Дядя Паша вернулся из деревенской командировки в воскресный день и долго не заходил к ним. Изочка слышала его шаги и вздохи за стенкой с самого раннего утра. Но вот хлопнула соседская дверь, и тяжелые шаги приблизились к порогу. Однако и тут дядя Паша все тянул время, шаркал подошвами и вздыхал.

Мария, конечно, тоже услыхала возню и резко распахнула дверь. Дядя Паша успел отшатнуться, и удивленная Изочка заметила, какие умоляющие у него глаза. Он был сильно чем-то расстроен, даже не переоделся в домашнюю гимнастерку. Из-под расстегнутого ворота костюма торчал край белой манишки.

– Плохую весть я привез тебе, Мария.

Дядя Паша грузно опустился на табурет и, помешкав, положил на стол холщовую сумку с гостинцами, которую Мария отправляла с ним для Васильевых.

– Что… что? – шевельнула Мария побелевшими губами и схватилась за спинку кровати, словно боялась упасть.

– Такое дело… – дядя Паша осекся, взглянул на замершую у стола Изочку. – Ох, старый я дурень, – закусил губу, – девочка…

– Доча, выйди, – сказала Мария, села на кровать и затеребила край наволочки.

Изочка послушно вышла. Сквозь обтянутые дерматином доски двери донесся приглушенный голос соседа:

– Кузнец… в тайгу… беда. Жена его за… сгинула в лесу… Полторы недели, как… решили, что далеко… потерялась. Волков нынче много… До сих пор ищут женщину… труп кузнеца нашли… голова разбита вдребез… сволочи! … следы трактора… они и убили… Мальчика родня увезла куда-то в Верхоянье…

Дядя Паша умолк. Не было слышно и обычной болтовни радио. Семен Николаевич иногда стал выключать его, чтобы Наталья Фридриховна, придя со смены, могла отдохнуть спокойно… Изочка прильнула к щели, затаила дыхание и невольно отпрыгнула. Померещилось, что Мария бросила в дверь не криком, а камнем.

– Май-и-ис!!!

Крик пронесся из конца в конец коридора, вернулся, кружа, разбиваясь о стены зеркальным эхом. Выглянула из своей комнаты Наталья Фридриховна, всклокоченная спросонок. Заскрипели, застучали двери, высунулись немногочисленные соседи – хорошо, что большинство на работе…

– Не-е-е-е-е-е-ет!!!

…и незримые, но прочные нити протянулись от матери к дочери – через стены, вихри, сугробы, толпы людей и время. В коротком отрицательном слове, удлиненном яростью давнего противостояния, Изочка почувствовала отчаянную надежду Марии на заблуждение, ошибку, сердцем поняла неспособность примириться с новым крахом трудно восстановленного равновесия. На миг показалось, что страшный крик пробил потолок, вырвался в небо… и оборвался пронзительной тишиной.

– Пойдем, – шепнул Изочке дядя Паша, бочком выскользнув из комнаты.

– Что там? – тоже шепотом спросила Наталья Фридриховна.

Дядя Паша кивнул подбородком на дверь:

– Не знаю, нужно ли, а все-таки зайдите к ней позже…

Мария и к ночи не позвала Изочку. Дядя Паша коротко объяснил, что случилось: старшие Васильевы заблудились в лесу, а пока их ищут, Сэмэнчика забрали к себе родственники.

– Я не все расслышала через дверь, но все поняла, – сказала Изочка.

Дядя Паша смешался и пожал плечами:

– Ну, если так…

Не зажигая света, он курил в темноте папиросу за папиросой. Большой сутулый силуэт с узким нимбом серебряных волос был вписан в раму лунного окна четко, будто вырезанная из черной бумаги картина. В открытую форточку валил сырой осенний воздух, но дым не успевал выветриваться, и у Изочки разболелась голова.

В окне скатилась с неба и упала звездочка. Вспомнилось, как мальчишки на протоке говорили: если звезда падает, это значит, что где-то на земле умирает человек. Изочка немножко поплакала. Научилась уже плакать беззвучно, лицом в подушку. Чужая подушка остро пахла мужским одеколоном и потом.

…Никто не возвращается из туманного яблочного леса с муравчатыми полянами. Где-то там исчез Коля-Оратор. Ушли и не вернулись папа Хаим, пани Ядвига и гномик-нибелунг Аборт Подпольный. Не вернутся дядя Степан и…

Изочка не верила. Это было непостижимо.

– Дядя Паша… Правда, что дядя Степан… умер?

– Ты ведь слышала. – Сосед загасил очередную беломорину.

– А чья сестра смерть?

Он оглянулся на Изочку в темноте:

– Почему ты решила, что она должна быть чьей-то сестрой?

– Раз жалость – сестра любви, то и у смерти, наверное, тоже есть сестра или брат…

– Смерть – сестра?.. Гм-м… Вряд ли… Разве что спутница жизни. И вечная ее противница…

– Я видела на картинке зубастую тетеньку в черном плаще с косой для травы…

– Так люди представляют себе смерть, – вздохнул дядя Паша.

– А как люди представляют себе жизнь?

Он опять прикурил папиросу.

– Даже не знаю, что сказать. Каждый новый год у нас отличается от прожитых лет… Э-э, да что год! Каждый день и час для нас новый. Жизнь – само время, вперед шурует. Ей постоять не прикажешь, некогда ей позировать, поэтому у жизни нет портрета. А смерть приходит однажды и стоит над душой вместе с воспоминанием о каком-нибудь событии, о ком-то, кого умирающий вызвал в памяти в последнюю минуту.

– И все видят зубастую тетеньку с косой? – удивилась Изочка.

– Думаю, хороший человек видит того или ту из любимых людей, кого нет рядом, и эта встреча в радость. А перед человеком с нечистой совестью встает тот, кого он предал. Обманул, погубил… Многие преступники в конце жизни признаются в дурных делах. Тони, моя котомка, а я на берегу… Кто-то пытается оправдать себя, кто-то раскаивается по-настоящему. Может, по таким рассказам и написали портрет смерти.

В голове Изочки промелькнуло сморщенное обезьянье лицо с застывшим упреком в глазах. Несчастный дурачок Коля – вот кто явится к ней напоследок…

– Дядя Паша, а что с умершими делается потом?

– Когда – потом?

– После.

– Ох, девочка ты моя кудрявая… Самому интересно знать, что с людьми случается после смерти. Хоть я и коммунист, и должен быть материалистом, а не хочется верить, будто ничего, кроме праха, от нас не сохраняется. Царь да народ – все в прах пойдет, все равны… Неужто только для удобрения на земле живем? Несправедливо это и неправильно. Чувства, мысли, радость, горе – куда ж они деваются? Но и в рай с адом тоже не верю. Бог, святые, черти с рогами… Нет, не верю. Все как-то непонятно, и сколько бы живой человек ни видел чужих смертей, никогда ему к этому не привыкнуть.

– А вы видели много смертей? – спросила Изочка тихо.

– Кому воевать довелось, все видели. Да и нынче… Если у нас нет войны, это не значит, что ее нигде нет. Война не уходит, она просто перемещается… Ее-то, пожалуй, и можно назвать сестрой смерти. А убийство – брат этих двоих, главный, как его ни назови…

Изочка бессознательно чувствовала, что дядя Паша борется с собой, стараясь не дать воли воспоминаниям. Оконный силуэт ссутулился еще сильнее, точно незримое бремя придавило ему плечи.

– …Помню, лето было в разгаре, и мы вступили в яблоневый сад, весь разгромленный. Аромат яблонь густой, сочный, гнетом в воздухе повис… смертный аромат. А среди деревьев – дети, много детей и воспитательница или няня ихняя в белом халате, молодая совсем… Плоды на земле – кучами, гроздьями. Видно, богатого урожая ждали… Яблоки неспелые, зеленые… и красные – от крови красные, тела с ветками сплелись, косички с бантами… руки, ноги маленькие… Детский сад находился поблизости. Не знаю, почему не эвакуировали. Когда вражьи снаряды в здание палить начали, все побежали в сад… Некуда больше бежать – кругом стрельба… И вот – два сада… убитых… Немцы были хорошо вооружены. У них техника новая – «тигры», «пантеры», самоходки «фердинанд». А у нас что? Винтовки-пятизарядки да автоматы через одного… Все равно нет прощения… Зачем живы остались?..

Изочка догадалась, что сосед не столько ей отвечал, сколько разговаривал сам с собой. Стал закуривать, но руки тряслись и спички ломались. Он замер, пережидая смятение, и чуть позже спичка зажглась. Алые светлячки летали возле невидимых губ, в лунном свете влажно взблескивала щека.

– Я хотела попробовать яблоки, а теперь не хочу, – прошептала Изочка.

– Ты спи, не слушай меня, – опомнился дядя Паша. – Мало ли что я тут вспомню.

– Дядя Паша… а может, матушку найдут?

– Кого?..

– Матушку Майис.

– Может, найдут…

– А если нет, то… Они никогда не приходят обратно из яблочного сада?

– Кто – они?

– Ну, кто туда… ушел…

– Никогда, – вздохнул дядя Паша.

«Никогда, – заплакала Изочка. – Никогда!»

Многократное эхо донесло стон прекрасного убитого голоса. В необъяснимости смерти кулачок Изочкиной жизни трепетал больно и жарко. Беззащитность внешнего мира и неготовность души к недетским страданиям терзали ее. В голове крутились сотни вопросов, не на все из которых, как она теперь понимала, даже взрослые могли ответить. Загорались и гасли у окна огоньки спичек в руках дяди Паши, и так же вспыхивали и меркли в неискушенном Изочкином сознании смутные догадки. Изумляло и удручало ощущение себя крохотным осколком невероятно огромной вселенной. Окружающее виделось слабым, непрочным, – «жидким», словно мудрый ытык еще не коснулся неподготовленной людской массы, не начал свое уверенное движение, ведущее к крепости и форме. Открытие того, что все живое – неудержимое, подобное легкому сну под утро, – может ускользнуть, исчезнуть в любой день от чьего-то насилия, предательства, неумолимого времени, мучительной жалостью заливало душу. Душа страстно желала придать хрупкой человеческой плоти другое, более совершенное качество, – отлить и выковать заново, как поступал в своей кузне дядя Степан с заржавелыми кусками железа.

Глядя в окно на темное небо за дяди-Пашиной сгорбленной спиной, Изочка с жгучей мольбой обращалась к Тому, о чьем существовании если и задумывалась раньше, то без особых сомнений, с ребячьей верой в непререкаемые мамины истины.

– Бог, Ты же есть? Ты же «еси на небесех»?.. Ты же добрый и все можешь сделать, как волшебник?.. Вот я совсем скоро первый раз в жизни пойду в школу. Как мне учиться, если матушку Майис не найдут? Бог, я помню все места в лесу и на горе, где она любит ходить. Сделай, пожалуйста, так, чтобы мы с Марией поехали в деревню и сами поискали, а то Мария без себя меня туда не пускает… А ее не пускает милиция, не знаю почему. Бог, сделай так, чтобы моя Майис была живая! Ладно? И пусть это страшное «никогда» никогда ни с кем не случается…

Изочка собралась с силами, чтобы не заплакать в голос.

– Прости меня, Бог! Я плохая, у меня нечистая совесть, я виновата перед Колей-Оратором… виновата перед Тобой… и все равно прошу – пусть никто больше не умрет! О, Бог, Ты один знаешь, как мне больно!.. Бо-о-ольно…