Погружаясь, Мэтью переворачивался. Морской конек оказывался то над ним, то под, унося юношу к смерти. В ушах трещала боль. Слышно было, как булькают, вырываясь изо рта, пузыри. Глаза затягивало синим. Мэтью заставлял себя вырываться из пут, связывающих руки, но силы из него частью выбили, а частью они иссякли сами по себе. Пустым сосудом опускался он в удушающее, засасывающее жерло океана.

Бессмысленный приступ паники заставил его задергаться изо всех сил.

Из легких, изо рта вырвалась очередная порция воздуха. Давление в ушах было неумолимо, как ожидающая его судьба. Ревела в голове водяная могила, разверзшаяся поглотить его труп и навеки скрыть от солнца, — а может, это был голос какого-нибудь демона из «Малого ключа Соломона», радующегося гибели христианской души.

Каменный конь Мэтью вдруг наткнулся на что-то с приглушенным водой стуком, приземлился на основание. Спуск прекратился.

Повсюду виднелись только полосы и тени, странные формы — быть может, угловатые камни, обточенные временем и водой. Сердце колотилось, и Мэтью знал, что после следующей потери воздуха страдающие легкие перестанут цепляться за жизнь, океан ворвется в них и закончит работу, начатую Таккерами.

Освободиться он не мог. Не мог вывернуться из петель, привязывающих к каменной лошади. Мэтью понял, что ему пришел конец. Что не отняли у него пороховые бомбы, то заберет холодная синяя глубина.

Кончено, подумал он. Но Боже ты мой, я еще не готов…

Вдруг к нему прижался рот. Губы к губам. В легкие с силой выдохнули воздух. Завертелся перед глазами вихрь черных волос. Кто-то пилил веревку, связывающую руки, по коже царапнуло острым. Кусок стекла, разбитая раковина? Надо продержаться еще момент, одно мгновение, если бы он только мог…

Тело дрожало и дергалось в изнурительной битве с подступающей тьмой. Еще бы мгновение, одно мгновение…

Веревка поддалась, и индеанка освободила ему руки.

Но оставалась веревка, привязывающая тело к статуе. Обернутая вокруг талии. Он схватил ее двумя руками, потянул — она влипла туже насосавшегося крови клеща. Где же узел? Где-то под статуей?

Снова припал к нему рот девушки, делясь дыханием. Острие стало резать веревку на левом боку. Пилит отчаянно, подумал Мэтью, так отчаянно, как он бился с грохочущей наваливающейся темнотой. Юноша глянул вверх — серебристые пузыри рванулись изо рта и ноздрей, потому что он не мог больше сдерживать выдох. Сверху на воду светило солнце. Какая здесь глубина? Тридцать футов, сорок? Ему не выплыть.

Девушка потянула его — веревка достаточно ослабла, чтобы можно было освободиться. Мэтью отчаянно дернулся вверх, но индеанка тянула в другую сторону. Кажется, еще глубже. Да она с ума сошла, пусть она русалка, да ведь он не тритон; но все же девушка тянула настойчиво, обхватив его рукой, побуждая плыть вместе.

Это не конец, подумал он в этом мучительном синем тумане. Мне еще многое надо сделать. Это не конец… но я должен ей верить.

И он отталкивался ногами, помогая ей, и серебряные пузыри вылетали изо рта и носа, — и вот еще три толчка, а индеанка все тянула вниз. Куда-то в неопределенное темное место, какое-то отверстие. Пещера? — подумал он, чуть не упустив последний воздух из легких. Нет, не пещера…

Еще несколько секунд, и вдруг девушка резко поднялась вверх, и голова Мэтью выскочила на поверхность, в солоноватый свежий воздух. Мэтью сделал гигантский вдох, от которого затрясся всем телом, и тут же был наказан рвотными спазмами. Девушка поддерживала его над водой, пока он опорожнял желудок. В синем мраке виднелись камни стены справа и фута на два над головой — камни и балки какого-то потолка. Мэтью поднял обе руки, хватаясь за балку. Дерево размокло и превратилось в губку, но вес человека еще могло держать, и там он повис, мучительно кашляя и дрожа не от холода, а от осознания, что смерть прошла рядом, разминувшись лишь на волосок.

— Боже мой, — прохрипел Мэтью. И добавил, не зная, что еще сказать: — Боже мой!

— Держись, не отпускай, — сказала Штучка, сама уцепившаяся за полусгнившую балку и прижимавшаяся к нему сбоку. — Слышишь?

По-английски она говорила идеально, без малейшего акцента.

— Слышу, — ответил Мэтью голосом, больше похожим на лягушачье кваканье, чем на человеческую речь.

— Дыши, — сказала она.

— Это лишняя… инструкция, — сумел ответить он, хотя дышать приходилось ртом: разбитые ноздри распухли и практически закрылись. В голове гремело, сердце готово было высадить ребра, живот сводило судорогой. Мэтью закрыл глаза. Болезненная слабость стала его новым врагом. Разожмутся пальцы, соскользнешь — и все, конец.

— Будешь жить, — сказала она.

Он кивнул, хотя подумал, что вряд ли поставил бы на это деньги. Глаза открылись, и он снова оглядел обстановку. Не пещера, а… какое-то здание?

— Где мы?

— Город под водой, — ответила Штучка. Черные волосы обрамляли ее лицо синеватой тьмой. — Я нашла его в первый день, как сюда попала.

Мэтью решил, что его перегруженный событиями мозг дает сбой.

— Город? Под водой?

— Да, много домов. В некоторых еще держится воздух. Я сюда часто плаваю.

— Город?

Мэтью все еще не мог сообразить, что случилось. Наверное, Штучка увидела, как он падает с балкона, и разбитым стеклом разрезала его путы.

— Они знают? — Он решил пояснить: — Братья. Они знают?

— Про это место? Нет. Этот город отвалился от острова при землетрясении, много лет назад.

— Землетрясении, — повторил он, снова переходя на попугайскую речь. Это согласуется с дрожью, которая до сих пор ощущается на Маятнике. Голова была будто набита жеваной бумагой. — А кто тебе про него сказал?

— Одна из служанок. Она была ребенком, когда землетрясение случилось.

Мэтью кивнул. Он все еще пребывал в оцепенении, вял и оглушен. Внезапно пришла мысль, как будто раньше он не замечал, что вот это прекрасное создание рядом с ним — совершенно без одежды.

— Кто ты? — требовательно спросила девушка. — Ты не такой, как все они. Ты не из них. Кто ты такой?

— Не могу объяснить, — уклончиво сказал он. — Но когда-то я знал одного храброго ирокеза по имени Он-Тоже-Бежит-Быстро. Он…

— …был на том корабле вместе со мной, — перебила Штучка. — И с Проворным Скалолазом. Откуда ты его знаешь? И что с ним сталось?

— Он вернулся на вашу родину. В свое племя. И он… помог мне в одной важной миссии.

— Он погиб, — сказала она. — Слышу это в твоем голосе.

— Да, он погиб. А тебя звали…

— Я знаю, как меня звали. Это было очень давно.

— Теперь ты досталась этим двоим. И они…

— Не нужно о них сейчас. Но скажу, что не вся я им досталась. У меня всегда есть, куда уйти. Как, например, вот сюда. В этом молчании — я могу думать. Могу быть. — Она перехватила пальцы на балке, потому что они медленно погружались в черную гниль. И договорила голосом тихим и далеким: — Я люблю океан. Этот синий мир. Он со мной говорит. Он меня скрывает. Защищает от всего.

Единственная в мире, наверное, девушка, подумал Мэтью, которая чувствует себя в безопасности на глубине сорока с чем-то футов под водой, высунув голову в тесное пространство в руинах провалившегося города. Но смысл ее слов он понял.

— Я никогда не смогу вернуться. Ни на свою землю, ни к своему народу.

— Почему? Если ты вырвешься отсюда — и от них — то почему нет?

— От них не вырваться. — Сказано было с изрядной долей холодной ярости. — Попробуешь — и они тебя убьют.

Мэтью слабо улыбнулся:

— Но это же не все, на что они способны?

— Они способны на гораздо большее. Я видела, как они делали… страшные вещи. И со мной тоже. Я с ними дралась, но за это мне доставалось. Теперь не дерусь, но мне тоже достается. Им это нравится. Для них это огромное удовольствие.

— Я тебя от них увезу.

— Нет, — ответила она с твердостью камня, который не сдвинуть, — не уведешь. Потому что если бы даже ты мог — а это не так, — мне некуда идти. Кроме чужой кровати в чужой комнате чужого дома, принадлежащего чужому мужчине. Я… как это у вас говорят… предмет спроса. Уже не такой дорогой, как раньше, потому что таких, как я, много перевезли через океан. Но все равно я еще редкость.

В синем полумраке ее лица было не разглядеть, но Мэтью показалось, что это лицо человека, потерявшего способность улыбаться, человека, для которого счастье — тишина и покой в любой возможный момент. Не хотелось даже думать о том, что грубые руки и жадные зубы с ней делают. И не хотелось думать, что повидали ее глаза.

— Я могу тебе помочь, — предложил он.

— Я никогда не смогу вернуться, — повторила она. — Такая, как сейчас — нет.

Это было сказано в индейской манере: констатация факта, точное описание реальности без капли притворства или жалости к себе.

— Ну что ж, — согласился Мэтью.

Но он хорошо себя знал. И знал, что к добру или к худу, но никогда не сдается.

— Пора двигаться вверх, — сказала Штучка. — Сделай несколько глубоких вдохов и будь готов. Для меня это легко, для тебя может оказаться трудно. Я буду держать тебя за руку всю дорогу.

— Спасибо.

Мэтью подумал, что фраза звучит как приглашение на прогулку вдоль Больших доков, но на той прогулке обычно никто не погибает, а здесь эта возможность была совершенно реальна.

— Готов? — спросила она через минуту.

Вот вопрос, который пугает до дрожи, подумал Мэтью. А каков ответ?

— Насколько могу быть, — ответил он, хотя колотящееся сердце громко протестовало.

Штучка протянула руку, он взял ее своей левой рукой.

— Держись рядом, — велела девушка. — Проплывем сейчас через дверь, потом через разбитое окно — и мы снаружи. Осторожнее, там снизу в окне стекла торчат.

— Учту.

Если уж его не зацепило на пути сюда, то и обратно не зацепит. А к девушке он приникнет как можно ближе — насколько позволят приличия.

— Вдох и выдох, — сказала она. Мэтью показалось, что он видит блеск уставленных на него глаз. — Теперь вдох — и задержи его. Как только сделаешь — поплыли.

Мэтью кивнул. Черт возьми, в глубокий же ад он забрался. Чуть не до потери сознания пугало воспоминание о том, как сводило легкие: еще чуть-чуть — и утонул бы. И совсем он не был уверен, что у него хватит силы мышц и силы воли выполнить этот заплыв. В голове стучало, нос ощущался на лице нашлепкой горячей смолы. Сломана, что ли, эта проклятая кость? Ладно, сейчас не время думать о такой ерунде.

Мэтью сделал вдох, затем выдохнул. Было страшно, но Штучка сжала ему руку, и он сделал еще один вдох — глубокий, как можно глубже, задержал его, — и Штучка тут же ушла под воду, увлекая его за собой. Он отпустил руку, державшуюся за балку, и поплыл вместе с индеанкой под музыку пульсирующего в жилах ужаса.

Как они проплывали через дверь, он не заметил, ощутив лишь толчок боли в плечо, которым он зацепил за косяк. Черт побери! — подумал он, продолжая удерживать в легких воздух. А Штучка тянула юношу с потрясающей силой. Это была ее стихия, ее голубой мир. Разбитое окно они уже проплыли? Мэтью точно не знал, потому что видел лишь пятна и полосы. Может, что-то и зацепило его за чулки, хотя в этом он тоже не был уверен. Свет, струящийся сверху, начал становиться ярче — они поднимались из глубины. Мелькнул размытый образ чего-то — возможно, белая статуя морского конька, крепко устроившаяся на покосившейся крыше. Вокруг стояли каменные дома, образующие улицы и переулки. В этой голубой дымке Мэтью показалось, что среди них есть совершенно целые, а есть полностью развалившиеся то ли трудами подводных течений, то ли землетрясением. И больше он уже ничего не мог воспринимать, потому что от боли в легких мутилась голова, а до поверхности еще оставалось около тридцати футов.

Девушка потянула его вверх, крепко держа за руку Вероятно, подъем был быстр. Для Мэтью, который старался сдержать и спазм легких, и наваливающийся на него ужас, это было путешествие из ночи в день. Никогда еще не казалось ему расстояние, которое он легко преодолел бы пешком, таким далеким и страшным.

За десять футов до поверхности он потерял почти весь воздух во взрыве пузырей, что пронеслись мимо него серебристой издевкой. Легкие отчаянно требовали вдоха, но Мэтью, призвав на помощь силу воли и страх смерти, не допустил внутрь себя Атлантику. Пару раз ударив ногами, подлетел к поверхности, прорезал ее лицом — и пенистый шлепок волны чуть не утопил юношу в момент этой победы, но Мэтью распахнул рот и судорожно делал вдох за вдохом, а Штучка обнимала его и держала, не давая уйти вниз.

Он отбросил волосы со лба и стал взбивать воду, бурно дыша всей грудью. Глянул на замок профессора на обрыве — увидел балкон библиотеки на третьем этаже, карниз, где недавно стояла одна из каменных статуй. Братьев Таккеров и след простыл. Если кто кроме Штучки и был свидетелем этого злорадства, то смолчал, потому что нигде не было заметно никакого движения. Обычный солнечный день в раю профессора Фелла.

Волны здесь вздымались и резко налетали на подножье утесов. Отсюда видно было, где от острова отвалилась часть. Вспомнились слова профессора: «Мой отец был здесь губернатором». Вполне вероятно, что отец его действительно губернаторствовал, когда этот город — как бы его ни называли — свалился в море.

— Держись за мной, — сказала Штучка и поплыла к утесам не прямо, а под углом чуть меньше сорока пяти градусов. Мэтью, измотанный, да и вообще не ахти какой пловец, следовал за ней изо всех сил. Тугие ягодицы Штучки прорезали поверхность, а сияние солнца на мокрых ногах превращало сопровождение девушки в приятную обязанность.

Через некоторое время они достигли бухты, защищенной от валов несколькими большими камнями, и Штучка встала в воде по пояс. Мэтью нащупал ногами каменистое дно и осторожно, чтобы не застрять ногой в камнях и ненароком не сломать лодыжку, стал пробираться к берегу. Штучка, хорошо зная местность, понеслась вперед — как истинный всадник авангарда.

Впереди виднелся пляж, укрытый черной галькой. На камне в тени лежала одежда Штучки, аккуратно сложенная, и ее туфли. Пока Штучка поспешно одевалась, Мэтью вышел, шатаясь, из воды и рухнул коленями на крупный серый песок.

— Ты жив и вне опасности, — сказала она ему, застегивая туго прилегающее сиреневое платье.

— Я знаю, — ответил он, не поднимая головы, в которой будто трезвонили обезумевшие колокола. — Я просто… — юноша осекся, задохнувшись. — Я просто проверяю, что жив.

Она оделась, огладила платье. Отброшенные назад черные волосы подчеркивали строгую красоту лица.

— Ты очень смел.

— Правда?

— Можешь не сомневаться.

— В основном, мне кажется, я очень везуч.

— Я думаю, — ответила она, — ты заслужил право прожить еще день.

— Как минимум, — согласился он и с трудом поднялся на ноги.

Черные глаза, полные страдания и тайны, осмотрели его с мокрых ног до головы.

— Ты мне не скажешь, кто ты?

— Я не могу.

— Но ты не из них. Только притворяешься.

— Нет, — согласился он, решив, что она все равно знает. — Не из них.

— Тогда ты здесь не по той причине, что прочие. А почему — я не понимаю. Может быть, лучше не знать?

— Да, — согласился он. — Лучше не знать.

— Ага, — кивнула девушка. Этот жест был весьма красноречивым. Но она все еще держала его своим серьезным взглядом, будто читала не только лицо его, но и душу Потом показала на каменистую тропу, начинавшуюся почти рядом с пляжем и уводящую вверх по обрыву. — Круто и немножко опасно, но другого пути нет.

Круто и опасно, подумал Мэтью. Разве бывает иначе?

Он пошел вслед за нею, и вода хлюпала в его многострадальных ботинках.

Наверху он удивился, что замка не видно отсюда за лесом. И дорога на Темпльтон наверняка где-то рядом пролегала через этот лес. Разумнее всего сейчас было бы вернуться к себе в комнату, рухнуть на кровать, уложить ноющую башку на мягкую подушку и, возможно, приложить компресс к распухшему носу. Но опять же, не всегда он действовал разумно, да и разумные поступки нечасто продвигали дело вперед. До Темпльтона было несколько миль по дороге. Берри там держат в гостинице «Темпльтон-Инн». Пришло время Натану Спейду прогуляться в эту деревню и посмотреть, что там можно разузнать. Одежда на такой жаре тем временем высохнет. А нет — так и нет. Наверняка в Темпльтоне найдется врач, который осмотрит его клюв. А также, быть может, ответит на некоторые вопросы насчет профессора Фелла и подводного города.

— Дом в той стороне, — сказала Штучка.

— Я пока еще не хочу возвращаться, — ответил Мэтью. — Надеюсь, братьям об этом не будет сказано ни слова? Для них я мертв. Хотелось бы сохранить такое положение на какое-то время.

— Я тебя не видела. Даже тени твоей не видела.

Она повернулась и зашагала по привычной тропе через лес, почти сразу скрывший ее.

Мэтью двинулся прочь от обрыва. Дорога должна была появиться прямо впереди, в том направлении, в котором он шел. Непривычными голосами перекликались птицы, солнце светило сквозь зелень листвы и лиан.

Хороший денек, подумал Мэтью, чтобы не стать тенью.