-то узнать, все люди казались безликими силуэтами, одинаково блестевшими от воды. Выхода не было.

Незнакомец преодолевал течение гораздо быстрее меня. Из последних сил рванувшись вперед, я стал сражаться с рекой, но через мгновение мои ноги потеряли сцепление с дном, и я нырнул в густую грязевую жижу, сомкнувшуюся у меня над головой. Я забился, пытаясь ухватиться за что-нибудь и вынырнуть, но вокруг была только расползающаяся грязь, и некуда было упереться ногами. Я не мог вздохнуть, грудь моя разрывалась, а страх стискивал сердце ледяными когтями. Я бил руками и лихорадочно греб, но потом судьба смилостивилась надо мной: чья-то крепкая рука подхватила меня и подняла вверх, к вожделенному воздуху, который я принялся торопливо глотать, пока грязь и вода стекали с меня ручьями.

— Я вытащил тебя, паренек, — сказал мне чей-то голос. — Все в порядке, успокойся.

— Кори! Где ты? Что с тобой?

Это был голос моей матери, в котором звучала не просто тревога, а самый неподдельный страх. Я снова стоял по пояс в воде, но мои ноги упирались в земную твердь. Я вытер с лица воду и грязь и, взглянув вверх, увидел над собой лицо доктора Кертиса Пэрриша, на котором тоже были дождевик и непромокаемая шляпа. Шляпа без всякой ленты и зеленого пера. Я оглянулся по сторонам в поисках фигуры, которую только что пытался догнать, но она уже слилась с тьмой и дождем, смешалась с людьми, мельтешившими у расползавшейся дамбы. Незнакомец ушел туда, и с ним туда отправился нож, который он сжимал в руке. Нож, который он достал из кармана и приготовил к удару.

— Где папа? — в ужасе пролепетал я, дрожа как осиновый лист. — Мне нужно обязательно разыскать папу!

— Тихо, тихо, успокойся. — Доктор Пэрриш положил руку мне на плечо. В другой руке он держал фонарь. — Том где-то там. Вон там.

Доктор осветил лучом фонаря группу из нескольких человек, с головы до ног перемазанных в глине.

Сторона, в которую указал он, была совсем не та, за которую ушел незнакомец и шляпе с зеленым пером. Но там, куда показывал мне док Пэрриш, я заметил отца — он копал рядом с нефом и мистером Ярброу.

— Видишь его?

— Да, сэр.

Я снова завертел головой, отыскивая таинственную фигуру в дождевике и шляпе-Федоре.

— Кори, больше не смей убегать от меня! — прикрикнула на меня мама. — Ты меня чуть не до смерти напугал!

Отыскав мою руку, она стиснула ее своей маленькой ладонью как тисками.

Док Пэрриш был грузный человек от сорока трех до сорока девяти лет, с квадратной крепкой челюстью и носом, расплющенным с тех пор, как он сержантом в армии занимался боксом и был чемпионом. Той же крепкой рукой, что достала меня со дна подводной ямы, он передал меня в мамины объятия. У дока Пэрриша были густые брови цвета стали, и в каштановых волосах под полями его непромокаемой шляпы пробивалась седина.

— Шеф Марчетте сказал мне, что в местной школе открыли спортивный зал, — сказал док Пэрриш маме, — там можно разместиться. Туда уже принесли керосиновые лампы и несколько одеял и матрасов. Вода быстро поднимается, и женщины и дети должны идти туда, чтобы укрыться на случай беды.

— Нам тоже нужно туда пойти?

— Думаю, что это будет разумнее всего в данной ситуации. Ни вы, ни Кори тут не сможете ничем помочь, так что лучше вам уйти в безопасное место.

Док Пэрриш снова указал своим фонарем, на этот раз прочь от реки на баскетбольную площадку, превратившуюся в болото, туда, где мы оставили свою машину.

— Туда приезжает грузовик и забирает всех, кто хочет укрыться в спортивном зале. Через несколько минут там как раз должна появиться очередная машина.

— Нужно сказать папе, что мы уезжаем, — он думает, что мы еще здесь, — запротестовал я, потому что шляпа с зеленым пером вес еще не выходила у меня из головы.

— Я ему передам. Уверен, Тому будет спокойней, если он узнает, что оба вы в безопасности, и скажу честно, Ребекка: если дело пойдет так и дальше, то к утру мы сможем из окон ловить рыбу.

Дополнительных приглашений нам не требовалось.

— Моя Бриджит уже там, — сказал доктор Пэрриш. — Поспешите на следующий грузовик. Вот, возьмите.

Док Пэрриш отдал маме свой фонарь, и мы заторопились прочь от разбушевавшейся Текумсы к баскетбольной площадке.

— Держи меня за руку и ни в коем случае не отпускай! — кричала мама, когда речные воды забурлили вокруг нас. Оглянувшись назад, я сумел разобрать только мутные пятна света, двигавшиеся в потемках, и блики на темных струях.

— Смотри лучше под ноги! — снова прикрикнула на меня мама.

Где-то в стороне, там, где должен был бороться с паводком отец, внезапно раздались приглушенные крики, повторявшие хором что-то однообразное. Тогда я еще не знал, в чем было дело, но, как потом оказалось, именно в тот момент волна с пенным гребнем перехлестнула через вершину рукотворной дамбы в самом, как казалось, ее высоком месте, уровень воды мгновенно поднялся, по поверхности пошла пена — и люди неожиданно оказались по локти в бурлившей воде, бешено несшейся вокруг. В луче фонаря среди пены, вспучивавшейся тины, грязи и брызг внезапно блеснула крупная чешуя в коричневых разводах, и кто-то истошно завопил: «Змея!» В следующее мгновение этот человек под напором могучего течения опрокинулся на спину и стал тонуть. Мистер Стэлко, менеджер из «Лирика», постарел на десяток лет, когда, пытаясь найти тонувшего под водой, с испугом обнаружил, что его ладонь легла на скользкое, стремительно несшееся мимо него в вихрях взбесившейся воды гибкое вытянутое тело диаметром не менее бревна. Мистер Стэлко онемел и одновременно испражнился жидким в штаны, но когда он наконец нашел в себе силы исторгнуть из легких крик, чудовищное земноводное уже исчезло, унесенное разливом на улицы Братона.

Где-то рядом с нами раздался женский крик, и мама сказала мне:

— Обожди.

Кто-то приближался к нам с громким плеском, неся высоко над головой масляную лампу. Капли дождя, ударявшие в раскаленное стекло лампы, с шипением превращались в пар. Это была женщина, негритянка.

— Помогите мне, умоляю! — крикнула нам она.

— В чем дело? — торопливо спросила мама и направила фонарь, которым снабдил нас док Пэрриш, прямо в испуганное лицо молодой негритянки с широко распахнутыми в ужасе глазами. Я впервые видел эту женщину, но мама узнала ее:

— Нила Кастиль? Это ты?

— Да, миссис, это я, Нила. А вы кто?

— Ребекка Мэкинсон. Когда-то я читала твоей матери книги.

Должно быть, это было задолго до моего рождения, сообразил я.

— С моим отцом несчастье, миз Ребекка! — запричитала Нила Кастиль. — Должно быть, у него сдало сердце.

— Где он?

— В нашем доме! Вон там!

Нила, вокруг талии которой бурлила вода, указала рукой в темноту.

— Он не может подняться!

— Я поняла, Нила. Успокойся.

Моя мама, воплощение ужаса перед силами природы в человеческом облике, мгновенно и удивительно превращалась в само спокойствие, как только находился кто-то, кого требовалось успокаивать. Это, насколько я понимал, было частью существа любого взрослого, но уразуметь это мальчишке было не дано. В минуты опасности мама могла проявить качества, которых нет и не было в деде Джейберде: храбрость и отвагу.

— Веди нас, Нила, — сказала моя мама молодой негритянке.

Вода уже врывалась в двери домов Братона. Дом Нилы Кастиль, как и большинство других домов в Братоне, представлял собой вытянутую в длину одноэтажную щитовую лачугу. Мы медленно продвигались вслед за Нилой. Вокруг нас бурлила вода. Как только мы вошли в дом, Нила позвала:

— Гэвин! Я вернулась!

В свете масляной лампы Нилы и маминого фонаря мы увидели чернокожего старика, бессильно раскинувшегося в кресле, с ногами по колени в воде. Вокруг плавали газеты и журналы. Худющие руки старика сильно стискивали рубашку на груди возле сердца, его черное, как эбонит, лицо было искажено болью, а глаза были плотно зажмурены. Рядом с креслом, держа старого негра за руку, стоял маленький мальчик, лет семи-восьми, тоже темнокожий.

— Мама, дедушка плачет, — сообщил он Ниле Кастиль.

— Я знаю, Гэвин. Папа, я привела людей. Нила Кастиль поставила лампу на столик, стоявший рядом с креслом.

— Ты слышишь меня, папа?

— О-о-ох-х-х, — застонал старый негр. — На этот раз меня крепко прихватило.

— Сейчас мы поможем вам подняться. Оставаться в доме опасно, нужно выбираться наружу.

— Нет, дорогуша.

Старик покачал головой:

— Ноги… отказали.

— Что же нам делать? — спросила Нила, в ужасе взглянув на мою мать, и я увидел, как в глазах у нее блестят слезы.

Река уже вовсю осваивалась в домике Нилы. Снаружи грохотал гром, и комната то и дело озарялась вспышками молний. Если бы это представление было частью телевизионного шоу, сейчас наступало самое время для рекламы, Но в настоящей жизни нет места паузам.

— Нам нужно инвалидное кресло-каталка, — сказала моя мама. — Где нам его раздобыть?

Нила ответила, что у них кресла-каталки нет, но они несколько раз брали кресло взаймы у соседей и, она почти уверена, оно стоит у них на крыльце.

— Кори, ты остаешься здесь, — сказала мама и вручила мне масляную лампу. Наступил мой черед быть храбрым, хотел я этого или нет. Мама и Нила ушли я унесли с собой фонарь, а я остался в комнате вместе с маленьким мальчиком и беспомощным стариком.

— Я Гэвин Кастиль, — сказал негритенок.

— А я Кори Мэкинсон, — ответил я.

Нелегко заводить знакомство, когда ты стоишь по пояс в бурлящей коричневой воде и мигающий свет жалкой лампы не может разогнать тьму в углах.

— А это мой дедушка, мистер Букер Торнберри, — объяснил мне Гэвин, ни на мгновение не отпуская руки старика. — Ему нездоровится.

— Почему вы не вышли наружу вместе со всеми?

— Потому, паренек, — ответил мне мистер Торнберри, с трудом приподнимая голову, — что это мой дом. Мой дом. И я не испугаюсь какой-то проклятой реки.

— Но все ушли из своих домов, — заметил я. Все, находившиеся в здравом уме, хотел сказать я.

— За всех я не отвечаю, они могут драпать, если им так хочется, — отозвался мистер Торнберри, в котором я почуял то же необъяснимое и непробиваемое упрямство мула, которым отличался мой дед Джейберд, Сказав это, старик скривился от нового приступа боли. Он медленно закрыл и снова открыл свои темные слезящиеся глаза и уставился на меня. Его лицо казалось черепом, таким было оно худым.

— В этом доме умерла моя Рабинэль. Прямо здесь. И я тоже не собираюсь отправляться умирать в больницу к белым людям.

— Но ведь вы т собираетесь умирать? — с тревогой спросил я его.

Казалось, старик несколько секунд обдумывал мой вопрос.

— Я хочу умереть в своем собственном доме, — наконец ответил он.

— Вода вес прибывает, — проговорил я. — Если не поторопиться, то можно утонуть.

Старик осклабился. Потом повернул голову и посмотрел на маленькую черную ручку внука, сжимавшую его ладонь.

— Деда водит меня на мультики! — сообщил мне стоявший уже по горлышко в воде Гэвин, прикованный к большой черной руке. — Обычно мы смотрим «Веселые мелодии».

— Багса Банни, — подхватил старик. — Мы любим ходить на старину Багса Банни и его дружка-заику, что похож на свинью. Верно, внучок?

— Верно, сэр, — отчеканил Гэвин и улыбнулся. — И скоро мы пойдем на мультики опять, верно? Верно, деда?

Мистер Торнберри ничего не ответил. Гэвин не собирался отпускать его руку ни за что.

И тогда я понял, что такое настоящая смелость. Это когда ты любишь кого-то больше самого себя.

Вскоре вернулись мама и Нила Кастиль с креслом-каталкой.

— Тебе просто нужно пересесть в него, папочка, — принялась упрашивать старика Нила. — Мы отвезем тебя туда, куда, говорит миз Ребекка, приезжает грузовик и всех забирает.

Мистер Торнберри глубоко и натужно вздохнул, на несколько секунд задержал вдох и только потом выдохнул.

— Проклятие. — прошептал он. — Старый мотор у старого дурня.

На последнем слове его голос чуть дрогнул.

— Сейчас мы вам поможем, — сказала ему мама. Мистер Торнберри кивнул.

— Ладио, — проговорил он. — Пора смываться, верно? Мама с Нилой пересадили мистера Торнберри в кресло-каталку. Одного этого хватило, чтобы и мама, и Нила Кастиль доняли, что хоть мистер Торнберри и казался с виду состоявшим из одних костей, но в нем было немало весу и катить кресло, в котором он сидел, предстояло против сильного и бурного течения, преодолевая напор. Кроме того, я видел и другое серьезное затруднение — на улице, высоко залитой водой, Гэвину наверняка будет с головой. Течение мгновенно унесет его, словно кукурузный початок. Кто поможет ему удержаться на плаву?

— Сначала мы отвезем твоего отца, Нила, а потом вернемся за мальчиками, — приняла решение мама. — Кори, встаньте с Гэвином вот на этот стол, ты будешь держать лампу.

Столешницу уже омывали волны паводка, но пока на ней можно было стоять, не замочив ног. Я послушно забрался на стол и помог залезть Гэвину. Там мы застыли рядом, я с масляной лампой в руках — два мальчугана на деревянном островке посреди взбесившейся реки.

— Вот так, отлично, — сказала мне мама. — Кори, отсюда ни на шаг. Если ты вздумаешь уйти, не дождавшись меня, то я тебе на заду живого места не оставлю, устрою такую порку, что ты запомнишь на всю жизнь. Понятно?

— Да, мэм.

— Гэвин, мы сейчас вернемся, — напутствовала Нила Кастиль своего сына. — Только отвезем дедушку туда, где ему помогут другие люди. Ты понял меня?

— Да, мэм, — отозвался писклявым голосом Гэвин.

— Ребятишки, слушайтесь своих мам, — подал голос мистер Торнберри. В горле у него что-то хрустело и скрежетало от боли. — Не будете слушаться — я отхожу по попам вас обоих.

— Слушаюсь, сэр, — хором ответили мы с Гэвином. Мне показалось, что мистер Торнберри потерял охоту умирать и решил пожить еще немножко.

Навалившись на ручки, мама и Нила Кастиль, каждая со своей стороны, принялись толкать кресло против потока коричневой жижи, втекавшей в комнату через дверь. Мама, кроме того, еще освещала путь фонарем. Кресло пришлось наклонить назад, и голова мистера Торнберри откинулась на спинку так, что на его тощей шее натянулись все жилы. Я слышал, как мама кряхтит от напряжения.

Медленно, но верно кресло-каталка продвигалась по направлению к двери, где уже заходилась водоворотами река. У деревянных ступеней вода дошла мистеру Торнберри до шеи, ему в лицо то и дело летели брызги.

Мама и Нила Кастиль покатили кресло по улице, и на этот раз течение помогало им толкать их груз. Я никогда не думал о маме как о физически сильном человеке. Думаю, вы и сами знаете, что никогда нельзя узнать, на что человек способен, до тех пор, пока он это сам не докажет.

— Кори? — позвал меня Гэвин, как только мы с ним остались вдвоем.

— Что, Гэвин?

— Я не умею плавать.

Он крепко прижался ко мне. Теперь, когда рядом с Гэвином больше не было дедушки и ему не для кого было храбриться, он задрожал.

— Не беспокойся, — ответил я. — Тебе и не придется никуда плыть.

Я так надеялся.

Мы принялись ждать дальше. Я от души надеялся, что мама и Нила не заставят себя долго ждать. Вода уже заливала мои размокшие ботинки. Я поинтересовался у Гэвина, не знает ли он какой-нибудь подходящей песни, и тот ответил, что как раз знает песню «На макушке старой трубы», которую тут же запел тонким и дрожащим, но не лишенным приятности голоском.

Пение Гэвина — на самом деле больше напоминавшее плач — привлекло чье-то внимание, кто-то отчаянно заплескался в дверном проеме — у меня перехватило от страха дыхание, и я поспешно направил туда фонарь.

В воде бултыхалась небольшая рыжая собака, вся измазанная в грязи. В свете лампы глаза пса дико блеснули. Хрипло дыша, он немедленно поплыл в нашу сторону через комнату, среди журналов, газет и всякой всячины. Дыхание собаки было настолько громким, что отдавалось под сводами комнаты.

— Давай, приятель, я тебя подхвачу! — принялся подбадривать я псину, которая явно выбивалась из сил и нуждалась в помощи. — Держи лампу! — крикнул я Гэвину и отдал ему фонарь.

Через дверь прокатилась новая волна; собака тихонько заскулила, когда вода приподняла и опустила ее. Перекатившись через стол, волна разбилась о стену.

— Давай, приятель, поднатужься! — снова крикнул я и наклонился, чтобы подхватить пса, бившего лапами по воде. Я поймал одну из его передних лап. Собака заглянула в мои глаза, в желтом свете лампы ее вываленный язык казался очень розовым — должно быть, так новообращенный христианин мог взывать к Спасителю.

Я уже поднимал пса за передние лапы, когда почувствовал, как под моими ногами заколебался стол.

Собака в моих руках коротко вздрогнула и замерла.

Одновременно с этим раздался отчетливый хруст.

И все.

Вот так быстро.

Сразу же после этого передняя половина туловища собаки, увлеченная моими руками, вырвалась из воды, ровно половина, без задних лап и хвоста, без всего того, что шло после половины спины; ничего, только ужасный красный срез с болтавшимися лохмотьями мяса, крови и обрывками дымившихся кишок.

Пес коротко всхлипнул. И умолк. Его лапы еще несколько раз дернулись, глаза неумолимо не отпускали моего лица — и эту агонию, которой я был свидетель, я запомнил на всю жизнь.

Я заорал — что в точности я в тот момент кричал, конечно же, не помню — и уронил то, что только что было целой собакой, а теперь стало жутким обрубком, обратно в воду. Останки собаки рухнули вниз, подняв тучу брызг, ушли с глаз под воду и снова всплыли, причем передние лапы по-прежнему пытались грести. Я услышал, как рядом со мной что-то прокричал Гэвин: нтовататаковатаббыыы? — ничего другого я не расслышал. Вокруг трупа собаки, внутренности которой тянулись за ней наподобие страшного хвоста, внезапно забурлила вода, и я увидел, как на поверхности показалось чье-то огромное продолговатое тело.

Существо было покрыто чешуей, формой напоминавшей бриллианты и цветом палую листву: бледно-коричневого, ярко-пурпурного, сочно-золотого и зеленовато-коричневого оттенков. Все цвета реки тоже были здесь: от водоворотов тинной охры до лунно-розового тихих заводей. Я заметил целую поросль мидий, прилепившихся к бокам чудовища, глубокие борозды старых шрамов и несколько застрявших крупных рыболовных крючков, уже заржавевших. Я видел перед собой туловище толщиной не меньше ствола старого дуба, медленно переворачивавшееся в воде и явно получавшее удовольствие от приятного купания. Я был почти парализован этим зрелищем, несмотря на то что рядом вопил от ужаса Гэвин. Я отлично знал, кого вижу перед собой. Хотя мое сердце отчаянно колотилось, я не мог сделать и глотка воздуха. И тогда, и сейчас мне кажется, что Божьей твари прекрасней я никогда не видел и не увижу.

Потом мне вспомнился зазубренный клык, глубоко ушедший в кусок дерева, что показывал мне мистер Скалли. Был ли Мозес красив или нет, но собаку он располосовал надвое в считанные мгновения.

Он явно был голоден. Так быстро, что мое сознание даже не успело это зафиксировать, громадные челюсти разошлись — и в свете лампы блеснули клыки, на один из которых был нанизан старый башмак, а на другой — еще трепетавшая серебристая рыба. С громким сопением пасть Мозеса засосала в себя вместе с потоками бурлящей воды плававшую на поверхности половинку несчастной собаки, после его зев закрылся гораздо более осторожно, чем до этого распахнулся, и знакомо задвигался, словно главный обитатель Текумсы сидел сейчас в «Лирике» и наслаждался лимонным леденцом. На миг я поймал на себе взгляд зеленоватого спокойного рыбьего глаза величиной с бейсбольный мяч, тут же прикрывшегося тонкой полупрозрачной пленкой. Сразу же вслед за этим Гэвин позади меня сорвался со стола и шлепнулся в воду. Лампа, которую он держал, с шипением погасла.

Я и не думал о том, чтобы быть храбрым. Но я и не думал о том, что боюсь.

Я не умею плавать.

Это было все, что вертелось у меня в голове. Обернувшись, я прыгнул со стола туда, куда только что нырнул Гэвин, где расходились круги на месте его падения. Вода была густой от ила и стояла на уровне моих плеч, и это означало, что Гэвину было как раз по ноздри. Он уже вынырнул на поверхность, отчаянно барахтаясь и крича. Когда я схватил его за ремень штанов, он чуть не вырвал мне руку с корнем, потому что решил, что его сцапал Старый Мозес.

— Гэвин! Это я, прекрати рваться! — крикнул я и приподнял его лицо над водой.

— Уг-ыг-уг, — ответил он сквозь вырывавшиеся изо рта пузыри.

Казалось, внутри Гэвина работает машина, высасывавшая остатки топлива из бака.

Позади меня, где-то в насквозь промокшей и темной комнате послышался тихий шум. Словно кто-то поднимался из воды.

Я быстро обернулся. Гэвин икнул и обеими руками схватил меня за шею так, что я едва мог продохнуть.

Я увидел то, что являет собой Старый Мозес — огромный, ужасный, от вида которого захватывало дух, он поднимался из воды как растущее на глазах дерево. У Мозеса была треугольная и плоская, как у змеи, голова, но я все-таки до сих пор уверен, что он был не просто змеем, поскольку впереди на его туловище, прямо под шеей, имелась пара небольших лап с острыми когтями. Я услышал, как хвост Мозеса с громким стуком крепко ударил под водой в стену так, что затрясся весь дом. От того, что Гэвин стискивал мне горло, мое лицо стало наливаться кровью.

Не видя глаз Мозеса, я полагал, что он смотрит на нас, ведь под водой он мог заметить карася в кромешной илистой тьме:

Я чувствовал, как он поднимается над нами, — и ощущение это было подобно виду грозно нависшего над головой острейшего тесака. Мне хотелось верить, что мы с Гэвином не слишком напоминали пару сцепившихся собак.

От Старого Мозеса исходил такой же запах, как от реки в полдень, — он пах болотом, туманом и густотой жизни. Нужно отметить, что рассказы о внушающем суеверный страх обитателе реки сильно преуменьшали его подлинный облик. Я мог гордиться тем, что он явился мне, этим мог похвастать мало кто из смертных. Хотя в тот момент я желал только одного: оказаться где угодно, пусть даже в школе, но только не здесь. По правде сказать, у меня не было времени особенно предаваться размышлениям и копаться в своих желаниях: голова Старого Мозеса качнулась вниз и стала стремительно опускаться к нам с Гэвином, напоминая острие огромной лопаты, и я услышал, как с шипением стали отворяться его челюсти. Попятившись, я крикнул Гэвину, чтобы он сделал то же самое, но тот держал меня мертвой хваткой. На его месте я бы поступил точно так же и ни за что бы не отпустил спасительную опору. Голова Старого Мозеса метнулась к нам. Я отпрянул назад, туда, где оказался узкий коридорчик, о котором я в тот момент и понятия не имел, — и зазубренные зубы вонзились в обе притолоки справа и слева от нас. Неудача взбесила Мозеса. Он попятился, снова бросился за добычей и опять с тем же самым успехом, хотя на этот раз дверной косяк треснул. Гэвин на моей спине плакал, издавая звуки вроде хнык-хнык-хнык, и волны, поднятые неугомонным Мозесом, то и дело заплескивали мне в нос и в рот. Что-то уперлось мне в левое плечо. От неожиданности и ужаса мое сердце чуть не выскочило из груди, а по спине побежали мурашки. Протянув руку, я нащупал в темноте черенок метлы, плававшей среди всякого мусора.

Старый Мозес испустил рык, подобный тому, что издает паровоз, у которого готов взорваться котел. Я увидел, как устрашающая тень его головы начала продвигаться по коридорчику, и вспомнил Тарзана Гордона Скотта, с копьем сражающегося с гигантским питоном. Я схватил метлу, и когда зубы Старого Мозеса снова с треском вгрызлись в косяк, вонзил ее прямо в зияющую разверстую глотку этого пожирателя беззащитных собак.

Уверен, вы отлично знаете, что случается, когда вы надавливаете изнутри пальцем на переднюю стенку своего горла. По всей вероятности, то же самое произошло и с чудовищем. Старый Мозес громогласно рыгнул, причем мук этот напоминал удар обухом топора по большой деревянной бочке. Голова чудища немедленно отдернулась назад, из моих рук вырвало черенок, а сама метла, связанная из кукурузных стеблей, застряла в глотке Мозеса. После этого Старого Мозеса начало рвать — это единственное понятие, которое я могу применить для описания происходившего, и я не преувеличиваю. Я услышал, как потоки отвратительно пахнущей жидкости устремились наружу, а вместе с ними утроба Мозеса начала извергать разнообразные, порой довольно странные, предметы. С десяток рыбин, побольше и поменьше, некоторые еще живые, другие уже полупереваренные и тухлые, пролетели по воздуху и осыпали нас с Гэвином со всех сторон вместе с совершенно непонятного происхождения склизкими кусками, половинками черепашьих панцирей, скорлупками мидий, скользкими камнями, мутью, илом и какими-то костями. Запах стоял такой… в общем, вы представляете. В сто раз хуже, чем бывает, когда ваш школьный товарищ вываливает из желудка свою утреннюю овсянку прямо на парту. Я присел и с головой спрятался под водой, чтобы избежать мерзкого душа. Гэвину, само собой, пришлось сделать то же самое, хотел он того или не хотел. Сидя под водой, я думал о том, что Старому Мозесу стоит поразборчивей относиться к тому, что он соскребает со дна Текумсы.

Вокруг нас бурлила и клокотала вода. Я вынырнул на поверхность за глотком воздуха, и следом за мной появился Гэвин, хрипло хватая ртом воздух и что-то истошно бормоча. Внезапно до меня дошло, что, собственно, происходит, и я заорал. Что давно уже пора было сделать.

— Помогите! — надрывался я. — Кто-нибудь, пожалуйста, помогите нам!

В комнату ворвался луч фонаря, пошарил по воде с плававшей всячиной и ударил мне прямо в лицо.

— Кори! — раздался голос Судного дня от входной двери. — Я велела тебе не сходить с места!

— Гэвин? Гэвин? Где ты?

— Господи Боже мой! — ужаснулась мама. — Чем тут так воняет?

Вода в комнате уже успокоилась. Я догадался, что Старый Мозес решил не препятствовать воссоединению матерей с их сыновьями. Поверхность воды была покрыта странной коричневой маслянистой жижей, в которой плавала дохлая рыба, но мама ни на что не обращала внимания, ее взгляд был прикован ко мне.

— Кори Мэкинсон, ты у меня неделю на стул не сядешь, так я тебя выпорю! — закричала она, когда заметила нас с Гэвином в нашей щели. Вместе с Нилой Кастиль они бросились к нам.

Через мгновение они угодили в лужу содержимого желудка хозяина Текумсы, и по возгласу, который издала моя мама, я понял, что она больше не помышляет о порке.

Вот так мне повезло.