Мамина смерть полностью разбила привычный уклад Изочкиной жизни. Горсовет отказал Павлу Пудовичу в опекунстве. Ему дали понять, что и отъезд девочки из республики исключен, поскольку родственников у нее нигде нет.

Через неделю после праздника 7 Ноября в общежитие приехала на машине комиссия из гороно.

– В детском доме сироту воспитают достойным членом нашего общества, – сказал мужчина с быстрыми глазами, судя по начальственным ноткам в голосе, главный из четверых прибывших. Изочка хотела вмешаться в разговор взрослых и возразить, что она не сирота. Кроме дяди Паши, у нее есть тетя Матрена с Мишей, Наталья Фридриховна с дядей Семеном и другие, но выловить резвый взгляд главного не смогла, а без конца заглядывать чужому человеку в лицо стало неловко.

Ей велели взять с собой только самое необходимое.

– А куклу?

– Дети в детдоме находятся на полном государственном обеспечении, – не очень вразумительно пояснил главный.

Женщина в черном пальто погладила Изочку, как маленькую, по голове, то есть по оленьему капюшону, и мягко упрекнула:

– Зачем плакать? Все хорошо, ты не одна.

– Я и так не…

– Тебе надо готовиться к новой жизни, – перебила женщина, – к встрече с новыми друзьями. Их теперь будет много.

Изочка поспешно вытерла слезы рукавичкой. Для дружбы ей хватило бы соседей, двух-трех человек из класса и Гришки (если он признается, почему избегает ее), но вместо того, чтобы сказать об этом, она спросила:

– Мне разрешат иногда приходить сюда?

– Маму, разумеется, жаль, очень жаль, но что поделаешь, люди смертны, – вздохнул главный, умело избегая Изочкиных глаз, и сделал широкий жест рукой. – Отныне ты вправе считать своей матерью всю нашу большую Родину.

«Он пропустил слово «зато», – подумала Изочка. – «ЗАТО отныне ты вправе считать своей матерью…»

Она поняла, что больше не заплачет при людях из комиссии и говорить ничего не станет, все равно никто ее не слышит. Может, у них принято не отвечать на вопросы, или они притворяются тугими на ухо, потому что не знают ответов, а может, и то и другое.

На проспекте у горсовета шустроглазый и два его сотрудника вышли из машины. С Изочкой осталась женщина в черном пальто. Скоро машина выехала на окраинную дорогу и углубилась в зимний лес.

В лесу было красиво, сосны припудрились снежком, а на густых елочках снег уже лежал, словно пышные песцовые воротники в витринах универмага. Но ехали недолго, до первых домов дачного поселка и длинного забора. Вывеска над воротами извещала: «Детский дом «Радуга». За ними открылся просторный, обсаженный березами двор. В центре двора друг против друга стояли два бревенчатых барака, замкнутые «в головах» массивным зданием с двумя отдельными входами по бокам и красным флагом над крышей.

– Тут живут девочки, тут – мальчики, – показала спутница, – а в общем корпусе, что посередке, находятся спортивный зал, ленинская комната, столовая и остальное.

Машина притормозила у левого крыльца общего корпуса.

«Медпункт», «Библиотека», «Воспитательская», «Директор Л. В. Скрынникова», – прочла Изочка на дверных табличках в коридоре. Легонько подтолкнув ее к приоткрытой двери директорской, провожатая зашла следом и сказала елейным голоском:

– Здравствуйте, Леонарда Владимировна!

Сидя за столом, женщина с мужской прической глянула на посетительниц из-под очков и холодно кивнула:

– Добрый день.

– Доставили вам новенькую. Прошу любить и жаловать – Изольда Готлиб.

На стол, по-домашнему покрытый бело-голубой жаккардовой скатертью, легла папка с документами. Хозяйка кабинета вынула Изочкину амбулаторную тетрадь:

– Изольда, пройди, пожалуйста, в медпункт и передай тетрадь доктору. Скажешь, что новенькая. Оставь свою сумку здесь. После осмотра вернешься, и мы с тобой побеседуем.

Голос у директрисы был низким и шел будто из глубины живота. Изочке почудилась усмешка в том, как было произнесено ее «взрослое» имя.

Все, что приказывал врач, осматривая волосы, зубы, уши и прочее, она выполняла беспрекословно и равнодушно, как механический человек. Врач так же равнодушно пролистал записи о прививках.

– Здорова, – сказал он Леонарде Владимировне, отведя Изочку обратно. – Анализы брали месяц назад в школе во время плановой медицинской проверки. Думаю, нет необходимости в карантине.

Горсоветовской сотрудницы в кабинете уже не было.

– Пока врач тебя обследовал, я ознакомилась с твоей характеристикой, – сообщила Леонарда Владимировна. – Классная руководительница пишет, что девочка ты замкнутая, склонная к упрямству, не инициативная и сторонишься общественной работы. Почему?

Изочка не поняла, о чем именно из перечисленного Татьяной Константиновной спрашивает директриса.

– Почему ты избегаешь школьных поручений? – уточнила Леонарда Владимировна.

– Я не люблю их, – помедлив, соврала Изочка. Не могла же она сказать, что дорожила каждым часом времени, проведенным с мамой. А участвовать, например, в концертах, то есть до запрета директора школы петь патриотические песни, она очень даже любила и не отказалась бы от предложения быть октябрятской вожатой, если б мама не болела.

– Выходит, ты действительно упряма, – задумчиво произнесла директриса. – Или нет?

– Не знаю.

– У тебя были хорошие отношения с классом?

– Обыкновенные.

– Что значит «обыкновенные»?

– Обыкновенные – значит… обыкновенные, – смущенно пожала плечом Изочка.

– У каждого человека есть любимое занятие. Чем любишь заниматься ты?

– Читать книжки.

– И все?

– Люблю смотреть на ледоход, ходить в лес… любила, с мамой. – Изочка почувствовала, что сейчас расплачется, и замолчала.

К счастью, на этом собеседование закончилось. Леонарда Владимировна монументально поднялась. Она оказалась высокая и угловатая, как памятник.

– Очень редко, но бывает, что и взрослые люди ошибаются. Надеюсь, Изольда, ты не упряма, не скрытна, обретешь в нашем доме много друзей, и он станет тебе родным.

Девчачий корпус был длинным, как в общежитии, только печки помещались здесь не в комнатах, а между ними, и выходили топками в увешанный стендами коридор. Из дверей, хихикая и шушукаясь, высовывались девочки, одетые в одинаковые фланелевые платья. Такое же платье выдали Изочке вместе с новой школьной формой, постельным бельем и трикотажной ночной пижамой.

– Вот я вам, хохотушки, – пригрозила красивая и совсем нестрогая на вид воспитательница с «лермонтовским» именем Бэла Юрьевна. Изочка прошла с нею до конца коридора, где они завернули в тесную угловую комнату, белую, как больничная палата. В ней впритык стояли четыре койки с тумбочками и стол.

К Изочке обратились три пары любопытных глаз. Бэла Юрьевна указала на койку изголовьем к боковому окну:

– Располагайся и ничего не бойся. – Улыбнулась девочкам: – А вы помогите нашей новенькой освоиться, хорошо?

Едва воспитательница ушла, девочка с желтыми волосами, заплетенными в «калачики», ткнула пальцем в косицу куклы Аленушки, торчащую из маминой сумки, и воскликнула:

– О-ой, а мы-то, малышки, в куклы играемся!

Девочки засмеялись. Желтоволосая, словно и не думала потешаться над Изочкой, подала ей руку:

– Я – Полина Удверина. А тебя как зовут?

– Изочка… Изольда.

Полина опять развеселилась:

– Ты что – изо льда? Девочки, вот смешно: она изо льда!

– Слушайте, у нас появилась Снегурка!

– Снегурка-малышка! В куклы играет!

Изочка опустила глаза. «Раз-два-три… Меня здесь нет… Не вижу, не слышу…»

– Что ты умеешь делать – петь, танцевать, рисовать? Мы уже к Новому году готовимся.

– Петь умею.

– Ну-ка, спой что-нибудь, – приказала Полина.

– Утро туманное, утро седое, – послушно пропела Изочка дрожащим голосом.

– А так – слабо́? – прервала ее Полина и, открыв рот баранкой, звонко затянула: – Соловей мо-ой, с-о-оловей, голососисты-ый со-о-оловей!

– Здорово, – искренне восхитилась Изочка.

Полина гордо вскинула голову:

– А ты думала! Я лучше всех здесь пою.

– У тебя родственники есть? – спросила Изочку большая плотная девочка, почти взрослая девушка, со светло-русой косой вокруг головы.

– Нет. Только дядя Паша и другие соседи.

– А дядя Паша тебе родной?

– Он тоже сосед…

Противная Полина ввернула:

– Бывший сосед. С этого дня мы твои соседи, поэтому изволь нас слушаться!

– Чего лезете к человеку? – вступилась, заглянув в комнату, старая няня. – И так дитю плохо, а тут еще вы.

– Дитю! – сузив глаза, передразнила Полина. – Ей одной плохо? Она у нас одна сирота, да?

Няня обняла Изочку мягкими руками:

– Не надо гнобить друг дружку, жалеть надо.

Полина обидчиво скосилась на няню:

– Ну и жалейте, а я не буду!

– Заревновала, – засмеялась та. – Дай и тебя обниму.

– И меня, и меня! – закричали девчонки и потеряли к новенькой интерес.

Изочка застелила постель, спрятала сумку в тубочку, Аленушку и мамину деревянную шкатулку – под подушку. Посидела бездумно на койке, – а теперь что делать?

– Обед, обед! – взголосили в коридоре.

– Наконец-то, – вздохнула темненькая большеглазая девочка.

Все, кроме Изочки и няни, засуетились, побежали куда-то.

– И ты иди, а то не достанется, – сказала няня и осуждающе покачала головой. – Эта повариха Молчанова всегда с опозданием…

Двери с обеих сторон коридора с шумом распахивались, и воспитанницы спешили в гардероб. Выяснилось, что спальни тут разные: есть для восьми человек, десяти и даже двенадцати. Изочке повезло попасть в самую маленькую. Свой отсек в гардеробе она с трудом отыскала по пояснению, выведенному поверх зачеркнутого на углу дверцы: «И. Готлеб». Ну вот еще – с ошибкой!

Цигейковая шапка и телогрейка сухо пахли газетной бумагой и перцем – новая одежда почему-то всегда так пахнет. На рукав был пришит ситцевый лоскут ярко-зеленого цвета.

Девочки в синих телогрейках, мальчики – в серых, все с разноцветными лоскутами на рукавах, торопились к правому крыльцу общего корпуса с вывеской «Столовая» под навесом. В противоположной стороне двора густо росли кусты и березы, виднелись какие-то хозяйственные постройки и гора аккуратно сбитого стога в снежном берете.

В фойе Изочку остановила дежурная по столовой «санитарка» с красной повязкой над локтем:

– Покажи руки. Ты их мыла?

– Не мыла, – растерялась Изочка, протягивая ладони. – Я думала, здесь есть рукомойник…

– Нет тута умывалки. Вертайся обратно и вымой.

– Поела уже? – на бегу спросила Полина Удверина.

– Руки мыть иду.

– Вот дуреха! Сказала бы, что мыла!

В начале коридора девчачьего общежития шумела возбужденная толпа.

– Куда прешь! – сердито закричала бритоголовая девочка с лицом как колобок. – Не видишь – очередь!

Расстроенная Изочка разглядывала настенный щит с портретами пионеров-героев и тайком – бойких девочек, а девочки украдкой посматривали на нее.

Добраться до свободного умывальника удалось не скоро, пол кругом уже был залит водой, и мыла не досталось. Здешняя дежурная объяснила, что по бруску хозяйственного мыла выдают жилым корпусам с утра на целый день. Вторая, бритый колобок, бросила на Изочку презрительный взгляд и велела:

– Кто последние, швабры в руки – живо полы подтереть!

Из-под рук ее вывернулась чернявая первоклашка и вприпрыжку поскакала к двери, на ходу вздевая телогрейку. Пришлось Изочке одной вытирать полы.

Полина уже мчалась из столовой в корпус и, увидев Изочку, громко расхохоталась:

– Копуша!

Худая, совсем не похожая на повариху женщина в засаленном переднике проворчала:

– Второго нету, подмели вчистую. Борщ остался и сладкий чай.

Не глядя, плеснула в железную миску свекольно-капустной водицы с картофелинкой на дне. Чай был чуть подсахаренный. Несколько последних ломтей хлеба, показав Изочке язык, рассовал по карманам скуластый мальчишка. Впрочем, голодной она себя не чувствовала, да и дядя Паша успел сунуть ей в сумку тети-Матрениных калачей и кулек ирисок…

От крыльца по всему двору ветвились тропинки, одна сворачивала за столовую, где раздваивалась и вела к побеленным известью дощатым уборным «М» и «Ж». Изочка отправилась к другому краю двора, где располагалось подсобное хозяйство, и обрадовалась: там за березами скрывался коровник. За изгородью жевала сено белая с рыжими подпалинами корова. Просунув руку между жердями, Изочка погладила жесткую коровью холку:

– Хорошая… Вечером я тебе хлебушка принесу…

Корова волооко поглядывала на Изочку и, шумно дыша, подрагивала ухом.

– Я была знакома с такой, как ты. Ее звали Мичээр. Она жила у матушки Майис. Мы с Сэмэнчиком пасли Мичээр летом…

То лето, казалось, было давным-давно, словно Изочка постарела. Поговорив с коровой, она закрыла глаза и несколько секунд постояла в оцепенении. Перед нею разгонялись знакомые дорожки травяного аласа. Побежать бы вот так, с закрытыми глазами к сайылыку и обрывистому берегу Лены. Ни разу бы не споткнулась, помня на летней тропе все выступающие из земли камни, все кустики, растущие вдоль. И теперь бы побежала свободно по снежному лугу, с ликующим сердцем, раскинув руки навстречу ветру. Куда? Она не знала. Не знала, ждал ли ее нескошенный алас у берега Лены, будет ли ждать улица имени Байкалова… Изочка любила свою улицу: магазин через три дома от начала – место встреч местных сплетниц, барачные дворы с кучей разновозрастной ребятни; водоколонку, к которой зимой ходят в калошах, – случалось, что к не замерзающей вокруг луже намертво пристывали подошвы валенок неопытных водоносов… А может, на всей земле для Изочки не осталось места, где бы ее кто-то ждал.

К ночи по корпусу прокатилось: «Отбо-ой!», и горластый коридор заглох. Взрослые строго следили за тишиной, могли наказать за непослушание и разговоры «карцером» – так воспитанницы называли кладовушку рядом с гардеробной, где хранились под замком банки с краской, разные инструменты и ведра. Про этот карцер рассказала Изочке взрослая девочка Галя, староста комнаты. О кладовке ходили жуткие слухи. Когда-то в ней приютили на время бездомную уборщицу, а она вместо благодарности взяла и умерла прямо в кровати.

Изочка переоделась в пижаму и скользнула в резко пахнущий хлоркой холод постели. Девочки тоже легли и затихли. Сквозь щель в двери проступал коридорный свет.

– Эй, Снегурочка! – прошелестела Полина, приподнявшись на локте. – Изольда… или как там тебя!

Изочка решила не откликаться.

– Уснула, что ли?

– Нет.

– Отвечай сразу, если спрашивают, Изо-льда, – зашипела Полина. – Откуда такое имя?

– Из оперы Вагнера «Тристан и Изольда».

– Из оперы?

– Меня папа так назвал. Он любил оперу.

– Я тоже ее люблю, – заявила Полина. – Нас иногда водят в театр. Когда вырасту, я выучусь на оперную актрису и, может быть, спою партию Изольды на сцене… А она – кто?

– Исландская принцесса, колдунья.

Из-за слова «колдунья» Изочка вспомнила дайе Басиля и прикусила кулак, чтобы не заплакать.

– Мы будем звать тебя просто Иза. Или по фамилии.

Изочке не понравилось.

– Меня все зовут Изочкой.

– Будто малышку…

– Я привыкла.

– Леопарда с тобой разговаривала?

– Какая Леопарда?

– Леонарда Владимировна, – прыснула в кулачок Полина. – Здесь все ее так называют, даже взрослые, когда думают, что мы не слышим. Ты с Леопардой осторожней, она хитрая. Любит, чтобы девочки приходили к ней жаловаться друг на друга и воспиталок.

– А Бэлу Юрьевну мы Белочкой зовем, – сказала большеглазая Наташа. – Белочка у нас хорошая…

Полина затрясла плечами от смеха:

– Белки, леопарды – не детдом, а зверинец!

Галя взмолилась:

– Давайте спать!

– Соня-засоня!

– А я сейчас няне скажу, и она Бэлу Юрьевну кликнет, – пригрозила Галя.

– Жалобная книга!

Галя сердито поднялась, распущенные волосы разлетелись, как полы белого плаща. Полина свесилась с койки, смеясь, поймала старосту за край пижамы.

– Все, все, сдаюсь!

– Ладно. До первого обзывания.

Минуту царило спокойствие. И снова стрекочущий шепот:

– Готлиб, у тебя «эти» пришли?

– Кто?

– Кто-кто, – придушенно закатилась Полина. – Красная армия!

– Красная армия? – переспросила Изочка, чувствуя подвох. – Что за армия?

– Месячные, – сказала строгим «докторским» голосом Наташа, и все три девочки, включая засоню Галю, засмеялись.

– Раз не знаешь, значит, не пришли.

– Мы – девушки, а она еще нет!

– Впрямь же мала́я. Дитя-а-а… – зевнула Галя.

– Сколько тебе лет, Готлиб?

– Двенадцатый пошел.

– А нам с Наташкой по тринадцать.

– Галке семнадцать скоро!

– У тебя мама умерла? – внезапно спросила Полина.

Изочка всхлипнула, и комната умолкла.

– Мама, – нежным басом пробормотала во сне взрослая Галя и повернулась на другой бок…

Чтобы не жалеть себя, Изочка попробовала представить какой-нибудь праздник. Но не представлялось. Вспомнились слова из характеристики, составленной Татьяной Константиновной: «…замкнутая, склонная к упрямству, не инициативная». Услышав их утром от «Леопарды», Изочка удивилась, а обиделась только сейчас.

Девочки, ставшие девушками из-за непонятной Красной армии, спали. Разметалась по подушке соломка Полининых желтых волос. Лицо разгладилось, спокойное – не верится, что больше всех кричала и злилась. Примостив под щеку мягкую ладонь, похрапывала староста Галя. Дверной луч выткал серебром красивую полосу на белой макушке. Наташа, с головой укрытая одеялом, лежала как гусеница в коконе…

Изочка слушала усталый скрип и дыхание стен, вобравших в себя бестолковые звуки дня. Вот он и кончился, этот первый недомашний день, чужой и неприятный, большей частью заполненный чужими и неприятными людьми. Под смятенной робостью, окутавшей душу, шевелилось что-то неуловимо знакомое, строптивое – наверное, та самая склонность к упрямству. А ведь сегодня, несмотря на непокорные мысли, Изочка честно старалась жить в коллективе и по коллективным правилам.

Хорошо, что мысли не проступают на лбу. Знай их классная руководительница Татьяна Константиновна, она бы добавила в характеристику кучу возмущенных слов и была бы права. Не на что обижаться…

Изочка все не могла уснуть. Опасалась, что не сумеет привыкнуть к детскому дому на полном государственном обеспечении и Родине-матери.