Я вернулся домой.

Ящик с динамитом, снаряженный часовым механизмом и взрывателем — с парой лишних шашек, добавленных щедрой рукой Блэйлока Большое Дуло, — действительно был найден вскоре после того, как я поведал Леди, кто и при каких обстоятельствах являлся мне в снах. Разглядывая снимок в журнале, я, должно быть, накрепко запомнил его, и после истории с горящим крестом, а тем более после ночного свидания в лесу, я подсознательно догадался о том, что скорее всего могло содержаться в ящике. Вот почему я несколько раз сбивал со столика тикающий будильник. Единственным пробелом в этой истории оставалось то, что до своего визита в музей гражданских прав я никогда не видел фотографии девочек-негритянок, погибших во время взрыва в баптистской церкви на 16-й стрит. На этот счет я ничего не смог придумать. Может быть, их фотография тоже была в журнале «Лайф». Но мама выбросила журнал, и сказать что-то наверняка было невозможно.

Леди поняла что к чему, как только я описал ей свои сны-ТУ1 же выступив перед посетителями Центра досуга, она попросила их немедленно заняться поисками деревянного ящика, который может находиться либо в самом Центре, либо в музее гражданских прав, либо на улице где-то поблизости. Поиски продолжались в течение нескольких часов, но совершенно безрезультатно. Потом Леди вспомнила, что мистер Гаррисон служит почтальоном. На улице, прямо перед Центром, на пересечении с Букхарт-стрит, стоял вместительный почтовый ящик. Чарльз Дамаронд подсадил Гэвина, тот просунулся по пояс в ящик, и мы все, собравшиеся вокруг, услышали, как он крикнул: «Нашел! Он тут!» Гэвин не сумел вытащить ящик, потому что тот был очень тяжелый. Вызвали шерифа Марчетте и зефирского почтмейстера мистера Конрада Отмана, который принес с собой ключи от всех почтовых ящиков. По приблизительным подсчетам, в ящике оказалось столько динамита, что им можно было взорвать не только музей гражданских прав, но и весь Центр досуга, а заодно — несколько домов в квартале. Оказывается, за несколько сотен долларов можно было купить очень большой «бум-м».

Мистер Гаррисон, отлично знакомый с расписанием выемки писем из почтовых ящиков, знал, что в ящик никто не сунется до полудня 26 декабря. Мистер Гаррисон установил таймер ровно на 10 часов утра. По словам шерифа Марчетте, бомба была изготовлена по-настоящему профессионально: часовой механизм можно было установить не только на двенадцать часов, но и на сутки и даже на двое суток. Он попросил Леди не разглашать известие о находке, потому что не хотел, чтобы мистер Моултри или мистер Гаррисон что-то прослышали до тех пор, пока с внутренностей ящика не будут сняты отпечатки пальцев. Естественно, что по возвращении домой мы с мамой обо всем рассказали отцу, и тот отлично сыграл свою роль, когда вместе с шерифом Марчетте наведывался в дом мистера Моултри, и тем более тогда, когда появился мистер Гаррисон. Признание мистера Моултри запоздало подтвердило то, что полиция обнаружила по пяти отпечаткам пальцев, замечательно совпавшим с отпечатками мистера Гаррисона. Скоро их обоих препроводили в отделение Федерального бюро расследований в Бирмингеме. С тех пор любое самое безобидное тиканье, пусть даже тостера, в нашем городе безусловно стало ассоциироваться с их именами.

Торжество по случаю открытия музея гражданских прав удалось на славу. Мои кошмары с участием четырех девочек-негритянок закончились. Теперь, если мне захочется повидаться с ними, я знал, куда мне идти.

В последовавшие за Рождеством дни бомба, упавшая на город с реактивного истребителя, и другая бомба, заложенная в почтовом ящике перед музеем гражданских прав в Братоне, оставались главной темой разговоров. Бен, Джонни и я долго спорили о том, боялся ли мистер Лайтфут перерезать проводки бомбы или все это было только ловким представлением. Бен считал, что на месте мистера Лайтфута любой бы испугался, а мы с Джонни считали, что в области механики монтер-негр равнялся Немо Кюрлису в бейсболе; вместо мяча Лайтфут мастерски управлялся со всем механическим, пусть даже с бомбой; глядя на взрывной механизм, он в точности знал, что делает каждую секунду. Кстати, будучи в Бирмингеме, Бен повидал кое-что любопытное. Вместе с родителями он гостил у своего дяди Майлса, клерка в одном из центральных городских банков. Короче говоря, дядя устроил Бену экскурсию в подвал-деньгохранилище. Теперь все, о чем Бен мог говорить, это какой приятный аромат у денег, как красив их Зеленый цвет и какие они миленькие. Он рассказал, что дядя Майлс давал ему подержать пачку из пятидесяти стодолларовых бумажек, от которых у Бена до сих пор покалывает в пальцах. В заключение Бен объявил, что еще не решил, чем будет заниматься в жизни, но одно знает наверняка — его будущее будет вплотную связано с деньгами, с большими-большими деньгами. Слушая Бена, мы почувствовали, как нам не хватает Дэви Рэя, потому что отлично знали, что бы он ответил.

Джонни получил два рождественских подарка, о которых он давно мечтал. Первым был полицейский комплект с номерным значком, с набором для снимания отпечатков пальцев, с наручниками, с порошком, которым посыпается пол и следы от которого светятся под ультрафиолетовым светом, а также специальной записной книжкой полицейского. Вторым подарком был особый деревянный ящичек для коллекций с множеством выдвижных отсеков, в которых так удобно было хранить и кому угодно показывать наконечники для стрел. Джонни уже заполнил все ящички своими лучшими наконечниками, оставив только один-единственный, для особого, идеально гладкого наконечника вождя Пять Раскатов Грома, если только, конечно, тот соблаговолит когда-нибудь вернуть его Джонни.

После событий с бомбой, ловко обезвреженной механиком Лайтфутом, оставались невыясненными некоторые вопросы. Первой их наиболее точно сформулировала мама. На третий день Рождества, под вечер, когда на крыши домов Зефира полил холодный дождь, мама заговорила.

— Том? — спросила она.

Мы все сидели в гостиной и грелись перед пылающим камином. Я читал «Золотые яблоки Солнца», которые с недавних пор невозможно было вырвать у меня даже силой.

— Каким образом мистер Лайтфут оказался в доме у Моултри, вот что я хотела бы узнать? Не думаю, что разминирование бомб — это такая вещь, на что он готов вызваться добровольцем.

Отец ничего не ответил.

Точно так же, как родители зачастую шестым чувством знают настроение своих детей, так и дети точно так же чувствуют своих родителей. Я опустил книгу. Отец спокойно продолжал читать газету.

— Том, так ты не знаешь, кто попросил мистера Лайтфута зайти и спасти Моултри?

Отец откашлялся и прочистил горло.

— Можно сказать, что знаю, — тихо отозвался он.

— И кто же это был?

— Можно сказать… можно сказать, что я приложил к этому руку.

— Ты приложил руку? В чем это выражается? Отец отложил газету; очевидно, он понял, что ничем, кроме правды, от нас ему не отделаться. Ускользнуть ему не удастся.

— Я… съездил к Леди и попросил ее помочь. Мама потрясение замолчала. В окно барабанил дождь, в камине трещало и стреляло полено, но мама молчала, ничего не замечая, словно вокруг повисла тишина. — Я сделал это, потому что решил, что у Дика остался последний шанс. После того что она сделала с патронами в подсумке Большого Дула… в общем, я решил, что, может быть, она сумеет ему помочь. И как оказалось, я был прав. Леди выслушала меня и тут же позвонила Маркусу Лайтфуту. Прямо при мне, пока я был у нее дома.

— Так ты был у Леди дома? Ушам своим не верю! Ты сам пришел к Леди?

— Да, я побывал у нее. Другого выхода-то все равно не было. Она угостила меня чашечкой кофе.

Отец пожал плечами.

— Честно признаться, я ожидал увидеть обгорелые черепа на стенах и пауков «черная вдова» в каждом углу. Но ничего такого я не заметил. Я даже не знал, что она верующая.

— Ты был у Леди в доме, — потрясение повторила мама. — Не могу в это поверить! И это после всех моих уговоров, после того, как ты наотрез оказался, после всех твоих страхов — ты вдруг сам явился к ней!

— Я никогда не боялся Леди, — поправил маму отец. — Просто мне было немного не по себе от мыслей о ней, только и всего.

— И она согласилась помочь Дику Моултри? При том, что знала, что это он подложил бомбу к музею в Братоне?

— Как бы тебе сказать… там все было не так просто, хотя в общих чертах — да, она согласилась почти сразу же, — кивнул отец.

— Не все было просто? — Мама ждала продолжения, но отец замолчал, словно не замечая сделанной ею паузы. — Что ж, мне приятно слышать это, — сказала наконец мама.

— Она заставила меня пообещать, что я вскорости к ней загляну. Она сказала, что одного взгляда на меня достаточно, чтобы сказать, что меня что-то гложет изнутри, не просто гложет, а ест заживо. Она сказала, что для этого даже не нужно было видеть меня, это заметно и в твоем лице, Ребекка, и в лице Кори тоже. Еще она сказала, что утопленник на дне озера Сак-сон не дает нам покоя и что мы все живем под его бременем.

Окончательно отложив газету, отец принялся смотреть в камин.

— Ты, наверное, хочешь знать, что я ей ответил? Во-первых, я понял, что она права. И пообещал прийти к ней завтра в семь часов вечера. Я как раз собирался тебе все рассказать. Хотя, может быть, и не сказал бы ничего, сходил бы один, и все — я еще не решил, когда ты спросила.

— Это все твоя гордость, Том, — раздраженно покачала головой мама. — Ты сделал для Дика Моултри то, что никак не мог сделать для меня. Как же так, Том?

— Не совсем так, Ребекка. Просто я был готов прийти к Леди и пришел. А Дику была нужна помощь. Кроме как к Леди, не к кому было обратиться. Теперь я могу заняться самим собой и тобой с Кори, если это окажется для вас нужным.

Поднявшись из кресла, мама подошла к отцу и встала над ним. Положив руки ему на плечи, она устроила подбородок у него на затылке. Я взглянул на их тени и увидел, что они слились в одну тень. Отец поднял руку и обнял маму за шею. Несколько минут они так стояли, один возле другого, и их сердца согласно бились под треск огня в камине.

Наступил вечер, когда отец должен был ехать к Леди.

Мы подъехали к ее дому без десяти минут семь. Открыл нам, как и в прошлый раз, мистер Дамаронд. Отец без колебаний переступил порог дома Леди; все его страхи улетучились окончательно. К нам вышел Человек-Луна, облаченный в халат и домашние туфли, и немного, из вежливости, поговорил с нами. Мистер Дамаронд приготовил нам кофе с цикорием, по-новоорлеански, как он сказал, и мы отправились пить кофе в гостиную, пока Леди готовилась принять нас.

Свои подозрения, касавшиеся дока Лизандера, я решил пока держать при себе. В глубине души я все не мог поверить в то, что док Лизандер, который был так добр и внимателен к Рибелю, мог оказаться жестоким убийцей. Я составил прочную цепочку из двух попугаев, но в конце этой цепочки не было ни одного звена, которое соединяло бы ее с мистером Лизандером и убийством у озера Саксон, конечно, за исключением зеленого перышка. У меня не было ничего — только догадки. Разве то, что доктор не любит молоко и не спит по ночам, способно сделать его убийцей?

Прежде чем я скажу своим родителям хоть слово, я должен буду запастись куда более весомыми доказательствами.

Нам не пришлось особенно долго дожидаться. Вернулся мистер Дамаронд и пригласил всех пройти вместе с ним, но провел нас он не в спальню Леди, как в прошлый раз, а в комнату по другую сторону холла. Там нас дожидалась сама Леди, сидевшая в кресле с высокой спинкой перед раскладным карточным столиком. На ней не было ничего, что бы подходило к такой ситуации, — ни жреческой мантии вуду, ни волшебной шляпы, обычное строгое серое платье с булавкой у горла в форме танцующего арлекина. Но эта комната определенно была ее приемной, потому что на полу повсюду лежали тростниковые циновки, а в углу в большом глиняном горшке росло кривое деревцо. Выкрашенные бежевой краской стены были чистыми и голыми, без картин, ковров и украшений. Мистер Дамаронд удалился и закрыл за собой дверь, после чего Леди кивнула моему отцу и проговорила:

— Присядьте, Том.

Отец покорно повиновался. Я знал, что он нервничает, потому что, когда он сглотнул, в горле у него отчетливо щелкнуло. Когда, опустив руку, Леди взяла с пола докторе кий саквояж, стоявший возле кресла, отец чуть вздрогнул. Поставив саквояж на стол. Леди раскрыла его.

— Надеюсь, будет не больно? — спросил отец.

— Не знаю. Это от многого зависит.

— Зависит от чего?

— Насколько глубоко в вас сидит истина, — ответила Леди. Она опустила руку в саквояж и достала оттуда что-то, завернутое в кусок ткани. Развернув ткань, она поставила на стол серебряную резную шкатулку и положила рядом колоду карт. Вслед за картами на стол лег листок писчей бумаги. В свете лампы я увидел на бумаге водяные знаки «Нифти»; на бумаге точно такого же сорта я печатал свои рассказы. Вслед за бумагой Леди достала из саквояжа аптекарский пузырек с тремя речными камушками-голышами: одним черным как эбонит, другим — кроваво-красным, третьим — белым с серыми полосками.

— Раскройте правую руку и протяните мне, — сказала она отцу и, когда тот исполнил просьбу, вытряхнула из пузырька речные голыши ему на ладонь. — Теперь потри камни в руке, — велела она отцу.

Услышав такую просьбу, отец нервно улыбнулся, но покорно повиновался.

— Откуда у вас эти камни — случайно, не из живота Старого Мозеса?

— Нет. Это просто камни, я сама подобрала их на берегу Текумсы. Покатайте их в руке. Том, пока они не согреются настолько, что вы перестанете их чувствовать.

— Хорошо, — отозвался отец, и камни зашуршали в его ладони.

Мы с мамой стояли в стороне, чтобы не мешать Леди. Что бы она ни собиралась делать. Я пытался представить, чего следует ожидать, и терялся в догадках. Может, на следующем этапе начнется одна из церемоний с факелами, во время которых голые люди танцуют в кругу и безумно орут? Хотя на это пока не было похоже. Леди принялась тасовать колоду. Судя по тому, как ловко она это делала, я решил, что в свое время она брала уроки у Маверика.

— Расскажите мне о своих снах, Том, — попросила она под монотонный шелест летящих между ее костлявыми пальцами карт: «чит-чит».

Отец с тревогой оглянулся на нас.

— Если вы хотите, чтобы мы были одни, я попрошу их уйти, — сказала Леди, но отец только покачала головой.

— Мне снилось, что я снова и снова вижу, как автомобиль падает в озеро Саксон. После этого я обычно оказываюсь в воде вместе с автомобилем и вижу сквозь стекло одного из окон мертвого человека, который сидит прикованный наручниками к рулю. Его лицо… его просто нет, оно все безжалостно разбито. На его руках блестят браслеты наручников. Его горло жутко перетянуто рояльной струной. Машина погружается в пучину, вода заливает кабину, и вот наконец вода начинает литься прямо в его… — Отец на секунду замолчал. Камешки, которые он продолжал катать в ладони, издавали шуршащий монотонный звук. — В общем, после этого утопленник поворачивается ко мне, и его губы растягиваются в улыбке. На его окровавленном почерневшем лице улыбка выглядит особенно ужасно. А потом он начинает говорить, и голос его звучит глухо и едва различимо… словно грязь клокочет в его горле.

— Что он говорит вам?

— Он говорит мне… он говорит мне: «Пойдем со мной вниз, в темноту».

Лицо отца исказилось от боли. Глядя на него, я тоже страдал.

— Именно это он и говорит мне обычно: «Пойдем со мной вниз, в темноту». Потом он протягивает ко мне руку, ту, на которой нет наручника. Он тянется ко мне, и я отшатываюсь, потому что ни за что на свете я не могу позволить ему прикоснулся ко мне. На этом сон кончается.

— У вас бывают и другие сны?

— Бывают иногда, но этот повторяется особенно часто, и происходящее видится очень четко. Иногда мне кажется, что я различаю доносящуюся откуда-то издалека музыку, словно кто-то играет на пианино или рояле. Иногда мне кажется, я слышу, как кто-то громко кричит, но крик доносится издалека и разобрать слова невозможно. Иногда я словно вижу пару рук: в одной из них рояльная струна, а в другой — бейсбольная бита, обмотанная черной изолентой. В снах бывают и лица, как правило, расплывчатые, будто я вижу их сквозь кровь, которая заливает мне глаза, и голова так кружится, что я едва могу сфокусировать взгляд. Но все-таки чаще всего я вижу во сне падающую в озеро машину.

— Ребекка рассказывала вам, что иногда я тоже вижу во сне обрывки ваших снов? — спросила отца Леди, ни на секунду не прекращая тасовать карты. Звук был гипнотическим: успокаивающим и усыпляющим. — Как и вы, я тоже слышу музыку, рояль или пианино и вижу рояльную струну и бейсбольную биту. Я видела и татуировку, но больше ничего.

Леди тихо улыбнулась.

— Сдается мне, Том, что мы во сне подключаем наши головы к одной и той же розетке, хотя на вашу долю достается большая часть спектакля. Что скажете?

— Говорить вам, потому что вы, как мне кажется, привыкли иметь дело с такими вещами, — ответил отец. — Кто из нас мистик, вы или я?

— Точно, Том, я. По всему выходит, что я. У всех людей, у всех до одного. Том, во сне открывается особое зрение. Все люди, кто больше, кто меньше, во сне видят фрагменты событий не нашего мира. Вышло так, что вы, Том, увидели больше других, потому что оказались ближе всех. Ближе меня, Том.

Вот такие дела.

Отец продолжал катать в ладони камушки. Леди тасовала карты и ждала, что скажет отец.

— Сначала я видел сны, когда только засыпал, примерно посредине ночи, — заговорил он. — Но потом сны начали приходить и наяву. Как-то раз мне мерещилось одно и то же раз за разом — лицо за окном машины и распухшие губы, которые говорят мне: «Пойдем со мной вниз, в темноту». Я слышал его голос наяву. Я не спал, правда! Я слышал, как в горле у него клокочет донная грязь и я… В тот день я подошел очень близко к тому, чтобы откликнуться на его зов, потому что у меня больше не было сил это выносить. А по ночам… по ночам я просто боюсь спать, потому что он может прийти ко мне в любой момент и… и… — Голос отца смолк.

— Чего еще вы боитесь? — попыталась помочь Леди.

— Что он начнет уговаривать меня сделать то, чего он хочет от меня. А ведь он мертв, мертв. Он чего-то от меня хочет.

— Чего же он хочет от вас, Том?

— Думаю, он хочет, чтобы я убил себя, — глухо ответил отец.

Карты в руках Леди замолчали. Рука мамы нашла мою руку и крепко сжала ее.

— Мне кажется, он хочет, чтобы я пришел к озеру и утопился, чтобы я пришел наконец к нему вниз, в темноту, туда, где он ждет меня.

Леди внимательно всмотрелась в лицо отца: в ее изумрудных глазах горел уверенный глубокий свет.

— Зачем же ему убивать вас, Том?

— Не знаю. Может быть, ему одиноко там, внизу. И ему нужна компания.

Отец попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло — губы его не слушались.

— Я хочу, чтобы вы крепко-крепко подумали. Вспомните, Том, те слова, что говорит утопленник, слово в слово?

— Да. Он говорит мне: «Пойдем со мной вниз, в темноту». Он говорит это неразборчиво, потому что в горле у него словно клокочет. Грязь, или кровь, или вода, не знаю… но слова точно такие.

— И больше ничего? Ни имени он не называет, ничего такого?

— Нет, ничего такого.

— Вам не кажется это забавным, Том? — спросила отца Леди.

Отец хмыкнул.

— Знаете, я давно уже не нахожу в этом ничего забавного!

— Дело вот в чем: мертвец получил возможность поговорить с вами — передать послание с того света — и тратит все время на то, чтобы склонить вас, Том, того, кто пытался его сласти, к самоубийству? Почему бы ему, например, не сказать, кто его убил, не назвать имени убийцы?

Отец мигнул. Теперь настала его очередь прекратить катать в ладони камушки.

— Я… я никогда не задумывался об этом.

— Тогда подумайте теперь. У мертвеца появился голос, плохой или хороший, разборчивый или нет, но вы его слышите и понимаете. Почему он не назовет имя убийцы?

— Я не знаю. Не могу сказать. По-моему, ничто не мешает ему это сделать. Это странно. Наверное, если бы он мог, то обязательно назвал бы.

— Назвал бы, — кивнула согласно Леди. — Если бы знал, что разговаривает с вами.

— Не понимаю.

— Может быть, нас трое, подключенных к одной розетке? — сказала ему Леди.

Понимание начало подниматься на лице отца. Точно так же, как и на моем лице и на лице мамы.

— Мертвец разговаривает вовсе не с вами, Том, — проговорила наконец Леди. — Он разговаривает со своим убийцей.

— Вы… хотите сказать, что я…

— Вы видите сны убийцы, Том, точно так же, как я, соответственно, вижу ваши сны. Господи, Том! У вас, должно быть, очень зоркое око, что открывается во сне.

— Значит, он не хочет… чтобы я убил себя за то, что не смог вытащить его из машины?

— Нет, — ответила Леди. — Я в этом уверена. Отец зажал свободной рукой рот. В его глазах заблестели слезы, и я услышал, как мама рядом со мной перевела дух. Отец наклонил голову вперед и взглянул на свои руки. На пол упала одна-единственная слеза.

— Теперь сделаем разрез поглубже, — продолжила Леди. — Это может быть больно, но это боль, приносящая облегчение, верно. Том? Словно вырезать из тела рак.

— Да. — Голос отца звучал хрипло. — Да.

— Если вы неважно себя чувствуете, можете выйти и полчасика погулять, а потом возвращайтесь назад.

Плечи отца задрожали. Непомерная тяжесть покидала его, одна тонна за другой. Он глубоко, с присвистом вдохнул, словно человек, вырвавшийся на поверхность темных вод из невероятной глубины, где пробыл очень долго.

— Со мной все в порядке, — сказал он, но лица не поднял, даже не взглянул на Леди. — Сейчас, через минуту я смогу продолжать.

— Я не тороплюсь, сколько минут нужно, столько и подождем.

Наконец отец поднял лицо и взглянул на Леди. Он по-прежнему оставался тем же человеком, кем был несколько минут назад; его лицо по-прежнему было изрезано морщинами, а острый подбородок выдавался вперед. Но глаза его сияли, в них появился свет молодости, который можно увидеть только у мальчишек. Он был свободен.

— Наверное, вы готовы душу отдать за то, чтобы узнать, кто же на самом деле убийца? — спросила отца Леди. Отец кивнул.

— На том берегу реки у меня есть друзья, немного, зато верные. Доживете до моих лет, Том, — и у вас появятся там друзья, и их будет побольше, чем на этом берегу.

Они видят и знают все, гораздо больше нас, и иногда они говорят об этом мне. Но у них есть одна слабость — они обожают играть со мной в игры, загадывать шарады и прочее. Их хлебом не корми, дай подкинуть мне загадку-другую. Никогда, ни разу в жизни я не получила от них четкого и прямого ответа; всегда ответ был замаскирован, всегда его непросто понять, но я не помню ни одного случая, чтобы обитатели того берега ошиблись и их ответ оказался неверным. Так как вы смотрите на то, Том, что я обращусь к ним по нашему делу?

Леди спросила отца совершенно обыденным тоном, очевидно, говорить о таких вещах ей было привычно.

— Я не возражаю.

— Какие могут быть возражения, Том? Только они одни и знают обо всем всю правду. Вы твердо решили, Том?

— Да, твердо, — после краткого колебания ответил отец. Открыв серебряную резную шкатулку, Леди вытряхнула на стол шесть небольших гладких костей.

— Положите на стол голыши, — приказала она отцу. — Возьмите вот это в правую руку.

Отец брезгливо посмотрел на то, что лежало перед ним на столе.

— Это обязательно? — спросил он.

Леди повременила с ответом. Потом вздохнула и ответила;

— Вовсе нет. Эти кости создают нужное настроение, только и всего.

Быстрым движением руки Леди смахнула со стола кости обратно в серебряную шкатулку и отставила шкатулку в сторону. Потом снова взялась за саквояж. На этот раз на столе появился флакон с прозрачной жидкостью и пластмассовая коробочка с ватными тампонами. Поставив все это между собой и отцом. Леди откупорила бутылочку.

— Оставьте в покое голыши, Том, — сказала она отцу. — И дайте мне указательный палец.

— Зачем?

— Затем, что я об этом прошу.

Отец повиновался. Откупорив пузырек, Леди смочила в нем ОД™ из ватных тампонов, прижав тампон к горлышку и быстро перевернув бутылочку. После чего протерла тампоном кончик указательного пальца отца.

— Это спирт, — объяснила она. — Я купила его у доктора Пэрриша.

Взяв в руку листок бумаги от «Нифти», она положила его ровно в центре стола. После чего развернула нечто, находившееся в куске голубой ткани. Палочку с иголками, на каждом конце»

— Держите палец ровно, — предупредила Леди отца, взяв в руку палочку с иглами.

— Что вы собираетесь делать? Вы хотите уколоть меня этим…

Мгновенно качнувшись вниз, игла на конце палочки впилась в кончик пальца отца, проткнув там кожу, и так же мгновенно отдернулась.

— Оу! — вскрикнул он.

Я тоже вздрогнул, даже почувствовал в кончике указательного пальца боль-фантом. Через несколько ударов сердца в дырочке-ранке, оставленной иглой, появилась капля крови.

— Держите палец так, чтобы кровь стекала на листок бумаги, — сказала Леди отцу. После этого, действуя очень быстро, она протерла спиртом кончик собственного пальца на правой руке и левой резко уколола себя насаженной на палочку иглой. У нее тоже потекла кровь, тоже очень быстро.

— Теперь задавайте свои вопросы, — сказала она. — Проговорите их громко и отчетливо, но не вслух, а про себя. Спрашивайте так, словно вам сразу ответят. Давайте говорите.

— Хорошо, — и еще через несколько секунд:

— Что теперь?

— Какого числа машина упала в озеро Саксон?

— Шестнадцатого марта.

— Капните восемь капель крови в центр листа. Попадать в одно место не обязательно. Восемь капель. Ни больше ни меньше.

Отец сдавил кончик пальца пальцами, и капли крови одна за другой полетели на бумагу. Вслед за отцом Леди добавила на белую бумагу восемь капель своей красной крови.

— Хорошо, что это случилось не тридцать первого, — пробормотал отец. — Возьмите бумагу в левую руку и левой рукой сомните так, чтобы кровь оказалась внутри, — приказала Леди отцу, не обращая внимания на его попытку пошутить.

Отец сделал все так, как она сказала.

— Держите бумагу в левой руке и повторите свои вопросы вслух.

— Кто убил человека, который утонул в машине в озере Саксон?

— Сожмите бумагу крепче, — сказала отцу Леди и зажала свой кровоточивший палец другим тампончиком со спиртом.

— Ваши друзья находятся прямо здесь? — спросил Леди отец, послушно стискивая левой рукой бумажный комок.

— Мы скоро все узнаем, чуточку терпения.

Леди вытянула вперед левую руку, раскрыв ладонь.

— Отдайте бумагу мне.

Как только бумага оказалась на ее ладони, она подняла голову вверх и проговорила, очень серьезно обращаясь к пустоте:

— А теперь не выставляй меня дурой. Вопрос, который ты услышала, очень важный и заслуживает ответа. Я не могу просить тебя не задавать мне загадок, но надеюсь на снисходительность. Нам нужен ответ, который мы могли бы раньше или позже понять.

Леди замолчала и принялась ждать, и ждала, наверное, пятнадцать секунд. Потом бросила скомканный листок бумаги на середину стола.

— Разверните бумагу, Том.

Отец послушно принялся разворачивать листок. Глядя на то, как его дрожащие руки возятся с бумагой, я с колотившимся сердцем думал, что если увижу на листке надпись «доктор Лизандер», то тут же грохнусь в обморок.

Когда листок наконец был развернут и разглажен на столе, мама и я заглянули туда через плечо отца. В самом центре листка имелось большое почти круглое пятно крови и несколько капелек поменьше, кольцом окружавших большое пятно со всех сторон. Я не смог бы разглядеть в этом месиве имя, даже если бы речь шла о моей жизни. Но Леди даже не моргнула глазом. Достав из саквояжа простой карандаш «Текондерога номер 2», она стала водить им по бумаге, играя в «соедини пятнышки».

— Я ничего не вижу, — признался отец.

— Нужно верить, — сказала Леди.

Как завороженный, я следил за тем, как кончик карандаша скользит по бумаге от одного пятнышка крови к другому. За карандашом тянулась длинная дрожащая линия.

И неожиданно я понял, что вижу перед собой цифру «З».

Карандаш продолжал работать, снова выводя кривую, на этот раз другую.

Вторая тройка. Карандаш остановился и оторвался от бумаги, закончив свою работу. Все пятна крови были соединены между собой.

— Вот все, что мы получили, — сказала Леди. — Две тройки.

— Но это не имя, верно? — спросил отец.

— Они снова решили загадать мне загадку, заставить поломать голову. Клянусь, я от всей души желала, чтобы на этот раз они загадали бы нам загадку полегче, но они остались верны себе!

Леди раздраженно отбросила от себя карандаш.

— Что ж, это все, потому что другого не дано, — закончила она.

— И это все? — Отец пососал уколотый палец. — Вы уверены, что разобрались правильно? Откуда вы знали, как соединять пятна крови?

Взгляд, который Леди бросила после этого на отца, невозможно описать словами.

— Две тройки, — повторила она. — Вот и весь ответ. Может, это тридцать три, я не знаю. Теперь мы сами должны догадаться, что это значит. Как только мы поймем, что это, мы узнаем имя убийцы.

— Не знаю никого, у кого бы было по три буквы в имени или фамилии. Или это адрес?

— Не знаю. Все, что я знаю, — это то, что вижу перед собой две тройки.

Леди подтолкнула измятый листок в сторону отца — теперь бумага, предназначением которой было предостеречь его от душевной боли и неприятностей, очевидно, принадлежала ему. — Это все, Том, что я могу сделать. Извините, но дальше я бессильна.

— Я понимаю. — Взяв бумагу со стола, отец поднялся на ноги. — Ничего не попишешь.

Как только это было сказано, Леди сняла маску официальности и снова превратилась в общительную пожилую негритянку. Она сказала, что чувствует запах свежего кофе и шоколадного рулета, который мисс Перл должна была принести из булочной «Бэйк-шоппи». Отец, который уже неизвестно сколько месяцев ел как птичка, съел два больших куска рулета, запив их двумя чашками крепкого густого черного кофе с цикорием. За угощением он беседовал с Человеком-Луной о том знаменитом дне, когда семейство Блэйлоков потерпело поражение в схватке с законом у автостанции «Трэйлвей», и они долго смеялись, вспомнив, какая физиономия была у Большого Дула, когда вместо патронов тот нашел в подсумке глупых зеленых садовых змеек.

Отец приходил в себя прямо на глазах. Его настроение улучшилось, и было видно, что он чувствует себя замечательно. Может быть, даже лучше прежнего.

— Спасибо вам за все, — сказал отец Леди, когда она вышла проводить нас до двери. Мама взяла Леди за руку и поцеловала в черную как эбонит щеку. На прощание Леди взглянула на меня своими зелеными и сияющими, как изумруд, глазами.

— Ты по-прежнему собираешься стать писателем? — спросила она.

— Я еще не решил, — ответил я.

— У писателей одно хорошо — в руках у них всегда полно ключей. За свою жизнь они успевают посетить такое огромное количество миров и побывать в шкуре не одного десятка человек. А если писателю повезет, если он по-настоящему талантлив, то в конце концов ему выпадает шанс жить вечно. Как тебе это нравится, Кори? Тебе хотелось бы жить вечно?

Я подумал об этом. Вечность, так же как и «небеса», содержала в себе понятие невероятной длительности.

— Нет, мэм, — наконец ответил я. — Мне бы в конце концов надоело. Я бы просто устал.

— Ты должен понимать, — сказала она, положив мне руку на плечо, — что на самом деле я веду речь о голосе, словах, произнесенных писателем, — они-то и живут вечно. Даже если и мальчик или мужчина умирают.

Леди наклонилась ко мне, приблизив лицо. Я почувствовал исходившее от нее тепло жизни: в глубине ее тела словно горело неугасимое солнце.

— Тебя будут целовать девушки, много девушек, — прошептала она мне. — Ты тоже будешь целовать девушек. Но это ты должен запомнить навсегда.

Она поцеловала меня в лоб, совсем легко.

— Помни во все следующие лета, полные поцелуев и девушек, что первой тебя поцеловала, — ее старое, но прекрасное лицо улыбнулось, — Леди.

После этого мы отправились домой. Взяв телефонную книгу Зефира и Юнион-Тауна, отец проштудировал все страницы, разглядывая и сравнивая имена, приглядываясь к адресам в поисках заветного «тридцать три». Цифра «тридцать три» встречалась в адресах нескольких частных домов и одного офиса. То были Филип Калдвелл по Риджетон-стрит, 33, Джи. И. Грэйсон по Дирман-стрит, 33, а на Мерчантс-стрит, 33 находился магазин хозяйственных товаров «Крафтс Барн». По словам отца, мистер Грэйсон ходил в одну с нами церковь и ему было не меньше девяноста лет. Что касается мистера Филипа Калдвелла, то, насколько мог припомнить отец, тот служил коммивояжером в компании «Вестерн Авто» в Юнион-Тауне. В «Крафтс Барн» всем заведовала женщина с голубыми волосами по имени Эдна Хазвэй, которую мама немного знала. По маминым словам, было сомнительно, что миссис Хазвэй, дама преклонного возраста, не отваживавшаяся на прогулки по городу в одиночестве, имеет какое-либо отношение в трагедии на озере Саксон. Отец решил нанести визит мистеру Калдвеллу — завтра с утра пораньше, пока мистер Калдвелл не уехал на работу.

Любая, даже самая незначительная тайна всегда и всюду гнала меня из постели. Я был умыт и причесан, не успела стрелка на часах в гостиной указать на цифру «семь», и отец сказал, что я могу составить ему компанию в поездке к мистеру Калдвеллу, если обещаю держать рот на замке, когда он будет разговаривать с хозяином.

По дороге отец сказал, что я должен понимать, что добрососедской политики ради в разговоре с мистером Калдвеллом ему придется кое-где прибегнуть к откровенной выдумке. Я был несколько шокирован, услышав от отца такое признание, но быстро взял себя в руки и запретил себе менять мнение о родителе, так как и сам последнее время прибегал к более чем откровенной лжи, которую в нашем случае можно было назвать «белой». Так или иначе, оправдание у нас имелось.

Дом мистера Калдвелла, сложенный из красного кирпича, находился в четырех кварталах от заправочной станции и был ничем не примечателен. Припарковав пикап у тротуара, мы вылезли из машины. Вслед за отцом я подошел к парадной двери мистера Калдвелла. Отец нажал кнопку звонка, и нам пришлось долго ждать. Наконец дверь открылась, и из-за нее появилась женщина средних лет, с румяными со сна щеками и заспанными глазами. На ней был розовый халат, который она, видимо, накинула, поднявшись с постели.

— Здравствуйте. Прошу прощения, мистер Калдвелл дома? — просил отец женщину.

— Филип! — крикнула женщина, чуть повернув голову внутрь дома. — Фи-и-и-ли-и-ип!

Ее голос напоминал циркулярную пилу, на высоких оборотах вгрызающуюся в толстое бревно.

Через минуту перед нами появился пожилой седовласый мужчина с галстуком-бабочкой, в коричневых брюках и свитере цвета ржавчины.

— Слушаю вас?

— Здрасьте, я Том Мэкинсон. — Отец протянул мужчине руку, которую тот спокойно пожал. — Я слышал, что вы работаете в компании «Вестерн Авто»? Мне это сказал Рик Спаннер, ваш шурин.

— Совершенно верно. Вы знаете Рика?

— Одно время мы работали вместе в «Зеленых лугах». Как у него дела?

— Дела у него пошли в гору после того, как он недавно нашел работу. Другое дело, что для этого ему пришлось переехать в Бирмингем. Не завидую Рику, сам бы я ни за что не согласился жить в большом городе.

— Совершенно с вами согласен. По правде сказать, я устроил перезвон возле вашей двери в такую рань только потому, что и сам недавно потерял работу в молочной.

Отец невесело улыбнулся.

— Теперь я работаю у «Большого Поля».

— Я бывал там. Здоровенный магазин.

— Да, сэр, в точности так. Но поэтому-то мне там и неуютно. Я хотел спросить у вас… э-э-э-э… гм…

Даже несмотря на то, что отец подготовился к вранью, ложь застряла у него в горле.

— В «Вестерн Авто» для меня не найдется, случайно, работы?

— Извините, Том, но, насколько мне известно, нет, не найдется. В прошлом месяце нам пришлось уволить несколько человек, так что сами понимаете.

Мистер Калдвелл нахмурился.

— А почему вы пришли ко мне? Вы могли пойти в контору и спросить там?

Отец пожал плечами.

— Решил сэкономить на бензине, только и всего.

— Все равно советую заглянуть в офис и написать заявление. Никогда не знаешь, что случится завтра. Менеджера по кадрам зовут мистер Эдисон.

— Благодарю вас. Обязательно так и сделаю. Мистер Калдвелл кивнул. Отец сделал шаг от дверей.

— У вас ко мне что-то еще?

Глаза отца внимательно изучали лицо хозяина дома. Мистер Калдвелл в ожидании поднял бровь.

— Нет, — ответил отец; по его голосу я понял, что он не увидел того, на что надеялся. — Благодарю вас, я узнал все, что мне было нужно. Извините, что отнял у вас время.

— Пожалуйста, ничего страшного. Советую вам все-таки заглянуть в офис и написать заявление, мистер Мэкинсон. Мистер Эдисон подошьет его в папку, и при случае у вас может появиться шанс.

— Хорошо. Обязательно.

После того как мы возвратились в машину и уселись на сиденья, отец, запустив мотор, сказал:

— Похоже, с ним мы промахнулись, как ты считаешь?

— Похоже на то, сэр.

Все это время я старался понять, что общего с доком Лизандером могли иметь две тройки, но так и не нашел ни одной зацепки. Сплошная пустота.

Как и в баке у нашего грузовичка.

— Ого! — присвистнул отец, взглянув на стрелку. — Придется причалить к заправке. Согласен, напарник? Он улыбнулся мне, и я ответил ему улыбкой. Мы завернули на стоянку. Мистер Хайрам Уайт, выбравшись из своего храма преклонения радиаторам и ремням передачи, прошаркал к колонке, чтобы накачать нам положенное количество бензина.

— Отличный денек выдался, — проговорил мистер Уайт, поглядывая на небо. Подмораживало; январь рвался войти в свои права словно норовистая лошадка.

— Точно, — отозвался отец, стоя возле грузовичка, прислонившись плечом к дверце.

— Сегодня не собираетесь устраивать стрельбу?

— Нет, вроде ничего такого не намечается. Мистер Уайт осклабился.

— Скажу тебе честно, Том, это было даже лучше, чем по телевизору. Гораздо лучше.

— Слава Богу, что никого не убило.

— Да, хорошо еще, что автобус тогда опоздал, а то бы вся улица была усеяна мертвыми телами.

— Точно как дождь.

— Ты слышал о том, как чудище напало на автобус на Десятом шоссе?

— Само собой. — Отец взглянул на часы.

— Эта зверюга едва не опрокинула автобус с колес, такую-то махину. А за рулем тогда сидел Корнелиус Мак-Грайв, тот, что водит «тридцать третий» вот уже восемь лет подряд. Знаешь его?

— В самом деле. Я сам с ним не знаком.

— Так вот, он мне потом рассказывал, что чудище было здоровенное, что твой бульдозер. А бегает до чего быстро — быстрее косули. Он сказал, что в последний момент пытался свернуть, но оно садануло автобус в борт рогом, да так, что все стекла повылетели. Корн решил, что автобус развалился на куски. После этого случая он стал подумывать о пенсии.

— Да ну?

— Точно.

Наполнив бак, мистер Уайт вытащил носик пистолета из отверстия. Вставив пистолет в держатель, он взял тряпку и вытер с борта нашего грузовика случайно упавшие капли бензина.

— Вчера пришел новый «тридцать третий» взамен разбитого, а я гляжу, за рулем-то снова старина Корн. Никак не может он бросить свой «тридцать третий». Ну и ладно, я вроде как к нему привык. Не люблю, когда что-то меняется. А ты, Том?

— Никогда об этом не задумывался, — ответил отец и расплатился.

— Поезжай осторожней! — крикнул вслед мистер Уайт. Мы уже проехали половину дороги к дому, когда отец наконец сказал:

— Нужно просмотреть телефонную книгу еще раз. Может, я все-таки что-то или кого-то упустил.

Он коротко взглянул на меня, потом снова торопливо перевел взгляд на летевшую под колеса дорогу.

— Выходит, насчет Леди я ошибался, Кори. Она оказалась вполне приличной женщиной.

— Да, сэр.

— Ну и ладно, хорошо, что так все вышло. Теперь, когда я узнал, что этот парень совсем не меня зовет со дна озера, у меня здорово полегчало на душе. А того, кого он на самом деле зовет, можно только пожалеть. Парень, наверное, глаз ночью не смыкает, может, он вообще не спит.

Убийца — «сова», вспомнил я. Все, теперь, кажется, пора.

— Отец? — позвал я. — Мне кажется, я знаю кто…

— Господи помилуй! — внезапно воскликнул отец и так ударил по тормозам, что пикап занесло, и мы выкатились передними колесами на чью-то лужайку. Мотор захлебнулся, затрясся и умолк. — Ты слышал, что только что сказал мистер Уайт, Кори?

Голос отца дрожал от возбуждения. — Он сказал «тридцать третий»! «Тридцать третий номер», вот что он сказал!

— Сэр?

— Автобус «Трэйлвей», разве ты не слышал, Кори? Номер «тридцать три»! Только что он несколько раз повторил это, а я и ухом не повел! Ведь может быть, что Леди говорила нам именно об этих цифрах, верно?

Я почувствовал прилив гордости от того, что отец интересуется моим мнением как по-настоящему равного, но все, что я мог ответить, было:

— Не знаю.

— Корнелиус Мак-Грайв точно не мог быть убийцей. Он даже не местный. Но какая связь между автобусом и человеком, что сбросили в озеро Саксон?

Отец крепко задумался, его руки стиснули рулевое колесо. На крыльце дома появилась женщина с метлой в руках и закричала нам, чтобы мы немедленно убирались, пока она не позвонила шерифу, что мы тут же и сделали.

Развернув грузовик, отец покатил обратно к заправочной, станции. Мистер Уайт вторично появился перед нами на пороге своего шинно-смазочного заведения.

— Неужто уже успели весь бак сжечь? — поинтересовался он.

Но отцу ничего было не нужно, только утолить свое любопытство.

— Когда приедет «тридцать третий»? — торопливо спросил он мистера Уайта, на что тот ответил, что ждать автобус следу, завтра около полудня.

Отец сказал, что обязательно приедет.

Может быть, он ошибся и из этого ничего не выйдет, сказал он за ужином маме, но завтра в полдень он обязательно отправится на заправку, чтобы встретить автобус. Он не надеется увидеть там Корнелиуса Мак-Грайва, но обязательно должен узнать, кого «тридцать третий» доставит в Зефир или же, наоборот, заберет из городка.

На следующий день ровно в полдень вместе с отцом я тоже был возле заправки. Мистер Уайт доводил рассказами, как трудно стало нынче достать хороший «Гоу-Джо», чтобы отмыть от масла и копоти руки, почти невозможно. Отец тронул меня за руку и сказал:

— Вот он идет, Кори. — И вместе с ним мы вышли из тени, где стоял наш пикап, на яркий солнечный свет, чтобы встретить автобус. Автобус «Трэйлвей» под номером «тридцать три», четко выведенным на табличке над ветровым стеклом, даже не притормозил, просто проехал мимо заправки, и все, только раз гуднув гудком — так Мак-Грайв приветствовал мистера Уайта, на что тот в ответ махнул рукой.

Отец смотрел автобусу вслед, пока тот не скрылся в конце улицы за углом. Автобус ушел, оставив тайну цифры «тридцать три» неразгаданной. Однако когда отец повернулся к мистеру Уайту, по тому, как были напряжены его скулы, я понял, что у него появилась четкая цель.

— Автобус опять придет в полдень послезавтра, Хайрам? — спросил отец хозяина заправки.

— В точности так. Том, — ответил тот. — Ровнехонько в полдень, как часы.

Прищурившись, отец поднес к губам и покусал ноготь большого пальца. Я видел, что в голове его идет быстрая и четкая мыслительная работа. Каким образом он собирается оказаться здесь завтра и встретить автобус, если в это самое время он должен будет находиться на работе в «Большом Поле»?

— Хайрам, — спросил снова он, — ты никогда не думал завести себе на заправке помощника?

— Ну… в общем-то, тут особенно…

— Меня устроит доллар в час, — решительно перебил его отец. — Буду качать тебе бензин, приберу и вымету гараж и сделаю все, что ты поручишь. Если наймешь меня на каждый день, это как раз то, что мне нужно. Ну что покажешь, Хайрам, по рукам?

Озадаченно хмыкнув, мистер Уайт оглянулся на свой захламленный гараж.

— Ты как раз напомнил мне, что я давно собирался устроить тут ревизию. Разобрать и пересчитать тормозные колодки, прокладки, шланги для радиаторов и все такое. Мне не помешают пара сильных рук и крепкая спина.

Прямо слова Квазимодо Звонаря. Мистер Уайт протянул руку отцу.

— Если тебе действительно нужна эта работа. Том, считай, что ты ее получил. Если ты не против, то у меня начинают в шесть утра.

— Ровно в шесть буду на месте, — с готовностью отозвался отец, пожимая руку мистера Уайта.

Чего-чего, а решительности моему отцу не занимать.

Послезавтра, ровно в полдень, пунктуальный, как хорошо отрегулированные часы, автобус снова махнул мимо заправки, опять даже не замедлив ход, но мой отец был на посту и его план выполнялся.

В наступивший Новый год мы смотрели по телевизору представление, устроенное на Таймс-сквер. Ровно в полночь в разных концах Зефира в небо запустили шутихи, в церкви забили в колокол, а на улице задудели в охотничьи рога и горны. Наступил 1965 год. За новогодним столом мы съели по пятнистой фасолине, чтобы наступающий год принес нам серебро, по листику салата, чтобы год принес нам золото, а после вкусной еды смотрели по телику футбол до тех пор, пока наши нижние конечности не заболели от долгого сидения. Сидя перед телевизором и краем уха прислушиваясь к реву болельщиков, отец шариковой ручкой выводил на листке блокнота, который держал на колене, бесконечные 33, 33, 33 и 33 — в виде переплетающейся мозаики. Наконец, взмолившись, мама попросила отца отложить блокнот и ручку и расслабиться хотя бы на Новый год. Отец так и сделал, но довольно скоро его рука машинально снова нащупала блокнот. По тому, как мама посматривала на отца, я понял, что его состояние снова ее взволновало: «тридцать три» стало у него новой навязчивой идеей, завладевшей им и изводившей не хуже ночных кошмаров. Время от времени отец видел прежние сны, но теперь он знал, что утопленник зовет на дно вовсе не его, воспринимал сны совершенно по-другому, хотя тоже нелегко. По моему мнению, моему отцу, для того чтобы избавиться от одной навязчивой идеи, пришлось найти взамен другую.

В положенное время я, Бен, Джонни и остальное молодое население Зефира вернулись к учебе. В первый же день мы потрясение обнаружили, что у нас теперь новый учитель. Точнее, учительница по имени мисс Фонтэйн, молоденькая девушка, свежая и милая как весна. Кстати говоря, за окнами зима как следует взялась за дело.

Каждый второй день ровно в полдень отец выходил из дверей маленькой конторы — будь в холод, снег или солнце — и дожидался появления «тридцать третьего» автобуса. Водитель Корнелиус Мак-Грайв теперь узнавал и его тоже и приветственно гудел, не зная, что каждый раз отец встречает его с колотящимся от ожиданий сердцем.

Автобус ни разу не остановился у таблички на остановке. Ни разу никто не захотел сесть в него и уехать из нашего города, ни разу из него не появился незнакомец, которого привело в наши края неизвестное дело. Автобус добирался до угла улицы и исчезал за ним, следуя своим маршрутом.

Когда автобус уходил, отец возвращался в контору заправки, где он по большей части играл с мистером Уайтом в домино. Отец усаживался на скрипучий стул и принимался дожидаться послезавтра, когда «тридцать третий» должен был появиться вновь. Мало ли что могло случиться послезавтра?